По ушам скрежещет какой-то царапающий звук, пока я пытаюсь вырваться из цепкой хватки сна. Перед глазами мутно, а голова тяжелая. Даже тело мое практически невозможно отделить от матраса, и я не знаю, почему.

Я несколько раз медленно открываю и закрываю глаза, пока зрение не проясняется достаточно, чтобы различить потолок, а затем я снова пытаюсь сесть.

Но мышцы пресса даже при наличии зрения лучше работать не стали, и мой мозг начинает раздражаться из-за своей неспособности выполнять свою же работу.

Я ворчу и пробую снова, и лишь тогда давление на мой живот ослабевает, позволяя мне сесть… и я гляжу, как крепко спящий Чейз перекатывается на другую сторону кровати.

О-о-о-о. Окей. Значит, мешал мне вес другого человека. Понятно.

К счастью, скребущиеся звуки не прекращаются, совершенно отвлекая меня от этого мужчины в моей постели, обладающего громадным слоновьим хоботом. Вместо того я вскакиваю и бегу к двери, зная источник звука.

Мне несколько трудно принять осуждающий, хмурый взгляд Бенджи, когда я распахиваю дверь, но ради того, чтобы не разбудить Чейза, я тихонечко гоню Бенджи в гостиную, чтобы извиниться.

Ой, и, кстати, я все еще целиком и полностью голая.

– Приветики, Бенджи, – шепчу я, стараясь звучать невозмутимо, несмотря на очевидную абсурдность ситуации. – Как спалось?

Он рывком наклоняет голову набок, вид у него такой же, как у девочки-подростка, которая упирается рукой в бедро. Мне тут же становится дико стыдно.

– Ладно, ладно, я зна-а-аю. Мне очень жаль. Я тебя не впускала для твоего же блага, понимаешь? Иногда то, что хорошо для мамочек, травмирует их деточек.

Он стонет и дергает подбородком в сторону двери. Как мне думается, он разом и отмахивается от меня, и молит выпустить его в туалет, но я в данный момент, напомню вам, абсолютно голенькая. Не думаю, что могу вывести Бенджи на прогулку в таком виде.

– Ладно, дружок, одну секунду. Дай мне прикрыться, ладно? Не думаю, что славные кемперы ООО «Дикая Природа Лос-Анджелеса» заплатили достаточно, чтобы получить полный доступ к этому зрелищу.

Я быстро крадусь обратно в спальню и начинаю обшаривать все еще темную комнату на предмет какой-нибудь одежды. Первое, на что я натыкаюсь, это вчерашняя рубашка Чейза, так что я натягиваю ее через голову и кручусь, высматривая свои трусы.

Я наклоняюсь то тут, то там, практически ползаю по полу, но лишь когда с пустыми руками выныриваю из-под кровати и натыкаюсь на живо разглядывающие меня открытые глаза Чейза, я вспоминаю, что моих вчерашних трусиков больше не существует.

Нет, беспечный, общительный, внимательный, добрый, учтивый мужчина моей мечты… уничтожил их одним-единственным рывком.

Он порвал мои трусики. В клочья. И будь я проклята, если это не было чертовски сексуально.

Божечки, да одна только мысль о том, как горяч он был прошлой ночью, снова заставляет все во мне гудеть.

Он был доминирующим, но мягким. Он был щедрым, но требовательным. Он был сорок пять сантиметров в длину.

Ладно, ну, может, не буквально, но у меня случился серьезный экзистенциальный кризис в мгновения перед тем, как испытать его на себе. В некоем странном смысле, лишь увидев его достоинство впервые, я наконец подумала, что его неспособность распознать свою роль в качестве музы Клайва имеет под собой основания. Потому что я очень сильно обделила его литературную версию.

В любом случае он все-таки влез – к счастью, – и я могу официально сказать, что все мои промашки разрешились счастливой концовкой.

Или, по крайней мере, счастливым исходом. В традиционном построении сюжета впереди еще обычно лежит ухабистая дорожка, прежде чем можно будет сказать, что все наверняка закончилось хорошо.

– Брук, – наконец говорит Чейз со смехом. Смехом, который весьма доходчиво сообщает, что, как бы мне ни хотелось полагать, что мои внутренние монологи проходят в некоем ином пространственно-временном континууме, где время идет быстрее, на самом деле это не так.

И он все это время сидел и смотрел на мою практически голую, застывшую на корточках задницу.

Я утыкаюсь лицом в ладони на краю постели, прямо возле его груди, и стону.

– О, боже, я сейчас очень нелепо себя веду, да?

– Как ни странно, такого ощущения вроде бы нет. Кажется, я к тебе привыкаю, – дразнится он. В ответ я шлепаю его по груди, а он хватает меня за запястье. Из моих легких выходит весь воздух, когда он запускает вторую руку в волосы у меня на затылке и притягивает мои губы к своим, чтобы поцеловать.

От этого разом застывает время и содрогается земля, и я вдруг чувствую, как мои плечи покидает все то напряжение, которое в них, оказывается, было.

– Доброе утро, – шепчет он, поцеловав прямо в край моих губ.

Я киваю, отчего наши лбы слегка ударяются друг о друга.

– Доброе утро.

Бенджи гавкает возле двери, чуть ли не скрещивая ноги, и я снова вскакиваю, принимаясь метаться.

– Прости, – говорю я своему псу, прежде чем вновь повернуться к Чейзу и повторить эту мысль. – Прости!

Он смеется и отодвигает меня, вставая на ноги. Он все еще обнажен, и мои глаза чуть ли не вылезают из орбит от этой картины. Он это замечает и разворачивает меня в сторону Бенджи, толкая в спину.

– Ступай. Выведи Бенджи, а я начну готовить все к дороге.

Я трижды киваю, не сходя с места. Тогда уже Чейз поднимает меня, переносит поверх кровати и ставит возле двери, снова смеясь и похлопывая по ягодицам.

– Ступай.

Я наконец подчиняюсь приказам, на всякий случай подхватываю поводок Бенджи со столешницы, а затем вывожу его за дверь, любуясь хмурой миной на его красивой морде.

Спустившись по лестнице, он бегом бросается к траве на другой стороне площадки, возле одинокого дерева, и тут же задирает лапу. Он писает так, как писала я в день нападения белки, и при виде этого меня вновь начинает грызть вина.

Бедняга. Я должна как-то это ему возместить. Он такой молодчина, что все это время меня терпит.

Когда он возвращается ко мне, стоящей возле двери, я не даю ему забраться по ступенькам и мотаю головой в сторону стола для пикников. Он смотрит на него, потом опять на меня, а затем просто продолжает стоять.

Я вздыхаю, прежде чем пойти вперед и усесться на скамейку, достаточно натянув рубашку Чейза на свою голую задницу, чтобы не посадить никакую занозу в чувствительное место.

Бенджи неохотно следует за мной, после чего запрыгивает ко мне на скамейку и усаживается рядом.

Я глажу его по голове, раздумывая, как бы подвести к хорошим новостям.

– Слушай, я знаю, что ты на меня сердишься. Я понимаю. Ты и должен на меня сердиться. Но ты мой лучший друг, и я не могу позволить этой ссоре затянуться. Мне нужна твоя поддержка. Не знаю, что буду без тебя делать – разве что с ума сойду. Потому что я знаю, что иногда бываю эгоцентричной, а иногда ухожу в свои мысли, и я знаю, что это по отношению к тебе несправедливо.

Я вздыхаю, а Бенджи выглядит растерянным. Я его не виню, учитывая, насколько вменяемо я сейчас звучу. Но ничего поделать не могу. Мысли у меня все в кучку.

Может, будет лучше, если я сразу перейду к делу.

– Ну так вот. Ты помнишь тот день, когда мы были в парке, и я вроде как ушла в свои мысли, и мы упустили девушку твоей мечты? – спрашиваю я его.

Он не кивает, но я вполне уверена, что он меня понимает.

– Ну, я пыталась это тебе компенсировать, пока мы были в туре, и я искала ее и ее владельца. И, ну… я их нашла. Или кто-то в интернете их нашел. Не важно. Суть в том, что когда мы вернемся в Нью-Йорк, мы с ними встретимся, я договорилась, и у тебя будет свидание!

Бенджи виляет хвостом, подскакивая и тыча лапой мое плечо, прежде чем облизать мне лицо. Я точно не уверена, но, кажется, он рад.

Чейз выходит из двери и спускается по лесенке, однако заметив разворачивающуюся между нами сцену, он лишь улыбается и подмигивает, прежде чем взяться за дело по сборам и подготовке кемпера к дороге.

Я все еще не могу поверить, что этот мужчина настолько внимателен – настолько, что даже распознает особый момент между мной и моей собакой, принимает это и не перебивает, – но я все равно ему благодарна.

В ту же минуту я начинаю придумывать способы отплатить ему в течение следующих нескольких дней, что мы проведем в пути. Мы много времени будем в дороге, и ему придется много времени просидеть за рулем. Меньшее, что я могу, это проследить за тем, чтобы он получал столько развлечений, сколько вообще возможно.