Четверг, 1-е июня

Я нахожусь в роскошном номере лос-анджелесского отеля, окруженная десятью другими женщинами, которые пришли помочь мне подготовиться к большой премьере «Братьев-Теней». Вот же, вот же черт.

Не стоит и говорить, что я нервничаю, и моя нынешняя нерешительность наглядно это демонстрирует.

Я снова беру в руки обе бутылочки с лаком для ногтей и внимательно их разглядываю, поджав губы не хуже, чем Миранда Пристли [62].

Это важное решение, хотя я вполне уверена, что оно не должно быть таким уж запредельно важным, а маникюрша едва удерживается от того, чтобы не закатить глаза. Я это чувствую.

– Клянусь, я обычно не такая бесячая. Правда. Я просто никак не могу решить, что будет лучше смотреться на красной ковровой дорожке, потому что никогда не бывала на красной ковровой дорожке, да и вообще на каком-либо полу красного оттенка, понимаете?

Хмурая Бекки тает, после чего с легкостью забирает один пузырек из моей руки и подносит его к моему носу.

– Вот этот.

Я облегченно киваю.

– Храни вас бог, Бекки. Храни вас бог.

Она принимается наносить бледно-розовый цвет, в то время как другая женщина начинает работать над моими волосами. В углу комнаты красивая блондинка отпаривает мое платье, поднося его к свету, льющемуся из отельного окна, чтобы убедиться, что разгладила все складочки на тонкой шелковой ткани.

Я одновременно и благодарна, и чувствую себя совершенно не в своей тарелке. И мне так сильно хочется, чтобы рядом со мной сейчас кто-нибудь был, дабы не пришлось проходить через все это одной.

И минуты не проходит после этой мысли, как в дверь номера отеля тихонько стучатся и еще одна женщина открывает ее перед Чейзом. Он входит внутрь с широкой улыбкой и букетом светло-розовых роз в руке.

Каждая моя клеточка тает.

Я не видела его с тех самых пор, как прошлым вечером ушла на ужин с исполнительным директором Нетфликс и несколькими важными продюсерами, и я бы соврала, если бы сказала, что не скучала по нему как ненормальная.

Этот парень ровно такой особенный, каким я его прописала, да даже еще больше. По правде говоря, я не вполне уверена, что заслуживаю испытать на себе все то, что он может мне предложить.

Ну, то есть, если уж копнуть поглубже, то я все еще ему вру.

Не со злым умыслом и ненамеренно. Но когда он подходит ко мне с улыбкой, захватывающей его глаза, и кладет розы на пустой стул рядом со мной, я понимаю, что он не заслуживает лжи.

Возможно, не будь с нами всех этих людей, я бы рассказала ему все прямо сейчас. Если же я сделаю это прилюдно, то, боюсь, признание обернется катастрофой.

– Доброе утро, Брук, – здоровается он и протягивает руку, чтобы нежно сжать мое плечо. – Сегодня большой день, а ты уже выглядишь прекрасно. Волнуешься?

Я улыбаюсь, пожимая плечами, а Бенджи фыркает, выражая собственное мнение по этому вопросу. Он был всему свидетелем. Я же могу лишь признать:

– Возможно, я слегка вела себя как ненормальная.

Ответная улыбка Чейза такая умиротворяющая.

– Иного я бы и не хотел.

– Все в порядке вещей, да?

– Это ведь ты, – шепчет он, и поклонение в его голосе настолько очевидно, что даже маникюрша приподнимает брови. Я изо всех сил стараюсь игнорировать чувство уязвимости.

Некоторое время он смотрит на меня пронзительным взглядом, а затем один раз кивает – просто решительно дергает подбородком.

– Ну, ладно. Оставлю тебя пока что. Но сегодня вечером увидимся. Я буду с тобой в машине по пути на красную ковровую дорожку, ладно?

Боже. Я так хочу, чтобы он остался.

– А сейчас куда ты идешь? – спрашиваю я, и отчаяния в моем голосе столько, что не заметить невозможно.

Чейз улыбается, а Бенджи переходит со своего места возле дивана к моим ногам, на всякий случай.

– Поработать над Клайвом и Ривер.

У меня снова перехватывает дыхание из-за ощущения, что посреди горла застряла ложь.

– А потом буду готовиться к твоему важному вечеру, – добавляет он, чуть подмигнув.

Я могу лишь кивнуть.

Чейз прикусывает губу, качая головой, а затем снова протягивает руку, чтобы сжать мое плечо.

– Не могу дождаться нашей вечерней встречи.

Ох, Чейз Доусон. Не могу дождаться встречи – это преуменьшение.

Фотографы жестами показывают, чтобы я и Чейз приобняли друг друга. Мы колеблемся пару секунд, перебрасываясь взглядами, а затем повинуемся.

Это разом неловко и мило, и я очень признательна, что кто-то сейчас чувствует себя не в своей тарелке точно так же, как и я сама. Хотя, оказавшись вблизи, Чейз обхватывает меня теплой рукой и прижимает к своему боку. Его отутюженный смокинг пошит из роскошной ткани, и я чувствую это сквозь вырез на своем лавандовом шелковом платье. И еще теплую гладкую ладонь с длинными пальцами.

По мере того, как вечер продолжается, дистанция между нами сокращается.

Когда мы только ступили на красную ковровую дорожку, Чейз по большей части держался позади, улыбаясь, когда я на него оглядывалась не в силах поверить, в какой же цирк угодила.

Сегодня я была на красной ковровой дорожке.

Я, Брук Бейкер, на чертовой красной ковровой дорожке посреди лос-анджелесской премьеры «Братьев-Теней».

Рядом со мной проходили известные актеры, некоторые даже время от времени останавливались и просили с ними сфотографироваться.

Фотографы мне кричали, а несколько интервьюеров на дорожке останавливали меня и задавали вопросы. Это казалось таким нереальным.

Самым похожим на сон, пожалуй, был тот момент, когда я увидела, как мои родные Братья-Тени оживали на большом экране. Мне едва удалось просидеть весь показ, не разрыдавшись в голос.

К счастью, рядом со мной все это время были двое лучших мужчин, о которых только может мечтать девушка. Бенджи спокойно сидел возле моих ног, а Чейз держал меня за руку, пока две очень ощутимые слезинки прорезали речные русла по моим густо накрашенным щекам, но мне было плевать.

Это весомо, черт побери, и впервые с того момента, как подписала контракт, я позволила себе это почувствовать. Я забыла про свой макияж и лавандовое платье, которое выбрала потому, что Чейзу нравится этот цвет на мне.

Я не переживала из-за того, что кто-то может увидеть мои слезы.

Я просто позволила себе упиваться этим моментом.

Ну, то есть я написала книгу, которую они превратили в сериал. Какая-то сельская девчонка из Нигде, штат Огайо, реализовала большущую чертову мечту. И сегодня, в полночь по тихоокеанскому времени, его выпустят онлайн по всему миру, чтобы все люди могли его посмотреть.

Каждый раз думая об этом с той самой секунды, как в кинотеатре покатились слезы, я начинаю дрожать.

Я сделала это. Как Сэмми и говорила, я и правда сделала это.

Мы с Чейзом улыбаемся перед камерами еще несколько раз, прежде чем отойти от толпы и сойти с красной ковровой дорожки. Затем мы забираемся в ожидающую машину, которая готова увезти нас прочь от голливудского блеска и глянца обратно к дому на колесах, стоящему как раз за чертой города.

Луна полная, а звезды крупные, и у меня в глазах возникают большие сердечки, когда Чейз придвигается ко мне поближе.

Он молча берет мою ладонь в свою и крепко держит ее, ведя большим пальцем по изгибам. Я делаю глубокий вдох в этой тишине, а Бенджи смотрит на меня с дальнего конца лимузина.

– Ты когда-либо… – начинает спрашивать Чейз в царящей в машине тишине, прежде чем одернуть себя. Он качает головой, но, очевидно, этого недостаточно, чтобы в ней прояснилось. – Ты когда-либо воображала, каково быть Клайвом и Ривер?

Его глаза ищут мои, как будто в них может найтись ответ на его вопрос, но по неизбывной тоске на его лице я понимаю, что его там нет.

О боже, если бы это было так просто…

Каждый день, что я провожу с этим мужчиной, работая над персонажами, которых я списала с нас, моя вина становится чуточку тяжелее. Моя совесть напоминает мне, что она никуда не делась, не уехала, понимаете ли, в Сибирь на шестимесячный хиатус, как бы мне того ни хотелось.

И пускай я весьма признательна за то, что материнская плата в моей душе еще не поджарилась, рассыпавшись в пыль, я понятия не имею, как объяснить ему всю эту катастрофу, – и мне не думается, что Чейз был бы готов это услышать.

Не так-то легко принять, что о тебе написали целый роман без твоего ведома. Что кто-то изучил тебя настолько дотошно, что создал целый мир, вращающийся вокруг тебя.

Ох. Это нехорошо. Я знаю, что это нехорошо. Но меня буквально тошнит от мысли, что придется испытать на себе эффект применения сыворотки правды. Что скажет Чейз? Что он подумает? Поведет ли он автодом прямиком к ближайшей психушке?

Вместо того, чтобы обнародовать секреты моего сердца, я придерживаюсь самой поверхности истины. Все взаправду. Все вживую. Но так я не оказываюсь распорота настежь, не имея страховки в виде хирурга, который мог бы зашить меня обратно.

– Да. Воображала.

Святой милосердный Иисус, уж я ли не воображала, Чейз Доусон.

Он сглатывает и кивает, и не успевает пройти и секунда, как его внимание смещается с моих глаз на губы.

Мое сердце дико колотится, и я ежусь под его напряженным взглядом и молю себя быть начеку. Бенджи приподнимает голову со своего места в передней части лимузина, но я каждым клочком своих несуществующих суперсил телепатически велю ему еще немножечко посидеть на месте. Самой женственной части меня нужен этот момент – почувствовать себя сексуальной, живой и взрослой. Истина состоит в том, что я ни в один момент своей жизни так не жаждала мужских прикосновений, как жажду прикосновений Чейза.

Даже в ту ночь, когда потеряла девственность. Даже в ту ночь, когда вышла замуж за Джейми.

Никогда.

Перед глазами начинает клубиться туман, и Бенджи перестает сидеть в стороне. Я чувствую его тело, настойчиво жмущееся к моим ногам, но Чейз не отодвигается. Он не идет на попятную, он не медлит. В один миг я нахожусь на грани обморока, а в другой его губы ложатся на мои.

Губы. Чейза. Доусона.

Часть тела, которой я прежде посвятила целый сонет. Да, правда. Да, я знаю, что я жалкая. Да, я его сожгла.

Шока от спешности его действий достаточно, чтобы мое сердце как от разряда дефибриллятора вернулось в нормальный ритм и туман в голове магическим образом исчез. Мои ощущения кристально ясны и отчетливы, а желудок будто готов воспарить до луны.

В это мгновение я себя нашла.

Свою уверенность, любовь к самой себе – и то, и другое пламенно обновляется. Я заслуживаю этой кульминации моих фантазий. Я заслуживаю чувствовать тепло его губ на своих. Я заслуживаю…

Мои конечности прошибает током, когда Чейз вдруг отстраняется так резко, что это кажется жестоким, и отодвигает меня, придерживая за локти. В моем горле больше нет ощущений тепла и правильности – вместо того в нем сухо и пусто.

Я не могу говорить, не могу пошевелиться – даже чтобы сбежать и спрятаться. Я могу лишь смотреть.

Он раскачивается из стороны в сторону, а затем поворачивается на сто восемьдесят градусов, прежде чем грубо запустить руки в свои прекрасные, темные волосы. Даже взвинченный и явно отвергающий меня, он – воплощение идеального мужчины.

Все подтвердилось: я такая, такая жалкая.

А затем Чейз внезапно быстро сокращает расстояние, прижимая наши тела друг к другу, пока те практически не оказываются единым целым. Я делаю глубокий вдох, у которого его вкус, а его глаза едва заметно вспыхивают.

– Прости меня, – шепчет он.

– За что? – рвано спрашиваю я.

– За то, что отстранился. Это не потому, что я тебя не хочу.

– Тогда почему?

– Потому что я хочу тебя так сильно, что боюсь, не смогу себя контролировать. Я не хочу сделать тебе больно.

Вниз по моему позвоночнику пробегает волна удовольствия, когда я слышу в его рыке слова, которых никогда не писала в книге.

Прямо сейчас Чейз Доусон – это не Клайв Уоттс.

Нет.

Прямо сейчас Чейз Доусон еще лучше.