Понедельник, 29-е мая

Мигают неоновые огни. Льются напитки. Люди кружатся на танцполе в центре просторного помещения. А музыка гремит из висячих динамиков в том клубе, который на сегодня выбрал Чейз.

Я честно не могу вспомнить его название, но это наверное оттого, что я была слишком занята, глазея на своего… кавалера?

Да. Я все еще не знаю, как это все расценивать, зато я точно знаю, что ужин прошел в шикарном стейк-хаусе с озаренными свечами столиками, тихой фортепианной музыкой и такими романтичными вайбами, что атмосфера складывалась весьма… свиданная.

А Чейз, ну, он один из лучших свиданных партнеров за ужином и в ночном клубе, о которых только может мечтать девушка. Красивый, забавный, интеллигентный и очаровательный донельзя, он мог бы скормить мне мой стейк со своей ладони, и я бы с радостью съела его именно так.

Кроме оглушающей громкости музыки в этом клубе я бы в своей текущей ситуации не стала менять абсолютно ничего.

Может, это потому что я самая старая тридцатиоднолетняя женщина, когда-либо жившая на земле, или, может, потому что я никогда не хожу в такие места, но я не могу отрицать, что музыка в этом заведении… несколько переборщила со своим размахом. Почти удручает, если вы пытаетесь вести разговор.

– Здесь очень громко! – ору я поверх музыки, практически прямо в барабанную перепонку Чейза. Я уверена, что это единственный способ что-то услышать в таком месте, когда вам за тридцать.

Не поймите меня неправильно, сам по себе клуб красивый и к тому же заполнен толпами роскошных людей. Я вижу, что он популярен неспроста, и даже сказала бы, что Чейз проделал отличную и вдумчивую работу, выбирая его, судя по тому количеству раз, когда диджей миксовал отрывки песен Долли с грохочущей клубной музыкой.

Но от этого ни один из нас моложе не становится.

– Ты должна гордиться собой! – орет он в ответ в мой слуховой проход, играя со мной в самую печальную в мире игру в испорченный телефон, в которой мне когда-либо доводилось участвовать.

Огни кружатся, а от очень мощного бита, от которого у меня в груди все пульсирует, Бенджи прижимается к моим ступням еще теснее. У нас столик с персональным обслуживанием, ни больше ни меньше, и я чувствую себя еще большей самозванкой, чем когда-либо раньше. Но нам требовалось место где-нибудь в стороне, чтобы Бенджи мог отдохнуть вдали от топчущих ног настоящих завсегдатаев клуба, и я не думаю, что смогла бы простоять на этих каблуках больше десяти минут кряду, так что сесть нужно было обязательно.

Просто я испытываю такое ощущение, словно вышла из своего тела, иначе почему мне так «весело» по сравнению с тем, как было в моей квартире, когда все, из чего состоял мой досуг, – это яростная уборка, хлестание вина и спотыкание о свалявшееся вязаное одеяло, которое уже несколько дней как пора отправить в стирку.

– Это огромное достижение, Брук. Огромное. Лишь немногие писатели добрались до меха.

– Меха? – спрашиваю я, ничего не понимая.

Он кивает, путая меня еще больше.

– До самого меха. Статистически говоря, ты, наверное, сейчас в верхнем полупроценте писателей.

– А-а-а. Верха!

– Нет, я не для смеха говорю! Я серьезно, ты заслуживаешь того, чтобы услышать это своими ушами!

Ничего не могу с собой поделать. В моем животе зарождается смешок, пузырьками поднимающийся вверх по горлу, и вот я уже хохочу, сложившись пополам, и хлопаю себя по груди, чтобы не подавиться слюнями.

Мы как двое стариков, которые заблудились по дороге на бинго и угодили сюда. Но, боже, Чейз даже будучи стариком такой милый.

И он просто сидит рядом и смотрит на меня с озадаченной улыбкой. Он красив, как черт, но, опять же, этого от него всегда можно ожидать.

– Спасибо, что делаешь это, – я подаюсь к нему и стараюсь говорить четко и прямо ему в ухо. – Сегодня, в смысле. Ужин и вот это. Я уже давно себя не баловала чем-либо столь особенным.

Он кивает.

– Этого и следовало ожидать, наверное. Любой, кто достигает такого уровня непременно хоть в какой-то мере задается экзистенциальными вопросами.

Понятия не имею, что я, по его мнению, сказала, но, честно говоря, мне уже и не важно. Я улыбаюсь так широко, что даже больно. А еще он так приятно пахнет… Нам нужно попробовать заняться чем-то помимо разговоров.

Танцами.

Я отталкиваюсь от сиденья, поднимаясь на ноги, и протягиваю руку вместо того, чтобы сообщить ему о своей идее вербально, и он отлично понимает намек.

Он принимает мою протянутую руку смиренно, но к тому моменту, как мы выбираемся из нашей кабинки и спускаемся по ступенькам, ведущим на танцпол, Чейз меняет нас местами так, что теперь уже он ведет, с мягкой уверенностью утягивая меня прямо в центр.

Я оглядываюсь на Бенджи, который вскочил на сиденье кабинки, чтобы лучше меня видеть, и уверенно киваю ему, сообщая, что все в порядке. Он садится, но не расслабляется.

Его посыл ясен: он будет за мной следить.

Я не вполне уверена, от кого это послание: от моего собачьего помощника или же от моего сверхопекающего лучшего друга. Мой супергерой Бенджи знает мое сердце лучше, чем кто бы то ни было, – и не только в том плане, как оно должно биться.

Рука Чейза тверда и, когда он разворачивает меня лицом к себе, его ладони ложатся на мои бедра. Из динамиков, сотрясая воздух, льется басом микс песни Depeche Mode, которую я люблю, сколько себя помню. Она называется «Enjoy the Silence», и такое ощущение, что диджей выбрал эту песню специально для меня.

Текст у нее мощный и пронзительный, да настолько, что у меня вниз по спине бегут мурашки.

Я только и могу, что думать о той сцене танца, которую прописала для Ривер и Клайва, и о том, как же потрясающе близко я оказалась к полной ее правдоподобности.

Те чувства, что испытывала Ривер, ощущение касающихся ее рук Клайва, отрывистое дыхание в ритме стаккато – все это реально и даже больше, пока Чейз двигается под музыку, покачивая нашими бедрами как единым целым.

Мы так близко, как только могут быть два человека без занятия сексом. А его уверенности достаточно, чтобы даже лишенные чувства ритма задвигались в такт, и, будучи членом этого конкретного клуба, я ему неимоверно благодарна за то, что не выгляжу как раненая черепаха.

Но в основном я просто поглощена. Ощущением его рук на моих бедрах и теплом его кожи под белой рубашкой с воротничком.

Я провожу ладонями вверх по его груди, а его глаза пристально смотрят на меня сверху вниз. Его голубой взгляд сцеплен с моим, и я впервые не испытываю нервозности или неловкости. Мне хочется закутаться в океан его глаз и остаться там навсегда.

И пусть даже в тексте песни говорится, что «слова не нужны», я ощущаю обратное.

Я хочу что-то сказать – отчаянно хочу что-то сказать. О том, что я чувствую, или, ну не знаю, о том, как сильно я его хочу, но вокруг нас все такое громкое, что я уверена: он ничего не расслышит.

Но, может… может, это и хорошо. Может, я могу сказать все, что чувствую – все те мысли, что кричат у меня в голове, – и мне даже не придется иметь дело с последствиями.

Если он все равно меня не услышит… тогда почему бы и нет?

Развязно и дико я отбрасываю все свои опасения в сторону и говорю ему все то, что не могла выкинуть из головы с самого первого дня, как его встретила.

– Ты мне так, так нравишься, Чейз. Твое тело, твоя личность, твое остроумие – боже, я думаю, что все это сексуально.

Время между одним мгновением и следующим замедляется, и прежде, чем еще хоть одна осознанная мысль успевает войти в мой разум, губы Чейза оказываются на моих, а кончики его пальцев глубже впиваются в плоть моих бедер, когда он еще крепче прижимает меня к себе.

Паника при мысли о том, что он, очевидно, меня услышал, быстро заглушается ощущением его языка на моем. Святой Иисус, это… все.

Упругий и требовательный, его язык ведет этот поцелуй в такое путешествие исследования и вкуса, которое даже я, человек творческий, не могла бы вообразить. Он умелый, но не душный, не формальный и не шаблонный, никоим образом. Такое ощущение, что он раздобыл чертежи моего рта и планировал его захват с командой из «Одиннадцати Друзей Оушена» как минимум месяц.

Я… Я не могу поверить, что не сплю.

Чейз Доусон целует меня. Чейз Доусон целует Брук чертову Бейкер, и мне даже не пришлось его похищать и держать на мушке пистолета, чтобы заставить это сделать.

Он смещает свои руки с моих бедер на лицо, вновь возвращая мое внимание к поцелую самым горячим, самым доминирующим образом. Клянусь, он словно бы знал, что мои мысли пошли куда-то в сторону, и, что еще лучше, знал, как вернуть их в нужное русло.

Я стону ему в рот, отчего воздух вокруг нас вибрирует, а кожа на моей шее покрывается мурашками. Моя грудь под платьем затвердела, а между бедер укоренилась пульсирующая жажда.

Его бедра по-прежнему прижаты к моим, и поэтому напор его возбуждения я ощущаю безошибочно.

Боже, я так его хочу; я не знаю, сколько еще смогу продержаться, прежде чем мне откажут ноги.

Не знаю, может ли Чейз читать мои мысли, или же он просто и сам испытывает такое же мощное желание, но он хватает меня за руку и поспешно тянет к передним дверям клуба. Я оглядываюсь на сидящего в кабинке Бенджи, и тот, спрыгивая вниз, сразу следует за нами.

Мы с легкостью пробираемся через толпу людей – у Чейза, наверное, и от нее есть карта – и практически сразу выходим за дверь, бросаемся к лифту и нашему номеру.

Я ничего не говорю – не могу. Он тоже ничего не говорит. По крайней мере, словами.

Но его рука держит мою крепко и сильно, а суровая линия его челюсти практически высечена из букв «с», «е», «к» и «с».

Мой желудок делает легкий кувырок, когда мы входим в лифт, и мне приходится мотнуть головой, чтобы его успокоить.

Конечно же, дело лишь в нервах, которые обмотались вокруг возможности всей моей жизни, лежащей прямо передо мной. Возможности сделать мужчину, о котором я фантазировала, моим на эту ночь.

Кабинка лифта быстро несет нас на наш этаж, и, когда мой желудок делает какое-то обратное сальто, я с усилием сглатываю, прогоняя это ощущение.

В тихой, но в остальном напряженной тишине раздается звонок, когда лифт прибывает на наш этаж, и Чейз поспешно вытягивает нас из кабинки. Его широкие шаги ведут нас по коридору к нашему номеру, а Бенджи, мой самый хороший мальчик, быстро и прилежно трусит позади нас.

Может, это и несколько странно, что он здесь, но если я когда и думала, что кто-нибудь будет болеть за меня с трибун, то это наверняка был бы этот малыш. Ему приходилось месяцами выслушивать каждую бредовую мысль, которая возникала у меня насчет Чейза. Если спросить его, то он наверняка скажет, что уже давно пора.

Дверь открывается довольно легко, и Чейз затаскивает меня внутрь, чтобы закрыть ее за нами. Его тело накрывает мое, прижимая к двери, его пальцы мягко заправляют прядку волос мне за ухо, а он смотрит в мои глаза и изучает меня так, что бабочки у меня в животе сходят с ума.

Господи, я люблю его. Я люблю его глупой, нелепой, сверхдостигаторской любовью, каждой клеточкой этого…

Мой желудок бурчит и без предупреждения запускает реакцию в моем пищеводе.

«О, нет», – молча вопит мой разум.

Но мой дурацкий желудок уверен в своем ответе. О, да.

Время застывает. Актеры фильма ужасов вопят на несуществующем фоне. А рвота мучительно медленно поднимается вверх по моему горлу.

– О, нет, – говорю я теперь уже вслух, чуть ли не яростно отпихивая Чейза в сторону, и мчусь к ванной комнате. К счастью, я успеваю обнять унитаз как раз вовремя, чтобы потерять свой стейк за сотню долларов, печеную картошку и каждую каплю пяти коктейлей май-тай, которые я выпила за ужином.

Очевидно, та жидкая уверенность, которая, как мне казалось, была мне нужна, оказалась очень, очень плохой идеей.

Как. Стыдно.

Боже.

Я уж точно сделала эту ночь незабываемой.

Молодчина, Брук. Ты просто превзошла себя, детка.