Горло дерет, когда я сажусь и хватаюсь за грудь. Такое ощущение, что у меня всю ночь был рефлюкс, глаза жжет, а голова как не своя, вероятно, после гаргантюанской головной боли.

Я плохо представляю себе, что было после той скамейки на Набережной, но, мне думается, я должен был по крайней мере идти на своих двоих, потому что две мили – это очень большое расстояние, так что вряд ли кто-то размеров Брук смог бы меня столько протащить.

И все же я в самом деле ничего не помню.

К счастью, несмотря на то, как неважно ощущает себя мое тело, мне действительно гораздо лучше. Что бы там ни сшибло меня с ног, оно, похоже, уже ушло, и я готов поставить на то, что душ в этих обстоятельствах существенно улучшит мое состояние.

Но сперва мне нужно найти бутылку воды, потому что во рту у меня суше, чем у женщины, которая двадцать пять лет пробыла замужем за нарциссом.

Я отталкиваюсь от постели, чтобы встать, и только тут понимаю, что нахожусь не на диване – я в кровати. Кровати Брук. В задней части кемпера. Боже, теперь, когда я обратил на это внимание… здесь даже пахнет ею.

Черт. Она что, прошлой ночью спала на диване? Или же она спала со мной?

Я шарю в памяти, пытаясь найти зацепки, и смутно припоминаю, как она желает мне спокойной ночи и выходит из спальни. Это хорошо. Насколько бы эта идея не казалась великолепной той иррациональной части меня, которой очень нравится Брук, этой девушке ни при каких обстоятельствах не следовало спать в одной постели со мной, пока я находился в таком состоянии.

Если уж на то пошло, ей стоило надеть костюм химзащиты и превратить эту спальню в изолированный лазарет.

Я вываливаюсь в коридор и сперва ползу к холодильнику, достаю из него бутылку воды и целиком ее опустошаю в шесть или семь глотков. Моему горлу тут же становится лучше, да и зрение начинает проясняться.

Я не устаю поражаться тому, как деструктивно может сказываться обезвоживание на человеческом организме, и тому, как простой акт восполнения жидкости может запустить словно бы чудесные перемены. Ну, типа, если бы я, например, прочитал ту книгу Энн Рул про Теда Банди [53], я бы понял, что он вовсе и не обязательно должен был стать серийным убийцей. Может, он просто был очень обезвожен и не следил за своим потреблением воды.

В кемпере тихо, если не считать звуков моего жадного глотания, и я начинаю переживать о том, где же сейчас находится Брук.

– Брук, ты здесь? – глупо окликаю я, шлепая себя по лбу сразу же, как задал этот вопрос. Если она до сих пор не нашлась, то едва ли выскочит на звук моего голоса. В этом помещении восемнадцать квадратных метров максимум.

Вместо того, чтобы из-за ее отсутствия впасть в маниакальную панику, я очень сильно стараюсь заставить свой мозг снова делать то, для чего его создали – думать.

Требуется некоторая концентрация, но часы на микроволновке сообщают мне, сколько сейчас времени, а капелька сосредоточенного анализа подтверждает, что, согласно ее расписанию, она в этот момент должна быть на интервью в центре Сан-Антонио. Если честно, она сейчас должна бы уже заканчивать, если еще не закончила.

Я начинаю искать свой телефон и в конце концов нахожу его на тумбочке в ее спальне – как и все прочее обычное содержимое моих карманов, – а затем подбираю его, чтобы обнаружить два сообщения от Брук, пришедшие где-то четыре часа назад.

Брук

Этим утром у тебя был такой вид, словно ты наконец-то отдыхаешь, так что я оставила тебя спать. Я сейчас занята, ведя жизнь знаменитой девочки, ну ты знаешь, но я увижусь с тобой – простолюдином, – когда вернусь.

Но ты мне пиши или звони, если что понадобится. Я серьезно! Если я обнаружу, что тебе что-то было нужно, а ты мне не позвонил, я тебя заставлю слушать Долли Партон сорок восемь часов во время нашего следующего долгого переезда. Без перерывов. Только ты, я и песня Долли «9 to 5» на протяжении всей дороги.

Ей всегда удается меня рассмешить. Даже прошлым вечером, когда мне казалось, что я умираю, я смутно припоминаю, как она отпускала шутку за шуткой и заставляла меня улыбаться сквозь боль и тошноту.

А еще ты помнишь, как она мягко поцеловала тебя в губы, укладывая в свою постель…

От этой мысли я вдруг замираю. Прошлым вечером я находился в полубреду, так что у меня есть такое ощущение, что вся эта тема с поцелуем может оказаться лишь лихорадочным сном.

Ну то есть ведь это не могло на самом деле случиться, верно?

Черт, я не знаю. Я почесываю лицо и вновь сосредотачиваюсь на том, чтобы на сто процентов вернуть себе рабочее состояние. Мне не нужно думать о каких-то там поцелуях с Брук, пока я как минимум не приму хороший душ и не почищу зубы. От меня разит из-за вызванного жаром пота, а во рту ощущается легкий привкус рвоты, отчего меня снова едва ли не выворачивает наружу.

Я не помню, рвало ли меня вчера на самом деле, но я бесконечно надеюсь, что моему звездному автору не пришлось это за мной подчищать.

Не такое опекание талантов продвигает Джона в «Издательском Доме Лонгстренд». А вот чтобы я подчищал рвоту за автором? Он был бы только за.

Собственно говоря, я вполне уверен, что Фрэнк Боуман рассказывал, что ему такое делать доводилось.

Я быстро достаю кое-какие чистые вещи из сумки, лежащей в одном из кухонных шкафчиков, и направляюсь в душ. Как только Брук вернется, мы вновь пустимся в путь.

На этот раз пункт назначения – Вива Лас-Вегас.

И что-то мне подсказывает, что лучше мне быть морально готовым к тому, что меня ждет в Городе грехов.