Среда, 24-е мая

Брук нервно ерзает и дергает за воротник своей ярко-розовой блузки, пока продюсер передачи «Просыпайся, Новый Орлеан» ведет перед ней и ведущими обратный отсчет до прямого эфира прямо посреди Французского Квартала [49].

Позади них за происходящим жадными глазами наблюдает живая публика, кафе у тротуаров подают завтраки, а цепочка изысканных, разноцветных зданий украшена фигурными коваными ограждениями балконов.

Рон Уикли, главное лицо телевидения здесь, в Новом Орлеане, представляет Брук зрителям, как присутствующим, так и следящим за эфиром из своих гостиных, а я гляжу, как лицо Брук освещается одной из ее самых чарующих улыбок. Она слабая и немного нервная, но самым прелестным образом подсвечивает росистую травяную зелень ее глаз.

На этой неделе начинается ежегодный Фестиваль раков, и шоу уже традиционно всю неделю ведет свои трансляции из самой гущи кипящего жизнью центра. А учитывая, что Брук этим утром – главная гостья, то они пригласили ее поучаствовать практически во всем. Она будет давать интервью, выступит соведущей на парочке развлекательных мероприятий и даже в самом конце побудет дегустатором на кулинарном поединке между полудюжиной ресторанов.

У меня до сих пор стоит перед глазами ее шоу импровизаций, которое она устроила в машине по дороге сюда этим утром. Она изображала Гая Фиери, Энтони Бурдена и Гордона Рамзи [50], когда начала нервничать из-за того, что придется корчить из себя гурмана на ТВ.

– Добро пожаловать во Вкусоград, рыбачок!

– Я не боюсь показаться идиотом, но на фоне этого рака я умник.

– Ты думаешь, это рак? Моя бабуля бы лучше приготовила! А она мертва!

Конечно же, это привело к объяснениям по поводу фазы ее жизни под эгидой Фуд Нетворк [51] и о том, как она ненароком набрала двадцать фунтов, притворяясь ресторанным критиком. Она рассказала об этом, не боясь, что ее осудят, и она даже пошутила о том, что Бенджи в то время пришлось подкачаться, иначе бы он не смог поймать ее в падении.

За эту двадцати-тридцатиминутную поездку на машине я улыбался больше, чем на всем протяжении своих отношений с Кэролайн, а Брук ведь даже не старалась быть смешной.

Она этого не осознает, но она действительно нечто особенное.

– Она великолепна, не правда ли? – шепчет мне женщина-продюсер, когда Брук произносит сорок пятую остроту за час. Мне приходится приложить немалые усилия, чтобы оторвать глаза от ее широченной улыбки и ярко-зеленых глаз, но наконец мне удается посмотреть на продюсера.

– О, да. Брук Бейкер – это действительно сокровище.

– Так, если вы не возражаете, я спрошу: как долго вы двое уже встречаетесь?

– Встречаемся? – тупо переспрашиваю я, не понимая вопроса. Хотя, если уж совсем честно, я снова немного отвлекся на Брук. То, что эта женщина решила завести со мной разговор, не означает, что я готов и хочу пропустить хоть что-либо из того, что Брук может сказать в интервью.

– Ой, простите, – извиняется она, нахмурившись. – Вы женаты? В ее данных нигде не указано, что она замужем, но это могла быть и моя ошибка.

Мне приходится прочищать горло смехом, переводя взгляд с Брук на женщину-продюсера и обратно, пока мой мозг пытается переварить, что именно она сказала. А когда ему это удается, то он начинает вопить, оказавшись под страшным давлением: нужно придумать, как бы так грамотно выстроить свое отрицание, чтобы оно не прозвучало слишком обвинительным, или оборонительным, или вообще каким-нибудь -ительным, если уж на то пошло.

– Ох, ясно. Нет. Извините. Я не сразу вас понял. – Я издаю смешок, звучащий, как мне кажется, расслабленно. – Я редактор Брук. Знаю, это несколько нетрадиционно, чтобы я тащился за ней хвостом, но у нас очень суровый дедлайн для работы над следующей ее книгой, что пойдет в печать.

Ее глаза округляются, а взгляд зеркально отражает тот, что продемонстрировал я всего пару мгновений назад. Туда-сюда, туда-сюда, с Брук на меня и обратно, пока она не становится похожа на игрушку, качающую головой во время землетрясения.

– Вы… вы двое не пара? – спрашивает она вновь, и в ее голосе слышится отчетливое неверие.

Я качаю головой, продолжая улыбаться. Что здесь непонятного? Мне правда не хочется, чтобы пришлось отправляться в «Бойцовский Клуб», дабы убедить незнакомку, что мы не вместе, но если мы продолжим и дальше об этом говорить, а в груди у меня станет еще теснее, то мне, вполне возможно, все-таки придется.

– Нет, мы не встречаемся. Связаны лишь профессионально. – Я пожимаю плечами. – И дружески, наверное. С ней очень весело.

Женщина кивает еще несколько раз, а затем отходит прочь, но я все равно успеваю расслышать, как она бормочет себе под нос, уходя: «Блин, вот бы у меня были друзья, которые вот так на меня смотрят».

Друзья, которые вот так на нее смотрят? Как я смотрю на Брук?

Я снова поворачиваюсь к сцене посреди фестиваля, где Брук сидит с двумя ведущими и болтает обо всем, связанном с «Братьями-Тенями», и том, что вдохновило ее их написать. Впервые я услышал эту историю, когда ее об этом спросили в Чикаго, но должен признать, во второй раз это не менее увлекательно.

– Немного страшно признавать это публично, но «Братья-Тени» были моей юношеской фантазией, приукрашивающей смерть. Я всю свою жизнь имею дело с вазовагальными синкопе, и пускай это заболевание не считается опасным для жизни, но для юной девушки оно таким казалось. Когда я думала о том, на что может быть похожа жизнь после смерти – или, скорее, на что бы мне хотелось, чтобы она походила, – я всегда воображала группу красивых призрачных мужчин, которые бы меня защищали и развлекали.

Я почти полных пятнадцать секунд слушаю рассказ Брук и теряюсь в ее словах, прежде чем до меня доходит, о чем же говорила та продюсер. Как я смотрю на Брук? Я не могу описать это иначе, как громко.

Мое лицо – словно гребаный прожектор. Я это чувствую: от давления в щеках до напряжения в уголках глаз – я улыбаюсь, словно Джокер, причем делаю все это, глядя прямо на ту женщину, с которой меня ну ничегошеньки не связывает.

Господи, помоги мне.

Я быстро разворачиваюсь кругом, как будто это каким-то образом что-то изменит, и провожу ладонью по лицу. Я что… буквально втрескиваюсь в Брук Бейкер?

Я знаю, что всегда считал ее милой и забавной, и она, очевидно, гениальная писательница, а мой товарищ между ног вроде как в последнее время становится ей одержим, но это все просто… просто…

Проклятье. Я определенно, черт побери, втрескался в Брук Бейкер!

И это не такое увлечение, какое бывает у взрослого мужчины, со зрелыми чувствами и планом нападения, а такое, как у старшеклассника – когда всем неправомочно заправляют гормоны и импульсивность.

Вот же черт, ну я и дурак!

Это ведь та женщина, на чей роман я поставил свою задницу и карьеру. Это та женщина, с которой мне критически важно сохранять профессиональные отношения. Это та женщина, с которой мне будет неимоверно глупо выстраивать эмоциональную связь, потому что если вдруг что случится и наша связь станет безэмоциональной, то это испортит все, к чему я вообще вел свою жизнь все тридцать три года.

Но что, если все получится?

Нет. Нет. Господи, Чейз, о таких глупостях думать нельзя. Если будем врать себе о серьезности последствий, то в итоге нашу задницу поджарят, как цыпленка-гриль в KFC. Мы нас понимаем? ПОНИМАЕМ?

Черт. Когда начинаешь спорить сам с собой – это всегда дурной знак.

Я снова поворачиваюсь на звук раскрепощенного хохота Брук и замечаю, как удлиняется ее шея, когда она запрокидывает голову. Я с усилием сглатываю, чтобы отвлечься от того факта, что я не могу отвести глаз – что я не отвожу глаз, несмотря на колоссальные усилия.

Мужчина-ведущий тянется вперед, чтобы, смеясь, похлопать Брук по руке, и все поле моего зрения сужается до места контакта. Мои вены опаляет огнем, а кожу покалывает, и, святые хот вилсы на пластиковом треке, я ревную. Совсем как тогда в машине по пути в Чикаго, совсем как всякий раз, когда другой мужчина смотрит хоть приблизительно в сторону Брук.

Вот блин, Чейз. Ну теперь уж все точно.

Бенджи ерзает взад и вперед перед столом ведущих, его внимательные собачьи глаза глядят прямо на меня. Кажется маловероятным, чтобы он мог ощутить мое сердцебиение оттуда, но он явно ведет себя так, будто может.

Я отворачиваюсь и иду прочь, вынимая телефон из кармана и поднося его к уху.

– Алло? – говорю я несуществующему звонящему. – Конечно, – говорю я с фальшивым смешком, от которого меня до самого нутра пробирает стыд. – Для тебя у меня всегда найдется минутка.

О, Господи. Ниже падать уже некуда. И, если честно, это как-то не вяжется с тем, каким эмоционально зрелым я себя считаю.

Мои ноги работают, как колеса локомотива, ищут какой-нибудь чулан, комнату или, я не знаю, нору, в которую можно было бы заползти, чтобы я мог перестать притворяться, что веду этот фальшивый телефонный разговор, и поделать кое-какие упражнения на глубокое дыхание, примиряясь со своим новым открытием.

Когда я наконец нахожу тихий переулок, в который можно нырнуть, я снова роняю телефон в карман, прислоняюсь к кирпичной стене и позволяю своей голове с глухим ударом об нее стукнуться. Немного больно, но небольшая проверка на реальность происходящего при помощи физической боли сейчас кажется сугубо необходимой.

Да как же это я позволил себе такое сделать? Открыто втрескаться в Брук, да так сильно, что уже случайные незнакомцы это замечают? Ревновать из-за невинного прикосновения какого-то обрюзгшего телеведущего? Брать и уходить под предлогом фальшивого телефонного звонка, чтобы не пришлось объяснять свекольно-красный цвет моих щек каждому встречному?

Чуть не поцеловать ее на днях, после того, как вышел из душа…

По правде говоря, если бы не тот громкий звук возле автодома, я точно поцеловал бы Брук. Я бы ее поцеловал, и я понятия не имею, как далеко бы я позволил этому поцелую зайти.

О, ты отлично представляешь, как далеко дал бы ему зайти, ты просто не хочешь с этим смириться.

Еще немного, и я точно испоганю себе многое. Очень, очень многое. Я оставил Нэшвилл за спиной с ясной головой и свободный от отношений. У меня были цели – большие цели, – и мои приоритеты были ясны. Я был готов и настроен безвозмездно вкладывать свои время и креативность, но внезапно обнаруживаю, что оказался в трехнедельном туре с одним из своих авторов, ведя чертов дом на колесах из города в город.

Это звучит безумно. И в этот конкретный момент мне как-то не удается убедить себя в том, что к этому меня подтолкнула именно книга, а не какая-то сумасшедшая потребность в течение длительного времени находиться опасно близко к Брук Бейкер.

Ну, типа, знал ли я, что влюбляюсь, и просто не хотел этого признавать? Или это что-то новое? Вызванное близостью и интимностью совместного проживания с кем-то в течение трех недель?

Я очень, очень хотел бы это знать.

Но еще сильнее хотел бы придумать какой-то способ это остановить.

В моей руке жужжит мой телефон – на этот раз по-настоящему, – и я поднимаю его, чтобы взглянуть на экран. Прямо по центру красуется очень невовремя пришедшее сообщение от Мо.

Мо

БРО. ЧЗН. Я тут УМИРАЮ. Ты уже неделю мне не пишешь и не отвечаешь на звонки! Ты должен мне кое-что объяснить, Чейз! Ты нарочно меня избегаешь, или же ты просто слишком занят, влюбляясь в Брук Бейкер?

Правдивый ответ? И то, и другое. И, ох, детка, как же от этой правды больно.

Потому что если я не хочу испортить буквально все, то это не может происходить и не произойдет. Я не могу этого допустить.

Брук Бейкер – мой автор, и ничего больше. И на этом, черт побери, все.