Это официально. Я похоронена заживо, а земля сверху все сыплется.

На всем протяжении утра и большей части дня я использовала свои лучшие приемчики, чтобы отваживать Чейза от книги.

Но я больше не могу избегать работы над ней, если не хочу, чтобы он угодил в психиатрическую лечебницу.

Черт, да мне почти неделю удавалось вовлекать его в свою прокрастинацию, но я вижу, как в результате стресса от его глаз начинают разбегаться крохотные гусиные лапки, а стать тем человеком, кто запятнает его идеальное лицо, было бы невосполнимой трагедией.

Так что вот она я, стою в кухонном уголке, открыв свой прежде заброшенный рюкзак и водрузив свой ноутбук прямо перед собой, в центр стола. У меня есть кофе, налитый в одну из кружек из шкафчика, и мигающий курсор на экране, молящий меня о сотворении чуда.

Конечно, я потратила сорок пять минут в группе «Нью-Йоркские Песики» в социальных сетях, пытаясь найти новые зацепки по поводу той бордер-колли бенджиной мечты – безуспешно, к сожалению, – но теперь я готова всерьез взяться за дело. За свою настоящую работу – закончить чертову книгу.

Я провожу ладонью вниз по лицу, молча надеясь, что смогу пережить давление этой штуковины – также известной как громадная, гаргантюанская ошибка, приведшая меня к внесению правок в книгу, которую я даже не намеревалась выпускать из стола, при этом будучи запертой в автодоме с зеницей ока этой самой книги.

Если работать над современным любовным романом, одновременно в реальной жизни проживая троп «вынужденная близость», – это не ирония, тогда я не знаю, что.

Хотя, будь это книгой про любовь, ты бы уже должна была испытать на себе тот значимый, взрывной момент, который заканчивается тем, что мы с Чейзом переходим грань.

Я закатываю глаза от себя самой, и я уверена, что Бенджи, лежа на своем месте на полу у моих ног, делает то же самое.

Помотав головой, чтобы вытряхнуть из нее монстров, я начинаю читать ту главу, над которой работаю, изо всех сил стараясь в достаточной мере отрывать значение слов от своего физического тела, дабы не позволить синкопе свалить меня на пол.

Эта сцена близко к началу книги, в ней Ривер впервые выступает в прямом эфире на KKBY. Она уже опытная ведущая, но не имеет практики выступлений, пока объект ее фантазий смотрит на нее в процессе. Практически шокирует, насколько хорошо я написала эту часть, прежде чем ее прожила.

– Доброго дня. Я Ривер Роллинс, и это KKBY и местные новости, – приветствую я зрителей голосом, в котором слышится глубина, идущая от диафрагмы, – также известным, как мой «рабочий» голос. – Сегодня мы посетим представителей местного малого бизнеса, которые поделятся своими трудностями в поисках новой нормы в мире, живущем по законам социальных сетей. Пэт и Белинда Брайс, к примеру, пекли пироги для сообщества Оксборо почти пятьдесят лет, но недавно их продажи упали. Они говорят, что пытались найти свою нишу в соцсетях, но технологический мир меняется слишком быстро. Я пообщалась с ними напрямую, и вот их трогательная история.

Клайв подает мне знак, стреляя указательным пальцем, и улыбается, переводя прямой эфир на заготовленное видео интервью с Пэтом и Белиндой, которое я провела всего день назад.

Я делаю глубокий вдох и поправляю волосы, которые прилипли к моему плечу, а Клайв снова оглядывается на меня, поднимая большие пальцы вверх и подмигивая. Я так нервничаю, что ступня соскальзывает с нижней перекладины моего табурета, и посреди в остальном тихой и застывшей в ожидании студии раздается оглушительный металлический грохот.

Мои брови поднимаются в десять раз выше, чем обычно, когда все переводят свои взгляды прямо на меня.

«Отлично, Ривер», – думаю я про себя. – «Первый день в эфире, а ты уже устроила сцену, достойную…»

Легкое похлопывание по плечу – и вот мой желудок уже проваливается куда-то вниз, да так, что я едва не строю кирпичный завод.

На ум тут же приходит «Шиттс Крик», но вместо «Фу, Дэвид» звучит «Фу, Брук» [47].

– У-упс, извини. – Чейз бесстыдно смеется, глядя на переполошенное выражение моего лица, но раскаивающимся он совершенно не выглядит. Ему, скорее, весело.

– Ты добровольно рискуешь своей жизнью, когда вот так ко мне подкрадываешься! Боже. – Из моих легких клубами вылетает раздражение. – Ты себе купил какие-то новые звуконепроницаемые ортопедические стельки, о которых я ничего не знаю?

Из его идеального рта выпрыгивает дополнительный смешок, но я решаю игнорировать его пухлые, скорее всего, невероятно мягкие губы, которые вынуждают меня задаться вопросом: а вдруг прошлым вечером у меня был шанс их поцеловать?

– Не таким уж тихим я и был, Брук. Ты просто так глубоко ушла в книгу, что меня не слышала. – Он поигрывает бровями, вот ведь гад. – Это ведь хорошо, верно?

Какой-то мелочной своей частью я понимаю, что его ремарка – это комплимент как мне, так и моей работе, и все же это ощущается скорее как подкол. С тем же успехом он мог бы сказать: «Ха-ха, я же говорил, что работать над ней будет весело!»

Но на этом поле подколов играть могут и двое, а я не забыла прихватить с собой свои бутсы. Ну, типа, не в буквальном смысле, конечно же. Я ведь не Спортивная Перчинка [48].

– Уверена, это не так хорошо, как провести денек на Бурбон-стрит, но, пожалуй, если тебе такое приносит удовольствие, то я подчинюсь.

Он кивает на мою кружку с кофе, доставая из шкафчика другую.

– Хорошо. Тогда я разрешу тебе и дальше пользоваться моей кружкой.

– Твоей кружкой? – Я фыркаю. – Разве они не принадлежат автодому, сэр?

– Они такими были, пока я не выбрал себе эту. Я ей пользовался каждые утро и вечер с тех пор, как мы сели в этот автобус. Но только на этот раз я позволю тебе ей воспользоваться, – предлагает он с фальшивым великодушием.

Я опускаю взгляд на белую кружку, покрытую короткими черточками, и воображаю все те разы, когда губы Чейза обхватывали ее кромку. Внезапно его глупая кружка начинает казаться такой вещью, которую я сегодня наверняка возьму с собой в постель, если себя не отговорю.

Ты больная, больная женщина.

Отчаянно стараясь отделить себя от этих мыслей, я протягиваю ему кружку.

– Вот. Раз так, можешь ее забрать.

Минутку он глядит на меня, прежде чем ее принять, но в итоге все-таки принимает. «Как мило, – думаю я. – У маленького чудилы выработалась одержимость кружкой».

Это из разряда тех вещей, которые скорее приключились бы со мной, и в то же время совершенно неожиданны от него. Он кажется таким достойным, таким зрелым, таким хорошо приспособленным. А оказывается, он просто таким притворяется куда лучше, чем я.

Довольная, я почти уже вновь перевела внимание на свою сцену и промах Ривер, как вдруг краем глаза замечаю, что Чейз подносит кружку к губам и делает глоток, прежде чем вылить ее содержимое в раковину.

Мой кофе. Мои остатки. Мой след от губ на каемке.

Вот же черт. Низ моего живота напрягается, полномасштабное возбуждение угрожает излиться прямо здесь и сейчас. А мне кажется, что он даже не понял, что сделал!

Просто бездумно отпил из кружки, которую считает своей.

Если бы только мое тело могло воспринимать это столь невинно, но мой разум слишком занят тем, что проигрывает в памяти вчерашний эпизод и воображает, каково бы было его поцеловать.

Не думай об этом. Отключись.

Я занимаюсь полнейшей белибердой в течение тех пяти минут, которые уходят у Чейза на то, чтобы помыть чашку, наполнить ее заново уже своим кофе и вернуться к столу. Я все еще пытаюсь заставить свои глаза сфокусироваться на экране компьютера на достаточно долгий срок, чтобы прочесть слова, когда он похлопывает меня по тыльной стороне ладони, хмуро глядя.

– Ты расстроена, что мы сейчас не исследуем город? – спрашивает он, явно ошибочно приняв мой игнор за нечто иное, чем самовоспламенившийся пик удовольствия.

– А? – развернуто отвечаю я.

– Ты кажешься грустной. А мне не нравится мысль о том, что я тебя расстроил, словно занудный босс, вынуждающий тебя работать. Ты взрослая и можешь сама планировать свое расписание.

Я отмахиваюсь от него, драматично всплескивая руками.

– Ой, да все в порядке. Ты правильно делаешь, что заставляешь меня работать. Может, снаружи я и взрослая, но мои зрелость и ответственность дают слабину, когда вокруг много блестяшек.

Он улыбается, а я продолжаю:

– Ну правда, ничего страшного. Я уже бывала в Новом Орлеане раньше, так что мне необязательно попирать его землю ногами. А вот работу сделать нужно.

Он кивает, пристально всматриваясь в меня, прежде чем надавить чуть посильнее:

– А что там насчет недостатков для Клайва? Тебе уже удалось над ними поработать?

– Я, э… ну, я пыталась.

– И?

Я морщусь.

– Не получилось.

– Брук, – мягко укоряет он, и я прячу лицо в ладонях.

– Я знаю, знаю! Но это следующий пункт в моей повестке. Пока я просто заново погружаюсь в историю.

Врушка, врушка, ну ты хрюшка! Ты знаешь этих персонажей лучше, чем то, что у тебя находится между ног, а из-за того, что это история написана о Чейзе Доусоне, ты это место знаешь очень даже хорошо.

Господи боже, я потеряла всякий стыд. Я даже не подумала о том, насколько все это лживо, прежде чем ляпнуть что-то, чтобы он от меня отстал. Я не хочу вот так относиться к делу – не хочу скрывать от него нечто столь важное, – но, боже мой, как мне вообще подступиться к объяснению так, чтобы не нанести ему травму на всю оставшуюся жизнь и не испортить его мнение обо мне?

– Разумно, – отвечает Чейз, совершенно не подозревая о полусозревшем монологе у меня в голове. – Хочешь, устроим мозговой штурм по заметкам, которые я пока что составил? Посмотрим, вдруг ты открыта к предложениям и что-то из них примешь?

Я уже готова сказать «да», как вдруг телефон Чейза звонит со своего места на столе, отчего его брови сходятся вместе, пока он не замечает, кто звонит. Я успеваю бросить лишь беглый взгляд, прежде чем он поднимает мобильник, но имя я узнаю сразу.

Не кто иной как президент Лонгстренда, Джона Периш.

Оюшки. Не особо приятно, когда тебе звонит босс, а еще хуже осознавать, что я на каждом повороте боролась со способностью Чейза выполнять свою работу. Я очень, очень надеюсь, что он достаточно хорошо умеет вешать лапшу на уши, чтобы уберечь себя от неприятностей.

Но выражение лица у него невероятно стойкое, учитывая обстоятельства, и я впечатлена тем, как он умудряется улыбнуться мне и подмигнуть, прежде чем выйти в переднюю дверь автодома, чтобы ответить на звонок.

Когда дверь с щелчком закрывается за ним, я позволяю себе в отчаянии запрокинуть голову.

Настало то время, когда избегание больше невозможно, если только я не хочу действительно сильно нагадить мужчине, в которого по уши втрескалась, и, вполне возможно, испортить ему всю жизнь. Я могу и дальше тянуть кота за хвост и притворяться, что пытаюсь работать над этой тупой сценой, или же могу всерьез взяться за то, что сделать обязана.

А я и правда обязана. Ни одна книга не будет полноценной без глубины, и, согласно ее природе, это означает, что и персонажи должны быть многоплановыми.

Все персонажи. Включая тех, что вылеплены по образцу Чейза Доусона.

Аргх.

Я должна составить список недостатков для вымышленного персонажа самого идеального мужчины на планете.

Но прежде, чем я смогу это сделать, прежде, чем смогу отпустить, мне придется принять реальность, что Чейз – целостный человек, и пусть даже я нахожу его максимально очаровательным во всех отношениях, есть в нем такие черты, которые можно счесть недостатками – или, по крайней мере, принять за странности.

Зная, что я никогда не смогу смириться с увековечиванием чудовищного возведения хулы на мужчину моей мечты, сохранив текст как электронный файл, я роюсь в своем рюкзаке, пока не нахожу блокнот с парой чистых отрывных листов и практически лишившуюся чернил ручку.

Я записываю название на верху страницы, чтобы привести себя в нужный настрой.

Список недостатков Чейза:

Я чуть не закатываю глаза от очевидности всей этой ситуации, но что нелепо, то нелепо, а заставлять себя разбирать по винтикам мужчину, который является, вероятно, лучшим мужчиной, что когда-либо мне встречался, ради того, чтобы опубликовать книгу, которую я вообще публиковать не хотела, – это настолько неправдоподобно, насколько только возможно.

Я стону. Господи боже, я не хочу этого делать.

И не потому, что так я стану хуже о нем думать или разгляжу в нем такие черты, которые мне не понравятся, если я их хорошенько обмозгую. Я знаю, что у Чейза есть недостатки; проблема в том, что я практически уверена, что каждый из них до единого я нахожу очаровательным.

Я не хочу этого делать, потому что так я стану хуже думать о себе за то что вообще втянула его невинную душу во все это безобразие.

Одно дело, если бы Клайв был просто персонажем, но мы с богом знаем, что он нечто гораздо большее. Он – воплощение Чейза Доусона, и раз уж я никогда и не думала, что эта рукопись когда-нибудь попадется на глаза кому-либо кроме меня, я даже не потрудилась это скрыть.

Можно, конечно, поинтересоваться, как это Чейз этого не замечает, когда читает о своей копии, но я-то понимаю, почему. Все дело в ограниченности наших отражений, это она не дает ему обо всем догадаться самому.

Это совсем как с зеркалом: некоторые наши стороны мы не можем увидеть. Какие-то из них хорошие, какие-то плохие, но когда дело касается Чейза, я точно знаю, что он совершенно не замечает тех качеств, которые показывают, насколько же он замечательный.

Может, они приклеены скотчем к его спине, а может, пристегнуты ремнями к его ступням, а у него зеркало только в половину роста, но, насколько я могу судить, он – один из самых лучших людей, которых я когда-либо встречала.

А я собираюсь шарить в глубинах своей души, чтобы составить список того, что с ним не так, пусть даже мне все в нем нравится – хорошее, плохое, и литературно-задротское посерединке.

Ох.

Я делаю еще один глубокий вдох через нос и выдыхаю через рот, собираясь с духом и быстро хрустя костяшками.

Медленно, очень аккуратно, я поднимаю со стола ручку, лежащую возле моего незатейливого листочка отрывной бумаги, и начинаю с номера один.

1. Не понимает, насколько он красив.

Сперва я над собой смеюсь, но продолжаю стараться, не давая себе пасть духом, и прибавляю:

Поэтому он не понимает, что ему многое дается «за красивые глаза», и глух к страданиям тех, кто этого лишен.

Ох-х-х-х-х. Мне это очень, очень не нравится.

И все же я продолжаю.

2. Он использует фальшивый дикторский голос, когда говорит по телефону с важными людьми, чтобы звучать более влиятельным.

3. Он просто чертовски доставучий по поводу книги, которая портит мне жизнь.

И пусть даже он делает это, прилагая одни из самых приятных комплиментов, что я когда-либо слышала – и точка! – все равно несколько нервирует, когда кто-то затаскивает тебя в глубины твоего личного ада.

4. Он силком пробился в этот тур со мной, даже не спросив, устраивает ли это меня.

5. Он настолько повернут на работе, что иногда забывает веселиться.

6. Он флиртует, не думая о последствиях.

Фу. Серьезно, это так сложно. Просто доведу до десяти, и хватит. Просто покончим с этим, пока он не вернулся. Просто сде-е-е-елай это! — практически ору я сама на себя. – И набросай хорошие, Брук! Не сдерживайся!

7. Он практически возвел себя в мученики ради этой дурацкой книги, которую я и писать-то не собиралась.

8. Он позволял своей бывшей вытирать об него ноги очень, очень долго.

9. Он заносчиво считает, что способен сделать эту книгу такой, какой она должна быть.

10. Судя по его бывшей и лучшему другу, которые полтора года мутили у него за спиной, в характерах людей он разбирается так себе.

У меня будто бритвенные лезвия под кожей пляшут, пока из меня льется уксус, который я даже и выдержать-то едва могу. Я невольно вскрикиваю, когда моя ручка заканчивает последний росчерк, и спешно запихиваю листы бумаги в сумку.

Мне нужно это спрятать, прикрыть… Да я бы это сожгла, если бы это не было прямо противоположно тому, что мне требуется.

Я делаю вдох и выдох, заставляя свои плечи, поднявшиеся к ушам, опуститься, и закрываю откидной клапан своей кожаной сумки.

Это было непросто, но, по крайней мере, дело сделано.

Как по мне, этот лист бумаги умрет в этом рюкзаке, вернется в землю примерно лет через миллион, и оба они распадутся в ничто.

Но когда Чейз спросит, я смогу искренне сказать, что все сделала, а теперь мне всего-то и осталось, что попытаться найти способ ввести их в историю. Никакого давления, ага?

Тройное эх.

Теперь у меня осталось где-то три недели, чтобы превратить эту книгу в нечто, заслуживающее чтения.

Наверное, пора бы мне браться за работу.