Суббота, 20-е мая

Солнце едва только встало, а я уже на ногах и целый час, как начал свой день.

Кофе ошпаривает чувствительную кожу моей верхней губы, когда я делаю глоток из того, что окрестил «своей кружкой» – ее белая поверхность покрыта маленькими черными черточками, а ручка идеально подходит для четырех моих пальцев.

Вчера мы провели бóльшую часть времени исследуя город, а этим утром Брук будет выступать на телевидении в передаче «С добрым утром, Чикаго», чтобы поговорить обо всем, что связано с «Братьями-Тенями».

Пока она занята сборами, и раз уж мы пустимся в путь вскоре после того, как она закончит свое интервью, я решаю втиснуть в график немного работы. Я быстренько проверяю имейлы от Лонгстренда на телефоне, а когда ничего срочного не находится, забираюсь в кухонный уголок автодома, чтобы продолжить работу над своими заметками к «Счастливой Случайности».

Поля книжного чада Брук заполнены идеями, предложениями и каракулями. Некто незнакомый с тем, как я работаю, мог бы подумать, что это означает миллион необходимых правок и нужно попросту сжечь рукопись.

Надо будет не забыть ей напомнить об этом, прежде чем у нее волосы встанут дыбом.

Но для меня, чем больше заметок я делаю, тем лучше выглядит книга. Если книга мне не нравится, то мне практически нечего о ней сказать.

А вот когда мне что-то сильно нравится… я из тех редакторов, кто настолько очаровывается, настолько привязывается, что не может удержаться и не начать комментировать как хорошее, так и плохое. И не просто «побольше этого» и «поменьше того», а буквально описывая, как каждая шутка заставляла брызгать слюнями на рубашку от смеха, или как сердце пускалось вскачь от тревоги. Я хочу, чтобы создатель этой работы знал, когда я не мог дышать из-за спертости в груди, или когда персонаж так отзывался во мне, что я жалел, что не мог взять телефон и позвонить ему.

Я знаю уровень труда, который Брук и все другие авторы вливают в свои рукописи, и они заслуживают подтверждения того, что все их время и усилия окупаются. Иногда им требуется, чтобы редактор озвучил свою поддержку, и я более чем готов ее высказать.

Я осторожно ставлю свою кружку на стол, беру свою копию рукописи и начинаю читать главу о первом разе, когда Ривер приводит Клайва в свою квартиру. Повествование в главе идет от ее лица, и я читал ее уже несколько раз, но всякий раз не могу сдержать улыбку.

Я вставляю ключ в замочную скважину двери моей квартиры, но прежде, чем отпереть замок, я останавливаюсь и поворачиваюсь к Клайву.

– Так, прежде, чем я тебя впущу, ты должен узнать несколько вещей.

– О, правда? – Он склоняет свою голову набок, но его глаза ни на миг не отрываются от моих. – Каких же? Дверь твоей квартиры – это на самом деле дверь в Нарнию? Или же в твоей квартире просто очень, очень грязно, как в том эпизоде «Друзей», где Росс встречается с женщиной, у которой крыса в пакете от чипсов? Мне нужно уловить направление, чтобы понять, на чем фокусироваться: на удивлении или на испражнениях.

– Ничего такого. Но на моем аккаунте Нетфликс есть несколько ромкомов, а в стерео стоит диск Дженис Джоплин.

– Так вот, значит, к чему я должен подготовиться, да? – спрашивает он, наклоняясь к моему лицу и выдавая легкую сексуальную усмешку. – К виду CD-проигрывателя?

– Нет. Тебе придется подготовиться к правилам.

– К правилам?

– Да. – Я киваю. Всего один раз решительно мотаю головой. – К правилам.

– Ладно, – отвечает Клайв и делает шаг назад, выставляя перед собой обе руки ладонями вверх. – Просвети же меня по поводу них, Рив.

– Единственная заправка, которую я подаю – это горчица. Кетчуп для овец, а майонез – для простаков. По крайней мере, в моей квартире. Во всех прочих местах ты волен поступать как тебе угодно.

Он улыбается вместо того, чтобы броситься прямиком в противоположную сторону, и сердце мое подпрыгивает в груди.

– Что еще?

– В столь поздний час мой телевизор знает лишь один канал. Меня нельзя переубедить, и он не будет переключен, какой бы милой ни была твоя ухмылка.

Кстати о милых ухмылках – его собственная становится еще шире.

– И к какому же каналу я буду приговорен?

– TV Land, конечно же. Когда кто-нибудь спросит, кого я люблю, ответом всегда будет Люси [42].

– Окей, Рив. Тебе определенно придется кое-что объяснить, но ради того, чтобы убраться из этого коридора, я пока что прислушаюсь к чутью и соглашусь с этими правилами.

Я отрываюсь от рукописи при звуке, с которым открывается дверь спальни Брук, и заставляю свой разум вновь войти в реальный мир. Здесь неплохо находиться – в автодоме вместе с Брук Бейкер, но чем больше я снова и снова закапываюсь в царство Клайва и Ривер, тем труднее мне напоминать себе, что бабочки у меня в груди и боль в щеках – ненастоящие. Как бы мне того ни хотелось, Клайв Уоттс и Ривер Роллинс не являются настоящими людьми.

Особенно трудно мне убеждать себя в этом сейчас, когда прочитал эту сцену с совершенно новым представлением об одержимости Ривер горчицей. Брук взяла это у себя самой, как делают все авторы, но, будучи читателем и практически не контактируя с автором, вы этого обычно не понимаете.

Я откладываю ручку, беру со стола свою кружку кофе и жду, пока Брук пройдет по крохотному коридору мимо ванной и покажется на глаза. Дорога недлинная, но так как она собирается уже довольно долго, ожидание кажется мучительно затянувшимся.

Когда она наконец появляется, ее мягкие каштановые волосы зачесаны за одно ухо, закреплены заколкой, а ресницы удлинены тушью. При виде нее у меня дыхание в горле перехватывает.

Клайв, Ривер и Люси Рикардо официально позабыты.

На ней винного цвета блейзер из тисненого бархата, надетый поверх самого тонкого, самого шелковистого белого кружевного топа, что я когда-либо видел. Укороченные черные брюки в обтяжку довершают ее образ и заканчиваются у верхушки пары блестящих черных туфель на каблуках. Она выглядит элегантной, роскошной и… миллион других эпитетов, которые книжный редактор с вокабуляром выше среднего уж явно должен бы сейчас быть в силах припомнить.

– Брук, – начинаю я, одергивая себя за миг до того, как завел бы целый монолог о том, какая она сейчас красивая, и тем самым неимоверно бы ее напугал.

– Что? – спрашивает она, сбитая с толку своим одиночно прозвучавшим именем – оно и понятно. – Я странно выгляжу? Я стараюсь не ходить, как новорожденный жеребенок на льду, но я уже давненько не надевала пару каблуков.

– Странно ты определенно не выглядишь. – Мне приходится моргнуть, чтобы поверить, что она настоящая. – Ты выглядишь… ну, ты выглядишь прекрасно.

Характерный румянец Брук очень быстро поднимается по ее щекам, и она опускает голову, чтобы уткнуться взглядом в пол. Умный мужчина, который знает свои границы, получше бы подумал о том, сколь неуместны комплименты в профессиональной обстановке, но на самом деле я сожалею о том, что вообще рот раскрыл, так как это лишило меня возможности лицезреть ее росисто-зеленые глаза.

Черт, Чейз. Соберись уже… живо.

Я стараюсь найти другой способ выразить свои мысли, но все прочее было бы ложью. Факт состоит в том, что Брук и в самом деле прекрасна. Я глаз от нее отвести не могу.

– Ну, спасибо, – в конце концов отвечает она и поднимает свои роскошные глаза, снова встречаясь с моими. – Но прямо сейчас я слишком нервничаю, чтобы позволить твоим словам впитаться в мой мозг. Я не то чтобы эксперт по прическам и макияжу, а это первый раз, когда меня будут показывать по ТВ, – признается она, слегка хмурясь. – Ну, то есть я ведь даже не знаю, о чем таком они могут меня спросить, чтобы ответ не вышел чересчур пугающим.

Она меняет голос, изображая телеведущую:

– А расскажите о своей ежедневной рутине, Брук, – Якобы взбудораженная, она обмахивает лицо ладонью и мгновенно возвращается к собственному голосу. – Ой, ну вы знаете, нестираное белье и цикл самоедства и разговоров самой с собой, по большей части, а потом вечером бутылочка вина. Иногда две, если у меня дедлайн или особо сильный приступ самоуничижения.

Она всегда так охренительно забавна. И все же я вижу, что за этим юморным фасадом ей требуется нечто иное, чем смех, чтобы убавить нервозность. Ей нужно ободрение. Ей нужна уверенность, пусть даже и не она сама ее продемонстрирует.

К счастью, у меня имеется множество причин полагать, что публика полюбит Брук Бейкер так же сильно, как и я… как Бенджи.

– Ты отлично справишься, Брук, я это знаю.

– Спасибо. Я рада, что хоть один из нас в меня верит.

Бенджи гавкает, и Брук смеется.

– Ну ладно, двое. – Она наклоняется, чтобы почесать Бенджи уши, и он подается навстречу ласке. – Спасибо, Бендж. Почему-то ты всегда меня поддерживаешь.

Видите? Непоколебимая любовь и поддержка Бенджи. Вот об этом я говорил.

Чисто из любопытства: как думаешь, сколько астронавтов на МКС заметили, как все от тебя закатили глаза?

Отчаянно желая отвлечься, я выглядываю в окно и вижу, как подъезжает черный лимузин, и Брук прослеживает за направлением моего взгляда.

– Есть что-то странное в том, что крутая тачка забирает тебя со стоянки для кемперов, чтобы отвезти на ТВ, да? – спрашивает она, фыркая. – Наверное, именно поэтому они изначально думали о самолетах и пятизвездочных отелях, когда планировали все это.

– А мне кажется, в этом есть характер. Только представь: к твоей туфле могла бы прилипнуть сосновая иголка, а не туалетная бумага. Если честно, мне кажется, что так лучше.

– Лучше для сиквела «Мы – Миллеры», возможно. Но лучше ли для Нетфликсовского тура? Не очень уверена, – переосмысливает Брук со смешком. – Ну да что есть, то есть. Что ж, пожалуй, нам пора бы выдвигаться.

Я встаю со своего места в кухонном уголке и несу свою кружку к раковине, чтобы вылить ее содержимое.

– Хочешь, я сделаю тебе кофе с собой?

Она согласно кивает, но ее слова противоречат жесту.

– Нет. Нет, мне не стоит. Я в итоге обязательно пролью кофе на эту блузку прямо перед началом эфира.

– А что, если я его приготовлю, буду все время держать стакан и следить за тем, как ты делаешь каждый глоток? – спрашиваю я, давая ей еще один шанс. Судя по всему, ей бы действительно не помешал кофеиновый союзник.

Ее хихиканье звучит разом мило и приятно. Какая-то часть меня хочет воссоздавать этот звук снова и снова. И именно эта часть меня несомненно угодила в целую кучу чертовых неприятностей.

– Я очень хочу, но нет. – Она качает головой, теперь уже решительно. – Я себе не доверяю. Я побуду на диете из прозрачных жидкостей, пока не разберусь с этим делом.

– Водки? – предлагаю я, превращая ее хихиканье в полноразмерный смех.

– Хватит подавать мне отличные идеи, Доусон, а не то я еще соглашусь на одну из них.

Я качаю головой.

– Ладно. Никаких кофе с водкой… пока. Оставим и то, и другое на после шоу.

Она очаровательно стреляет в меня из сложенных пистолетом пальцев.

– Вот это разговор.

– Я думаю, что по вчерашнему дню нам обоим стало понятно, что я – отличный планировщик, Бейкер.

– А когда ты смотришь в своем словаре на слово «планировать», там написано «быть очень хитрым и слегка манипулятивным»?

– Ой, да ладно тебе, – настаиваю я и, подходя к двери, открываю ее, а затем придерживаю, чтобы та не ударила по Брук или Бенджи, пока они спускаются следом за мной по лестнице на улицу. – Не смей говорить мне, что ты вчера не повеселилась от души!

– Если не считать тех эпизодов, когда у меня случался сердечный приступ, да, было весьма чудесно. Даже когда ты обманом заставил меня работать, когда я по самые ноздри зарылась в глубокую пиццу.

– Да я всего лишь немного поговорил о «Счастливой Случайности». Ну то есть я ведь изначально ради этого с тобой и поехал, знаешь ли?

– Занятный способ признаться в том, что испортил день, но, наверное, редакторам положено креативно использовать язык.

– А ты на самом деле выглядишь еще более симпатичной, когда притворяешься, что сердишься.

– Послушай-ка, мистер. – Она тычет указательным пальцем мне в лицо. – Эта фразочка была слишком уж гладкой еще вчера, когда ты фотографировал меня, пока я смотрела на сотню бешеных читателей, заявившихся искать подписанную книгу, которую ты же и спрятал на подоконнике в самом центре Чикаго, – и она остается такой и сегодня. Не говоря уже о том, что выражение моего лица на тех фотках можно описать как, пожалуй, откровенный страх перед тем, что про меня напишут в газетах из-за того, что я стала инициатором погромов.

Не могу отрицать, после того, как Брук запостила фото томика «Братьев-Теней», который я спрятал на той улице, мне было охренительно интересно наблюдать за тем, как читатели слетелись его искать. Я знаю, ей было необходимо увидеть это зрелище. Она заслуживала увидеть это зрелище.

– Так, минуточку, гладкость фразочки – не моя вина. Это все Клайв и Ривер, про которых я читаю! – настаиваю я. – Ты начинаешь менять химию моего мозга.

Она фыркает так мощно, что чуть не давится собственной слюной, и, спотыкаясь, идет к ожидающей машине, все еще держа в руке поводок Бенджи. Он запрыгивает первым, а Брук залезает следом. И я решаю не думать о том факте, что так Брук снова окажется прижата ко мне в машине, совсем как вчера.

– Что? Не так уж это и невозможно, правда ведь? – Я забираюсь внутрь и закрываю за собой дверь. – Превращаться в персонажей, с которыми я провожу столько времени? Ты наверняка и сама это делаешь.

Я встречаюсь глазами с Брук, когда водитель трогается в сторону выезда с лагерной стоянки.

– Ох, Чейз, – бормочет она, и на ее лице играет кривая улыбка, которую у меня не выходит расшифровать. – Ты и понятия имеешь.

– Вот видишь? Так что хватит давиться слюной и начинай входить в настрой Ривер Роллинс, с которым ты, Брук Бейкер, сможешь и будешь выступать на ТВ.

– Поэзия – это предложение. Чистая поэзия.

– Иногда и в жизни, и в литературе приходится просто говорить все как есть, Брук. Может, и скучно, что она подошла к шкафчику, но именно это она и сделала – подошла к шкафчику.

Ее глаза закатываются к небу, но вдобавок к этому с ее губ срывается короткий смешок, и мне, пожалуй, слишком уж сильно нравится этот звук.

Я вполне уверен, что это мы уже и так установили, друг мой.

Водитель несколько раз переводит взгляд с дороги на зеркало заднего вида, и я избегаю зрительного контакта, пока он не начинает таращиться исключительно на Брук. Его глаза словно приклеены к ее отражению, и я начинаю гадать, а смотрит ли он вообще на дорогу.

Когда они наконец на миг отрываются от ее лица, я ловлю их своими собственными и удерживаю взгляд – мой при этом тверд и неумолим, – пока не вижу, как его глаза вновь упархивают по направлению к ней.

Не сказать, чтобы людям нельзя было восхищаться кем-то столь прелестным, как Брук, но она уже и без того нервничает. Последнее, что ей нужно, так это поднять глаза и обнаружить, что водитель на нее таращится и подслушивает нашу непринужденную беседу. Я знаю Брук, и это разгонит ее нервозность до сотни за одно мгновение.

– А знаешь, Доусон, ты своего рода литературный задрот. – Шуточка Брук привлекает мое внимание.

– Я литературный задрот?

Она кивает.

– И? Что с того? К чему ты ведешь? – отвечаю я с усмешкой. – Не вижу в этом ничего зазорного. Я целиком и полностью принимаю свое литераторство-задротство.

– Как каламбурно. – Она фыркает. – И не волнуйся, я думаю, что это хорошее качество. – Она мягко похлопывает меня по бедру, и я стараюсь не замечать того, как идеально ее рука там смотрится. – Во всяком случае, бóльшую часть времени. Возможно, тебе стоит держаться подальше от самых грубых бандитов этого мира, но среди людей книжных это очень даже мило.

– Наверное, тогда хорошо, что я нечасто оказываюсь в компании гангстеров?

– Скорее всего, да.

– Ну ладно, – комментирую я, притворяясь, что записываю что-то на своей ладони. – Никаких занятий, связанных с бандами. Понял.

– И байкерских клубов, – предлагает Брук. – Их тоже внеси в список на всякий случай.

Я притворяюсь, что облизываю свою пальцеручку и записываю это, прежде чем повернуться к ней, как репортер новостей старой закалки.

– А что еще?

– Эм, обычные уличные преступники?

– Точно, точно.

– Заключенные.

Я киваю.

– Вижу тут некую тенденцию, но продолжай.

– Изготовители ножей, любители огнестрельного оружия, психиатрические отделения, пироманы, хирурги общей практики…

– Стоп. А хирурги-то почему?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. – Но после просмотра семнадцати сезонов «Анатомии Страсти» я могу тебе сказать, что большинство из них кажется малость безумными. Все эти сношения на работе? Пока люди, по идее, умирают? Да разве на это есть время?

Я не могу сдержать смех и даже не пытаюсь. Брук заслуживает того, чтобы знать, насколько она забавная, а заглушать мой смех – значит нанести оскорбление ее навыкам. И все же от того количества удовольствия, что я получаю от ее стендап импровизации, волосы у меня на загривке встают дыбом, а мой взгляд смещается на края моих согнутых коленей.

Я поднимаю руку, чтобы растереть это ощущение, а в тот момент, когда вновь поднимаю глаза на Брук, с шоком замечаю, что тонкая струйка крови пробралась из ее носа вниз по подбородку и в эту самую секунду капает на белоснежную ткань ее шелковистой блузы.

– Черт, Брук. – Я тянусь к ней, вытирая жидкость большим пальцем, даже не задумавшись. – У тебя кровь из носа идет.

– Что? – вздрагивает она, от этой информации ее позвоночник разом значительно выпрямляется. – Правда?

Я киваю и подставляю руку лодочкой под ее подбородок, пускай даже ее собственные ладони поднимаются вверх, чтобы побороться с моей за эту задачу.

– Нет, нет, – приказываю я, отбивая ее хорошенькие пальчики свободными своими. – Тебе уже один раз на блузку капнуло. Я ловлю, чтобы больше этого не случилось. У тебя в сумочке есть бумажная салфетка или что-то такое?

– Бумажная салфетка, да у меня в сумочке? Салфетка?! – вопит она, делая драматичную паузу, чтобы поразмахивать руками. – Это для подготовленных людей! У меня там пять однодолларовых купюр и зип-пакет с кленовым сиропом, а еще гигиеничка, у которой, наверное, лет десять назад срок годности вышел, ради всего святого. Я же просто большой младенец. Так что, нет, Чейз, нет у меня чертовой салфетки!

Белое облачко возникает в проеме между передними и задними сидениями – спасибо Любопытной Варваре Водителю, – и я хватаю его свободной рукой так, словно от этого зависит жизнь прелестной белой блузки Брук.

– О, Господи, поверить не могу, что я испачкала блузку, а я ведь даже не пила кофе. Или водку! Или кофе с водкой!

– Успокойся, – наставляю я успокаивающим голосом, который, как я надеюсь, не подразумевает осуждения. Я понимаю, почему она распсиховалась. Вся эта тема с появлением в прямом эфире выпуска новостей стрессовая для любого нормального человека, не имеющего истории знаменитости. Добавьте сюда телесные жидкости – и ставки возрастут еще больше. – Я все исправлю. Когда мы доберемся до студии, я выведу пятно.

– Что? Как? Это кровь, Чейз! Кровь! Даже тот парень из рекламы пятновыводителя ОксиКлин не уверен, что может ее вывести!

– Я ее выведу, обещаю. Просто сосредоточься на том, чтобы остановить кровотечение. – Я отрываю кусочек салфетки и скатываю ее в шарик, прежде чем приподнять ее губу и засунуть комок под нее. Она шокирована этим вторжением. – Вот. Держи это под губой, прямо на деснах, чтобы она давила. Меня в старшей школе как-то двинули локтем в лицо во время игры в баскетбол, и тренер по атлетике научил меня этому трюку, чтобы останавливать кровотечение из носа.

– Ты был звездой баскетбола в старших классах? – потрясенно спрашивает она. Я не могу не рассмеяться от ее предположения, а также от того, насколько быстро способен отвлекаться ее разум.

– Звездой? Э, да не то чтобы. Я играл, но на этом и все. У меня рост всего метр восемьдесят пять, а я и до этого-то дорос только в выпускном классе. В мире баскетбола я был практически коротышкой.

Брук смеряет меня взглядом, губа у нее топорщится, как у очаровательного бурундучка благодаря засунутой под нее салфетке.

– Ты вообще на коротышку не похож.

Я выпячиваю грудь и поигрываю бровями, но, по правде сказать, мне просто повезло, что у Брук нет доступа к моему альбому-ежегоднику из старшей школы. Темп моего роста был по меньше мере медленным, да и того уровня мускулатуры, который есть у меня сейчас, я не достиг бы без помощи профессионального тренера, который научил меня пользоваться тренажерами, когда я жил в Нэшвилле.

Как в литературе, так и в реальном мире, перспективу можно подделать. Приложив немного усилий, можно с легкостью заставить людей видеть то, что ты хочешь.

Однако я не испытываю потребности прятать свое прошлое рядом с Брук. Она часто нервничает, но не позволяет своим нервам мешать ей быть настоящей. Не знаю, осознает ли она, насколько это очаровательно, но, думаю, тот факт, что я готов пройти через несколько раундов Медицинской школы выведения пятен в Гугле и в других социальных сетях лишь для того, чтобы убедиться, что ее блузка попадет в телевизор незапятнанной, говорит сам за себя.

– Ха-а, – выдыхает она, опустив взгляд на свою блузку, прежде чем накрыть глаза ладонями. – Поверить не могу, что вот так я выгляжу перед самым первым появлением на ТВ. У меня такой вид, словно мне неудачно накачали губы, заехали в нос, да еще и в грудь пырнули самым крохотным ножом в мире, и все одновременно.

Ее внутренняя королева драмы развернулась вовсю. Будь это любая другая девушка, я бы, наверное, ощутил раздражение, но не с Брук. Если уж на то пошло, мне чертовски весело.

– Все не так плохо, как тебе кажется, и все это временно. Когда мы доедем, то пойдем прямиком в уборную, и ты отдашь мне свою блузку. Я над ней поколдую и верну ее тебе через пару минут, обещаю.

– Отлично, – тихо бормочет она. – Раздеваться в женском туалете, чтобы ты провел оценку состояния моей блузки – это именно то, что я себе представляла, когда проснулась сегодня.

– Если это правда, то тебе, возможно, нужно проверить, а не одарена ли ты шестым чувством. Потому что это весьма впечатляет, – дразнюсь я.

– Вполне уверена, что такой дар зарезервирован для видящих призраков мальчиков и Брюсов Уиллисов этого мира [43]. – Она качает головой. – Но если бы он у меня был, то я бы точно им уже воспользовалась, чтобы кое-чего в этом туре избежать. У Бенджи была бы возлюбленная, а я бы переехала в Нью-Йорк еще до всей этой мороки с расставанием.

– Ну… может, это новый дар?

– Приехали, – окликает водитель, к счастью, высвобождая нас из этого странного подвешенного состояния. Как бы меня ни подмывало прямо здесь, в машине, сорвать с нее блузку и взяться за дело, почему-то, как мне кажется, это лишь все усугубило бы.

Это только теория, но я бы поставил на нее деньги.

Брук хмурится, пока я торопливо вывожу ее из машины и загоняю в служебный вход студии «С добрым утром, Чикаго», положив руку ей на спину, пока Бенджи трусит с нами рядом. Я заслоняю ее, как будто вокруг стоят толпы папарацци, щелкающих вспышками своих камер, и спешно веду ее в сторону туалета, бегло спросив у кого-то, куда идти.

Оказавшись внутри уборной, я забираю у нее из руки поводок Бенджи и мягко толкаю в сторону ряда кабинок.

– Вай, – вскрикивает она и хмурится, закрывая за собой распашную дверь. Я улыбаюсь и, опуская глаза на ее лучшего друга, подмигиваю ему.

Я знаю, что он пес, но я готов поклясться, что уголки его рта приподнимаются в ухмылке.

– Просто передай ее поверх кабинки, – уверенно говорю я ей, все еще не вполне понимая, каким таким образом собираюсь вывести пятно, но я настроен достаточно решительно, чтобы верить, что у меня получится.

Я ловлю блузку, которая буквально перелетает поверх двери, и выпускаю поводок Бенджи, коротко ему кивнув. Он тихо гавкает, подтверждая, что мой посыл понял ясно и четко – он позаботится о нашей девочке, которая явно уже с ума сходит, а я позабочусь о блузке.

– Сиди здесь. Я вернусь самое большее через десять минут.

– Десять минут! – вскрикивает она. – И чем я, по-твоему, должна заниматься целых десять минут?

– Послушай одну из песен своей любимой Долли на телефоне.

– Слушай сюда, мистер. Не втягивай в это Долли.

– А мне казалось, ты говорила, что она – ответ на все.

– Чейз! – восклицает она, теперь уже вконец разозлившись.

– Прости, – говорю я, посмеиваясь. – Я не знаю, чем тебе заняться. Потуси там голая? Я могу решать только по одной проблеме за раз.

– Аргх. Ладно.

Я смеюсь, слушая бурчание Брук, и практически выбегаю за дверь. Я ей сказал, что могу решать только по одной проблеме за раз, но дело в том, что я был бы только рад сделать больше.

Гораздо больше. И будь я проклят, если это не начинает пугать.

О-хо-хо, дружище, похоже, ты влип.