Бенджи нехарактерным образом тянет за поводок, пока мы прогуливаемся по литературному променаду в Центральном Парке, и уже во второй раз за неделю я мысленно избиваю себя плетьми за то, что пренебрегаю им, когда так глубоко погружаюсь в собственные мысли. Бенджи нуждается в движении точно так же, как я нуждаюсь в своем вине, и все же я сумела выделить ему лишь две прогулки против моих трех бутылок.

Не судите меня, ладно? Я сейчас переживаю абсолютно новый уровень личностного кризиса.

Может, именно поэтому на сей раз я увела нас так далеко от дома глубоко в центр парка, мимо статуй литературных деятелей, чтобы превратить одну прогулку в четыре, если брать в расчет ее длину.

Или, может, это из-за того покоя, который я ощущаю, окруженная воспоминаниями схожих со мной по духу людей. Конечно же, как я себя убеждаю, американский поэт Фитц Грин Галлек тоже проводил бóльшую часть своих дней в одиночестве, запершись дома наедине лишь со своими пижамой, словами и большой бутылкой вина. А Уильям Шекспир просто не мог не увлечься кем-то, кем не следовало, верно? Ну то есть, разве не в этом состоит чертова суть тропа «несчастные влюбленные»?

– Прости, Бенджи, – вновь говорю ему, когда появляется просвет в окружающих нас людских ордах. Мне не то чтобы стыдно разговаривать с ним на публике, да и болтающая сама с собой сумасшедшая – это в Нью-Йорке вообще вполне обычное дело, но если у меня и случается приступ личной ответственности за то, как я выгляжу, то обычно это происходит в публичных локациях и среди тех людей, которых я даже не знаю. Как будто мнение незнакомцев почему-то важнее всего.

Переживать о том, что думают люди, которых я несомненно никогда больше не увижу, как-то нездорóво. Но это реально. Уверена, если бы я пошарила, как следует, то смогла бы найти самое настоящее душевное расстройство, которое это доказывает.

Бенджи же, к счастью, мое пренебрежение словно и вовсе не обижает.

Походка у него уверенная, а настроение – напыщенное, когда мы проходим мимо нескольких других собачьих цыпочек и их владельцев. Костюм Бэтмена из кожзама ну очень ему льстит при таком освещении, а на фоне драматичной массовки из обрамляющих дорожку деревьев он выглядит как настоящий супергерой среди псовых простолюдинов.

– Вынуждена согласиться, Бенджи. Ты здорово выглядишь. Я не была до конца уверена, что этот костюм – то, что надо, но, как и всегда, ты оказался прав. В следующий раз постараюсь заставить себя пораньше к тебе прислушаться, но, думаю, мы оба знаем, что вероятность этого не очень-то велика. – Я смеюсь сама над собой. – Твердолобость – это у нас семейное.

Бенджи гавкает, чтобы привлечь мое внимание – в чем я не могу его винить, потому что погрузилась в полноценную беседу сама с собой, – и, когда я поднимаю глаза и прослеживаю за направлением его взгляда, обнаруживаю совершенно не то, чего ожидала.

Очень крупный, привлекательный мужчина в, как мне думается, запредельно дорогом пошитом на заказ костюме выгуливает поросенка на длинном поводке, пристегнутом к шлейке. Крохотная фиолетовая жилетка обхватывает его розовое тельце, пока он вышагивает по парку, задрав пятачок высоко кверху.

Бенджи оборачивается и глядит на меня, словно говоря: «Эй, даже не думай о фиолетовом жилете», – и я чуть не принимаюсь хихикать.

– Он миленький, конечно, – мягко порицаю его я. – Но это не то чтобы твой цвет, о, мой мужчина.

Зато Чейз думает, что это твой цвет…

Я закатываю глаза в ответ на собственные мысли и сосредотачиваюсь на дуэте из огроменного мужчины и свинки, которые гуляют по парку. Какие бы из этой парочки получились персонажи. Мне представляется, что у мужчины таких размеров, выгуливающего такую маленькую свинку, имеются просто невероятные истории и весьма яркая жизнь. У него, наверное, есть сумасшедшая подружка или жена, которая может уговорить его буквально на что угодно, а еще группа друзей, которые его разом и любят, и ненавидят. Собственно, судя по тому, как его рот будто бы пребывает в состоянии вечной ухмылки, он кажется озорным и веселым, совсем как те мужчины, которые способны отколоть грандиозный розыгрыш.

Я утягиваю Бенджи к скамейке на краю дорожки и достаю из кармана телефон, чтобы набросать кое-какие заметки. Бенджи стонет в ответ на мою неспособность оторвать мозги от книг, и я киваю.

– Я знаю. Прости. Я тебе компенсирую.

Старушка в вязаной шапочке с цветами пялится на меня со скамейки в десяти футах от нас, и по какой-то безумной причине я испытываю потребность объясниться.

– Я просто с собакой разговариваю.

Она прикусывает свою нижнюю губу, чтобы не рассмеяться – я сразу вижу, – и что-то мычит, прежде чем отвернуться в другую сторону.

Я делаю глубокий вдох и снова сосредотачиваюсь на приложении для заметок. Пишу и самой смешно становится! Господи. Я ненормальная.

Большой парень со свиньей. Главный персонаж в городском цикле о группе друзей. Дерзкий характер с мягкой, сентиментальной сердцевинкой. Богатый, забавный, всегда душа компании.

Я перечитываю свои заметки с самого начала и скептически вздыхаю. Можно только гадать, каким таким образом я собираюсь расшифровывать эту мешанину, когда наконец дойдут руки что-то с ней сделать. Не то чтобы у меня сейчас было свободное время для писательства – ха-ха-ха. Все мое время и концентрация сейчас принадлежат той книге, которая не должна существовать. Убийце моей жизни то есть.

Но я все равно стараюсь набросать пару имен – какие уж придут на ум, – просто чтобы у меня было, от чего отталкиваться, когда я вернусь к этим заметкам в будущем. Кто-то мог бы назвать это жалким поводом отлынивать от той книги, над которой я должна бы сейчас работать, но я уж точно не тот человек, кто так скажет.

Ну и на какого же парня он похож?

Пол? Ха, точно нет.

Нейтан? Определенно нет.

Кельвин? Нет. Все еще не то.

Паркер? Недостаточно дерзко.

Брукс? Это лучше звучит в качестве фамилии.

Клайн? Хм-м. А в этом уже что-то есть.

Я собираюсь продолжить, как вдруг Бенджи так сильно дергает за поводок, что меня одним плавным движением катапультирует со скамейки. Это резко и неожиданно, но, когда я вижу направляющуюся в нашу сторону бордер-колли с бантом на шее, все становится чуть более понятно.

Я трясу головой, чтобы разогнать жуткую боль, волнами поднимающуюся от шеи, и потираю ноющие мышцы руки, держащей поводок.

– Черт, Бендж. Ты разве не можешь удержать себя в штанах, а?

Старушка в шапке с цветами снова глядит в мою сторону, на этот раз уголки ее губ приподняты в гримасе легкой опаски. Я решаю проигнорировать ее. Она все равно через пару лет помрет.

Ладно, ладно, Брук, это уже как-то чересчур. Я снова бросаю на нее взгляд и пытаюсь нашарить в своей совести внутреннее прощение. Все, что мне удается, это продлить срок ее жизни года на три-четыре.

Ну все. Теперь я точно отправлюсь в ад. Эта бедная старушка ничего мне не сделала. Просто есть в ней что-то такое, от чего я начинаю нервничать. Ну, типа, как будто бы я должна ее знать, или еще что.

Вставая, я наматываю поводок Бенджи на ладонь, чтобы крепче его держать, и тащу его – вежливо, клянусь, – в противоположную сторону от его возлюбленной. Глаза у него немного грустные, но я и так уже сегодня привнесла в этот парк слишком много безумия, так что, думаю, если подойду к владельцу той колли и расскажу о том, что моя немецкая овчарка влюбилась с первого взгляда, то уже точно превышу квоту.

Бенджи идет рядом, исполнительный, как всегда, но когда он в последний раз оглядывается через плечо, прежде чем мы сворачиваем за угол, настроение у меня становится все хуже и хуже.

Неужели я сейчас облажалась? Неужели подвела своего лучшего друга самым неизмеримым образом? Не знаю, смогу ли я вынести мысль о том, что я разочаровала Бенджи – что отказала ему в чем-то, чего он и хочет, и заслуживает. Он всегда прикрывает мне спину, даже когда я схожу с ума, а при первом же признаке безумия с его стороны я просто пойду против него?

Нет. Нет, я не могу этого сделать. Я должна дать ему шанс испытать любовь!

Враз засуетившись, я разворачиваю его обратно и ускоряю шаг до легкого бега в направлении той бордер-колли и ее хозяина. Под моим руководством мы лавируем в потоке прохожих, словно звезды фильма «Форсаж 19: Гавгавский дрифт».

До Бенджи доходит, что я пытаюсь провернуть, и его уши возбужденно поворачиваются вперед.

– Мама с тобой, Бендж, давай найдем эту дамочку.

Обшаривая взглядом ноги людей перед нами, я с пристальным вниманием выискиваю пружинистые лапки той хорошенькой принцессы. Вижу несколько собак – даже парочку псовых леди, – но след той, что от нас скрылась, стремительно остывает.

Давай же, давай же.

Какой-то мужчина в ветровке занимается бегом, но чересчур уж подчеркнуто.

Двое малышей дерутся на руках изможденного отца.

Две женщины с практически идентичными чихуахуа в плащах.

Велокурьер в перчатках без пальцев проезжает мимо парочки, обжимающейся на скамейке.

В этой части парка поразительно много активности, и при этом ни одна из активностей не является той, которую я так отчаянно надеюсь увидеть.

Когда мы добираемся до начала променада, ее так нигде и не видно, а я – официально худшая песомама на свете.

– Ох, блин, Бенджи, мне жаль. Мне так жаль. – Он взволнованно смотрит назад, затем снова вперед, на редеющую толпу людей, потом опять на меня, прежде чем жестом прощения потереться о мои ноги.

Мир не заслуживает собак, в этом я уверена. А что же я? Я и того меньше заслуживаю этого прекрасного, хорошего мальчика.

Я опускаюсь на корточки и двумя руками обхватываю его морду.

– Как-нибудь, когда-нибудь я тебе это компенсирую, приятель. Обещаю. Не знаю, как, но я что-нибудь придумаю, совсем как и ты придумал бы что-нибудь для меня.

Бенджи толкает меня, пока я мягко не плюхаюсь на пятую точку, а затем забирается ко мне на колени, чтобы получить свою порцию утешительного чесания всего тела.

Уж я стараюсь пробрать его спину, ноги, живот и грудь самой острой частью своих ногтей, именно так, как ему нравится, и при этом чуть не разражаюсь слезами.

Душевные страдания от моего срыва так сильно меня отвлекают, что, пока мы продолжаем сидеть, у меня в кармане начинает звонить телефон. Я достаю его и подношу к уху, даже не посмотрев на экран, да и плевать, кто там. Могу лишь сказать, что если окажется, что это звонят по поводу продления гарантии моей несуществующей машины, то им придется засвидетельствовать, как я вхожу в такой психотический водоворот, какой и описанию-то не поддается.

– Алло?

– Брук. Это Уилсон.

Уилсон Филлипс, мой агент. Господи боже, да это сейчас, наверное, еще хуже, чем звонок о гарантии на авто.

– Не самый подходящий момент, Уилл. Я вроде как в данный момент лечу разбитое сердце моего пса. Могу я тебе перезвонить?

– Что?

– Песья катастрофа, Уилл!

– Слушай, я не знаю, какую шутку ты мне сейчас пытаешься рассказать, но она не смешная. Если ты проверяешь, сработает ли она в книге, то вычеркивай.

Я стону прямо в микрофон.

– Я не рассказываю шутку! Я сейчас лечу разбитое сердце Бенджи!

– Все еще не понимаю шутку.

– Это не шутка! – восклицаю я, вытащив обе ладони из меха Бенджи и театральным жестом вскинув руки перед собой. И секунды не проходит, как мой песель тычет мне в ногу своей мордой, давая понять, что чесание живота еще не окончено.

– О. Ха. – Уилсон издает короткий смешок. – Ладно, рьяное отрицание шутки – это, вроде как, забавно, пожалуй. По крайней мере я понял, что ты задумала.

Я скрежещу зубами и снова начинаю чесать мех Бенджи.

– Я ничего не задумала, разве что оборвать разговор с тобой.

– Ну, тогда тебе лучше бы поработать над отговорками, Брук. А то эта какая-то вялая.

Я глубоко вздыхаю, а когда опускаю взгляд, Бенджи закатывает глаза и садится между моих ног. «Просто покончи с этим», – говорит он. Должна признать, судя по тому, как идет этот разговор, он, наверное, прав.

– Ну ладно, Уилл, ты ведь звонишь не без причины?

– Можешь поставить на это свою задницу, Би. Нетфликс приближается к дате премьеры «Братьев-Теней», как тебе известно, и они все еще считают, что это хорошая идея – отправить тебя в небольшой тур.

– Мы это уже обсуждали. Я не могу сесть в самолет. Это будет катастрофа.

– Нет, я знаю. Я это еще из прошлого разговора понял. Но они согласились на тур в доме на колесах, так что все решено. Ты выезжаешь из Нью-Йорка в среду.

Я начинаю часто моргать.

– В среду? Типа, в эту среду?

– Ага. Эту среду, детка. Ты и автодом, колесящие по стране три недели, чтобы встретиться и пообщаться с твоими преданными фанатами.

– Уилл, это, типа, уже через три дня.

– Да, ну, если бы ты могла пользоваться самолетами, то у тебя было бы больше времени, – отвечает он без зазрения совести. – Но дома на колесах медленнее самолетов, и все пришлось подвинуть на более ранние даты.

Аргх. Он что, серьезно? Я должна ехать в тур, где люди будут верещать, когда я покажусь в дверях чертова трейлера?

Если честно, это самое безумное, что я слышала за очень долгое время, а раз уж я живу внутри своей головы, то это о многом говорит.

– А разве актеры привлекут не больше внимания? – спрашиваю я. – Серьезно, Уилл. Да разве кто-нибудь вообще знает, кто я такая?

– Брук, – корит меня он. – Мы это уже проходили. Ты – сияющая звезда, детка. Плюс у актеров будет свой собственный маленький тур, и вы все встретитесь на премьере в Эл-Эй.

Мои глаза сощуриваются при мысли обо мне в гребаном кемпере.

– Тур в доме на колесах? Именно этого и хочет Нетфликс?

– Определенно, и, кто знает, может, ты даже группи себе найдешь, как рок-звезда.

– Я? Группи? – Я фыркаю. – Ну да, как же.

– Я бы не стал так быстро отметать эту идею.

Ради моего же здравого рассудка мне придется целиком и полностью игнорировать эту смехотворную вероятность.

– Полагаю, у меня будет какой-то водитель? – спрашиваю я, все еще на все сто процентов раздраженная тем, как Нетфликс умеет решать проблемы. – Я как бы не умею водить грузовик и не думаю, что затор из сорока машин на трассе между штатами – это такой заголовок, о котором Нетфликс подумывал касательно всего этого дела с рекламным туром.

– Вообще-то, твой редактор Чейз вызвался взять это на себя. Сказал, это поможет с редактурой новой книги, «Счастливой Случайности» – о которой я, кстати, ничего не слышал, – а еще так будет проще поддерживать связь как с издательством, так и с Нетфликс.

Он что, только что сказал, что моим водителем будет Чейз? Уж явно это мои уши меня обманывают.

– Прости, что?

– Чейз. Доусон. Он тебя повезет.

– Нет. – Это все, что я могу сказать. Просто… нет. Господи, нет. Черт побери, нет. Этого нельзя допустить.

– Да. Я все утро и весь день провел на телефоне, утрясая детали, и это только что одобрили наверху, – отвечает Уилсон с таким воодушевлением, которое ну ни разу не совпадает с той войной, что только что разразилась у меня в груди. Бомбы, снаряды, ручные гранаты – это тотальная анархия.

Просто расслабься; не может быть, чтобы он это серьезно.

Я делаю глубокий вдох и мотаю головой в ответ на свои мысли и тупую шутку моего агента.

– Мой гребаный редактор будет водителем моего дома на колесах в туре? Ха-ха, Уилл, а я реально купилась. Но серьезно, уж лучше оставь часть с юмором мне. Мне он лучше дается.

– Я не шучу, Брук. Он едет.

А теперь… и я отъезжаю.

Бенджи вскакивает со своего места на земле, настороженный моим головокружением, и заставляет меня сунуть голову между ног прежде, чем упадет мое кровяное давление. Мое сердце мчится по скоростной автостраде, разгоняясь до ста девяноста и наплевав на рисковое вождение.

Я… я не могу прожить с Чейзом Доусоном в доме на колесах три недели. Мы не можем вот так нагло вторгаться в личное пространство друг друга. Я не могу на каждодневной основе иметь дело с пьянящим ароматом его одеколона. Или становиться свидетельницей того, насколько же голубыми кажутся его глаза, когда он только просыпается поутру.

Я этого не переживу.

– Может, я и сама могу вести автобус, – быстро вставляю я бездыханным, слабым голосом. – Ну, то есть, я несколько лет не водила, но не может же это быть так сложно?

– Брук. – Голос Уилла становится нетерпеливым. – Все решено.

Когда я начинаю поднимать голову, Бенджи мягко пихает ее обратно между моих ног.

Успокойся. Отрубившись посреди Центрального Парка, ты не добьешься ничего, кроме поездки на скорой. Я заставляю себя сделать глубокий вдох через нос и медленно выдохнуть через рот.

– Помимо того, чтобы собрать вещи и быть готовой к среде, – добавляет Уилл, – тебе больше не о чем думать или волноваться, Брук.

Он не мог бы ошибаться сильнее, даже если бы постарался. У меня море вещей, о которых можно поволноваться, – например о том, есть ли в том доме на колесах душ? Потому что я как-то не думаю, что для моей психики будет полезно, если я буду знать, что Чейз находится в душе, вода стекает вниз по его сексуальному телу, а меня от него отделяет лишь одна тонюсенькая стенка.

И ты еще думала, что отправить ему «Счастливую Случайность» было плохо. Эта ситуация забирает первое место.

– Поверить не могу, что ты согласился на это, не проконсультировавшись сперва со мной, – бормочу я, и мой голос практически пропадает без вести под гнетом стресса от этого новейшего откровения.

– Странное ощущение, да? – спрашивает Уилл, и его вопрос сочится сарказмом.

– Так… что? – В груди у меня горит. – Это, типа, какая-то псевдоместь за то, что я сдала книгу, о который ты даже не слышал?

Уилсон вздыхает, и моя грудная клетка делает сальто назад, пылающий гнев сменяется тошнотой.

– Нет, Брук. Это не так. Хотя, наверное, ощущение похожее.

Да, точно. Он не знает, что я чувствую. Он совсем не знает, что я чувствую. «Сдавать эту книгу – это последнее, чего я хотела, compadre [23]. – хочу сказать я. А еще хочу прокричать: – Если бы у меня была хоть капля инстинкта самосохранения, я бы подожгла как свой ноутбук, так и Лонгстренд, да и весь интернет в придачу, чтобы ни одной копии не осталось!»

Но вместо того, чтобы сорваться на нем, я обнаруживаю, что бормочу:

– Мне страшно. – Охохонюшки, вот это преуменьшение.

– Об этом как раз не говорят открыто, детка. Реализовать мечты в самом деле страшно. Эта территория огромна и не исследована, и она была частью твоего воображения капельку слишком долго, чтобы теперь казаться реальной. Все, чего ты когда-либо хотела, сбывается. Просто наслаждайся этим. – В его голосе не слышно сарказма. Если уж на то пошло, он звучит мягко и искренне, и от этого я раздражаюсь еще больше.

– Точно. Вот так просто. Просто наслаждайся этим. Богом клянусь, Уилл, я… я думаю, что ты только что сотворил чудо. Настоящий такой, духовный миг откровения, знаешь? – Я крепко зажмуриваюсь. – Вот честно, кажется, ты сейчас каким-то образом сделал нечто получше того, чем просто сказать мне расслабиться. А мы ведь оба знаем, что это – самое лучшее лекарство от тревожности, которое рекомендуют сертифицированные врачи!

– Да, да, как скажешь, всезнайка. Глупый я, пытался тебя успокоить, раз уж тебе приходится делать то, чего ты, очевидно, делать не хочешь.

У меня уже на языке вертятся слова о том, что он, будучи моим агентом, обязан действовать в моих лучших интересах. Поэтому он должен бы позаботиться о том, чтобы мне не приходилось делать то, чего я не хочу, а не утешать меня и говорить, что делать это все равно придется. Вот только очень маленькая, почти крошечная, рациональная часть меня прикусывает кончик языка, не решаясь это произнести.

Если бы я осознавала, что делаю тем вечером, и по собственной воле сдала бы книгу, о которой ни разу не говорила своему агенту – это действительно был бы весьма говенный поступок по отношению к парню, который заполучил для тебя все договоры. Не говоря уже о том, что большинство писателей принесли бы себя в жертву злому духу, чтобы получить шанс занять мое место на трехнедельном туре, проспонсированном Нетфликс.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться решимости сказать то, что, как я знаю, должна сказать:

– Прости меня, Уилл. Правда. Я знаю, что ты стараешься, – признаю я и упираюсь взглядом в тротуар под своими ногами. Я обрываю заблудшую травинку, торчащую из трещины в асфальте. – Я заноза в заднице из-за этой подмены, а еще я заноза в заднице в воздухе, раз уж летать не могу. Я это понимаю. Ты стараешься сделать так, чтобы все получилось, и я это ценю. Я просто… я не очень-то одарена социально, и это все меня очень смущает.

– Все будет в порядке, Брук. Ты остроумный человек с большим сердцем. Людей к таким тянет, хочешь верь, хочешь нет.

Я морщусь.

– Да?

– Да. А если все это не поможет, по крайней мере у тебя есть собака. Люди любят собак.

Я опускаю глаза на Бенджи, и он вопросительно наклоняет голову. Он очень даже миленький, а в том костюме Капитана Америки будет выглядеть еще лучше, если я возобновлю заказ.

– Я согласна на дом на колесах. – Эти слова просто вываливаются у меня изо рта.

– С редактором?

Мое «пф-ф» отращивает ножки и выпрыгивает из горла.

– А у меня есть выбор?

– Ну разумеется, у тебя есть выбор, Брук. Я бы ни за что не поставил тебя в по-настоящему ужасное положение.

Я крепко зажмуриваюсь и сжимаю свой мозг до состояния промерзшей тьмы. Во мне не осталось запала, чтобы это остановить, – да и как, если огромная часть меня, в особенности та, что расположилась между ног, изначально была совершенно против моей нерешительности. Старая шлюшенция хочет, чтобы Чейз был там, не меньше, чем дышать, и к чертям ментальную стабильность.

– Я это сделаю. Чейз может ехать… вести автобус, или что там еще. Я буду паинькой. «Ты Не Увидишь Моих Слез» [24].

В голосе Уилла слышится улыбка, несмотря на мой личный бренд музыкальной пытки водой.

– Отлично. Я передам в Нетфликс.

– Отлично. – А я препоясаю свои чресла.

– Пока, Брук.

– Пока, Уилл.

Я отключаю телефон и позволяю себе запрокинуть голову в отчаянии. Бенджи все еще пристально за мной следит благодаря моему по-прежнему весьма мощному беспокойству, но его морда, как и моя, уже приняла смиренное выражение. Обмороки, тур, невероятно адские три недели в автобусе с мужчиной, к которому меня постыдным образом тянет, – все это будет.

Я чешу голову Бенджи и встаю со своего места на твердом тротуаре. Моя задница все еще онемевшая, мне требуется моральная поддержка в виде бокала вина, а Бенджи нужно немного времени для себя. Мы оба будем очень, очень, очень заняты всего через три коротких дня.

Три гребаных дня, а потом я смогу вполне официально сказать, что живу с мужчиной моих фантазий, превратившихся в личный фанфик, который теперь пойдет в печать по всему миру книгу.

И да смилуется надо мной моя похотливая, околдованная Чейзом Доусоном душа.