Понедельник, 8-е мая

Как писатель, я знаю, что у всех хороших персонажей есть недостатки. Они слишком громко жуют, или ковыряют ногти, или у них проблемы с памятью, что не дает им запоминать имена новых знакомых, как бы они ни старались.

И я знаю, что это важно, потому что человек по природе своей не идеален. Если у персонажа нет недостатков, то нет и реализма, а тогда вся история становится одномерной карикатурой на жизнь.

Я это понимаю. Я просто жалею, что это не так уж и просто, приплюсовать минусы – ха! Каламбур – к тому комку великолепия, которым является Клайв Уоттс, и опосредованно к Чейзу Доусону.

Его улыбки. Его острый ум. Его очаровательное внимание к чувствам людей. Они все выдающиеся.

Ну честно, он настолько превосходит тот жалкий минимум, который я привыкла ожидать от мужчин, что красные флаги попросту перестали развеваться на ветру.

После того, как мы с ним поужинали вечером прошлой пятницы, я даже не могу сказать, что у него недостает манер за столом. Нет, женщина, вырастившая Чейза Доусона – или моя будущая свекровь, как ее любит называть психически больная часть меня, – проделала самую что ни на есть отменную работу.

Я наклоняюсь вперед и пару раз бухаюсь головой о столешницу, чтобы мой обалдевший мозг снова вернулся в царство реальности.

Окей, Брук, соберись. Это та книга, которую опубликуют месяца через три или четыре – вот же черт! – а значит, это та книга, с которой ты каким-то образом должна примириться и работать. Я дала себе уикенд на то, чтобы срастись с поверхностью моего дивана и избегать абсолютно всех карьерных обязательств, но теперь пора приниматься за дело.

Конечно, может, я прямо сейчас и не вижу недостатков Чейза, но уж для его персонажа-то я должна что-то придумать, ведь так?

Я поджимаю губы и очень усердно думаю о Клайве. Сексуальный. Уверенный в себе, но не заносчивый. Дружелюбный, заботливый, с отличным чувством юмора, не боится иронизировать над собой, в отличие от многих мачо.

Вот же ж ежики. Думай, думай, думай.

Когда пять минут спустя я все еще балдею от того, какой же он замечательный, я решаю попробовать кое-что другое – начать с Ривер. Она-то, в конце концов, списана с меня, а кто я такая, если не злейший свой критик.

Даже как-то печально, насколько легко мне удается разобрать на кусочки женщину после того, как я так долго промучилась, пытаясь сделать то же самое с двумя мужчинами, но я достаточно впала в отчаяние, чтобы об этом не переживать. В следующие пару недель мне нужно исправить несколько сцен, и у меня нет времени фокусироваться на роли патриархата в моей психике, одновременно успевая к дедлайну.

– Ладушки-оладушки. – Я щелкаю суставами и вытягиваю перед собой руки, прежде чем опустить кисти на клавиатуру и начать печатать быстрыми пальцами. – Ривер… слишком озабочена тем, что думают другие люди. Неловко разговорчивая в некомфортных ситуациях. – Я фыркаю, когда из меня льются все новые и новые недостатки. – Не уверена в себе в сексуальном плане. Она ковыряет кожу вокруг ногтей и жует изнанку губы, когда нервничает.

Я смеюсь, бормоча:

– Вау. А список-то все растет и растет, Рив. Возможно, мне придется немножко отстранить тебя от меня.

Я снова начинаю печатать, щелканье моей клавиатуры эхом разлетается по тихой квартире, пока трель телефона, звонящего с кухонной стойки, не заставляет мои глаза сощуриться, а руки – остановиться.

Какого лешего? Да кто бы мог сейчас мне звонить?

Мне в принципе так редко звонят, что я с трудом верю, что мне вообще могут звонить в десять вечера. И все же я подскакиваю и бегу к телефону, лишь чудом не расшибив мизинец о кофейный столик в попытке обогнуть спящего Бенджи.

– Фу на тебя, – выдыхаю я, оглядываясь на обидевший меня предмет мебели. – Это было близ… ах, етить-колотить! – воплю я, корчась от боли, когда ее ослепительный разряд от столкновения моего пальца с металлической ножкой барного стула прошибает меня аж до самой икроножной мышцы.

– Вот же черт! – выкрикиваю я и смаргиваю накрывшую глаза завесу слез. – Его больше нет. Наверняка. Теперь на этой ступне осталось лишь четыре пальца. – Я прыгаю на одной ноге, бубня себе под нос новые ругательства, и каким-то образом умудряюсь в процессе схватить со столешницы свой телефон.

Благодаря моему убиенному пальцу, я даже не даю себе труда посмотреть, кто мне звонит, прежде чем поднести мобильник к уху. Вместо того я щурюсь и бросаю взгляд вниз, чтобы проверить, на месте ли еще мизинец, или же он свисает с барного стула.

– Алло? – здороваюсь я, с радостью обнаружив, что, несмотря на всю боль, у меня все еще все пять пальцев на месте.

– Что? – отвечает звонящий, хохотнув, и я тут же понимаю, кто это. – Никакого издевательского приветствия?

Это мой агент Уилсон Филлипс, и впервые за всю историю нашего сотрудничества я не сумела поприветствовать его названием песни музыкальной группы Wilson Phillips [15]. Это у меня такая фишка касательно него. Он это терпеть не может. Я это обожаю. А значит, я никогда не перестану это делать, но вот на этот раз момент для каламбура упущен.

На миг оживившись настолько, что забываю о своем чертовом пальце, я топаю ногой и тут же вою от боли.

– Господи, не обязательно орать, как раненный кролик, Бейкер. Я тебе перезвоню, чтобы ты могла повеселиться за мой счет.

Прежде, чем я успеваю объясниться или остановить его, Уилсон вешает трубку, а затем сразу же перезванивает, отчего мой телефон яростно вибрирует у меня в руке.

Дело было не в этом, но я не могу упустить возможность, когда отвечаю на этот раз.

– Привет, Уилл. Спасибо, что перезвонил. От этого я ощущаю самые настоящие «Хорошие Вибрации», – хихикаю я, позабыв о своем искалеченном пальце. Уилл вздыхает. Я, разумеется, продолжаю, словно ему это нравится. – Что сподвигло тебя на столь поздний звонок? Может, у тебя есть новости, которые дадут мне «Причину Верить»? [16]

Уилл что-то бурчит, но его слова почти не разобрать за моим приступом смеха. Самое смешное во всем этом то, что для таких выкрутасов мне пришлось изучить творчество Wilson Phillips. Я знала пару их песен, но и близко не была к тому, чтобы считаться их самой верной слушательницей на все времена, так что потребовалось провести настоящее исследование и много чего запомнить, дабы мы пришли к тому, что имеем.

Как я считаю, это просто демонстрирует, что я могу достичь всего задуманного, и не важно, насколько глупой будет моя цель.

– Что-что, Уилл?

– Я сказал: «Неудивительно, что бессмысленное дерьмо социальных сетей настолько популярно». Именно такую вот чушь люди и находят интересной.

Я прикидываюсь дурочкой, не замечающей его оскорбления, что, как мне известно, лишь еще больше его разозлит.

– Если ты пытаешься сказать, что мне нужно записать про это короткий ролик, то это отличная мысль. Не зря я плачу тебе пятнадцать процентов.

– Не мне потворствовать этой твоей гаденькой стороне, но это, пожалуй, было бы лучше, чем содержание тех ТикТоков, что сейчас о тебе циркулируют.

Я удивленно склоняю голову набок.

– Обо мне говорят в социальных сетях?

– Э, да. В основном о том, что ты затворница и вполне можешь оказаться таким же призраком, как и Братья-Тени. Но да, о тебе говорят.

Я игнорирую негатив его утверждения и фокусируюсь на самом важном.

– А разве не нужно самому иметь аккаунт в приложении, чтобы знать, что в нем вообще происходит? – спрашиваю я. – Ты мне чего-то недоговариваешь, Уилл? Если я обнаружу твой аккаунт, то не увижу ли, как мой агент танцует под Ники Минаж, или еще что в таком духе?

Уилл фыркает.

– У меня есть аккаун, потому что я твой агент и должен проявлять инициативу, когда дело касается твоего продвижения. Хотя, мне кажется, мы оба знаем, что я собираюсь сказать дальше…

Он хочет, чтобы я начала постить еще в одном приложении. Он уже целый год достает меня этим. В свою защиту хочу сказать, что я уже пощу посты в трех других социальных сетях, и мне в самом деле кажется, что этого достаточно, пусть даже контента у меня маловато.

– Ты же знаешь, что я не очень-то социальная, Уилл. Не думаю, что выставлять мою неуклюжесть на всемирное обозрение – это такой уж хороший способ повысить продажи.

После этих моих слов он молчит. Молчит так, словно это что-то да значит. Молчит столько времени, что это уже как-то слишком долго. Молчит так, что это меня пугает.

– Чего ты мне сейчас недоговариваешь?

– Ничего.

– Уилсон, я Карни клянусь, уж лучше «Держись» [17], если ты мне сейчас врешь.

Его глубокий вздох настолько громок, что эхом отдается у меня в ушах.

– Это Нетфликс. Они хотят, чтобы ты отправилась в тур перед премьерой сериала.

– Ни за что, – шепчу я.

– Да, но это всего-то восемь городов за две недели. Короткие перелеты и пятизвездочные отели на всем протяжении тура. Просто легче легкого, – сообщает он мне, как будто это ерунда какая-то.

Но это не ерунда. Это совсем не ерунда.

Перелеты? Mamma Mia.

Я закрываю глаза и пытаюсь побороть подступающую головную боль, сдавив тремя пальцами переносицу.

– Слушай, последнее, чего мне хочется, так это чтобы славные люди из Нетфликс сочли меня королевой драмы, но если ты не забыл, то в прошлый раз, когда я летала на самолете, двести пятьдесят людей, которым вовсе не хотелось в Буффало, с гиканьем и свистом, как на американских горках, там и приземлились, точнехонько к матчу Биллс. Мне же пришлось выложить двадцать тысяч чертовых долларов, чтобы из собственных средств покрыть превышение лимита по медицинской страховке.

Последний визит на борт самолета кошмарно сказался на моем ментальном здоровье. Оказывается, если ты становишься причиной экстренной посадки, то это, вроде как, так просто не позабыть.

– Я не могу летать на самолете, Уилл. Не могу, – добавляю я, и голос мой граничит с отчаянием. – Поезда, автомобили, автобусы – это конечно, но самолеты – не могу.

– Брук, да ладно тебе. Ты же знаешь, что с этими методами передвижения тур продлится гораздо дольше.

Я глухо фыркаю.

– Не так долго, как мог бы, если из-за меня придется сажать самолет еще до того, как я доберусь до первого места в списке. Говорю тебе, Уилл, никаких самолетов.

– Ладно, хорошо, – уступает он, хотя в голосе его слышится раздражение. – Я поговорю с Нетфликс. Посмотрим, что можно придумать.

– Хорошо. – Я помалкиваю о своих надеждах на то, что они решат, будто для одного тура со мной слишком много возни, ибо я знаю, что это выбесит Уилла так, как никогда бы не выбесили мои песенные подколы. Но я не создана для массового потребления, знаете ли. Мой стиль – это скорее сидеть дома, в пижамке, за своим столом.

– Я свяжусь с тобой, когда утрясу детали, ладно? «Мечта Еще Жива» [18].

– Ты что… – я замолкаю, и мои губы сами собой складываются маленькой буквой «О». – Ты только что сыграл со мной мою же шутку?

Уилсон испускает хриплый смешок.

– Пока, Брук.

Щелчок разорванного соединения лишает меня возможности дать отпор, но ничто не может притупить мою улыбку. Потому что этим своим откликом бедный Уилсон Филлипс окончательно закрепил тот факт, что моя с ним музыкальная игра никогда-никогда не закончится.

Когда телефон начинает вновь звонить еще прежде, чем я успеваю вернуть его на столешницу, я гляжу на Бенджи, словно он – реинкарнация Александра Грэма Белла. Ну, то есть, у меня такое ощущение, что изобретатель телефона явно мог бы меня просветить насчет тех занятных совпадений, которые привели к моей новообретенной популярности.

Имя моей сестры – это последнее, что я ожидала увидеть. Не потому, что мы с ней не общаемся на регулярной основе – с момента ее развода мы с ней разговариваем столько, что можно подумать, будто я – ее новый возлюбленный, – но обычно это я звоню ей.

У нее двое маленьких мальчишек-сорванцов, из-за которых приходится быть настороже девяносто девять процентов времени, а при такой жизни просто выжить – уже достижение. Ей некогда вспоминать о том, что надо бы мне позвонить – по крайней мере, обычно, – поэтому я не против того, чтобы взять весь труд на себя.

– Сэмми! – с энтузиазмом здороваюсь я. Моя старшая сестра сейчас действительно проходит через черт знает что, но не позволяйте этому себя обмануть. Она – один из лучших, самых поддерживающих, добросердечных людей, которых я когда-либо встречала. Жаль только, что я не могу забрать себе часть ее боли – отмотать хоть пару из тех лет, что она потратила на этого чертового Тодда. – Как дела? – спрашиваю я, когда на фоне с ее стороны раздаются требующие внимания вопли ужаса и преисподней.

– Ой, замечательно, – с сарказмом отвечает сестра, и звук, с которым она скрежещет зубами, придает ее словам особой остроты. – Я сорокалетняя тетка с двумя демоническими хулиганами, которые чашки от ручной гранаты не отличат, я, мать его, разведенка, и сейчас живу с нашими мамой и папой – мужчиной, на минуточку, который уже дважды с нашего приезда сказал моим детям, что они окажутся на дне местной речки, если потревожат его в послеобеденное личное время.

Ой-ой. Только Хэнк Бейкер мог бы сказать нечто подобное своим собственным внукам. Не поймите меня неправильно, он хороший отец и дед, но деликатность определенно обошла стороной его поколение в семействе Бейкеров.

– Так, ладно, это… это… я уверена, все будет… – Я вздыхаю. – Черт. Мне жаль, Сэм, но сдается мне, в твоей жизни сейчас воистину началась черная полоса.

Я иду через комнату к своему столу и плюхаю задницу на вращающееся компьютерное кресло. Я не знаю, как долго продлится этот разговор, но ради того, чтобы в полной мере выказывать свою поддержку, не хочу устать от стояния.

И да, я понимаю, что так звучу как девяностолетняя бабка, но моим бедрам просто не нравится эта поза, понятно? Я могу сидеть, могу ходить – могу даже бегать на короткие расстояния, – но если я стою дольше, чем две минуты кряду, мои бедра тут же проваливаются в пучину стыда и страданий.

Тишину заполняет еще один верещащий вопль, и она стонет.

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Брук.

– В последнее время скорость вращения земли возросла примерно на миллисекунду или около того. Так что я знаю, что дни долгие, но технически они становятся короче.

Она фыркает.

– Тот факт, что ты это знаешь, очень, очень живо дает мне понять, что ты не живешь той же жизнью, какую сейчас веду я.

Я ковыряю самый краешек своего лакированного икеевского стола, который как раз начинает отслаиваться, и проглатываю все свои мысли: о своем бывшем, Джейми, и о том, какой я представляла себе свою жизнь, о книге, которая отравляет мое существование, о необоримой влюбленности в своего редактора и потенциальном турне с Нетфликсом, с которым моему организму ну никак не справиться, и о том, что я все еще чертовски потеряна, хотя, конечно, в большей мере вольна распоряжаться своим временем. Потому что Сэм хочет выговориться, а мне это чувство слишком хорошо знакомо, так что я позволяю ей это.

Никто не любит, когда его историю перебивают и начинают рассказывать о себе. Особенно если эта история не оказывается лучше первой. Вместо того я решаю облегчить ее мрачное настроение юмором – хоть немножко.

– А еще я сегодня пописала в одиночестве и даже сумела сходить в душ, – дразнюсь я, заставляя ее смеяться.

– Сучка.

– Знаю, знаю. Но поверь, – говорю я, шлепая резинкой своих треников по животу, – не каждый готов жить такой роскошной жизнью, как я.

Я слышу, как медленно скрипит дверь детской спальни Сэм, и высокие голоса моих племянников из буйных становятся приглушенными.

– Вау. Ты как будто в звукоизоляционную кабинку зашла.

Сэм смеется.

– Да. Они уже должны бы спать, но мама скормила им слишком много сахара.

– Что? – Моя челюсть падает мне на колени. – Мама? Дала сахара перед сном?

– О, да. Мама и бабуля – это два очень разных человека, Брук. Бабуля думает, что молоко с печеньем решает все проблемы. А еще бабуля все время пытается помочь. – Сэм испускает стон, который исходит из самого ее нутра. – Если бы папа на нее не орал, мне кажется, она бы и посреди ночи тайком проносила в их комнаты сладкое.

– Просто повторяй себе, что это временно, Сэм. Потому что так и есть. Я знаю, что прямо сейчас тебе так не кажется, но ты и сама не заметишь, как вырвешься оттуда и встанешь на ноги.

– Я знаю. Правда. Просто сейчас в это совсем не верится.

Боже, как же у меня за нее душа болит. Ее жизнь перевернул с ног на голову этот ее бывший муж-засранец. Он не только ударился в какой-то жалкий кризис среднего возраста, так еще и решил, что хочет «клевой жизни», которая не включает в себя его жену и двоих детей. Словно в мгновение ока Тодд, этот мешок с дерьмом, захотел развода, а моя сестра из мамы-домохозяйки, для которой семья была превыше всего – включая ее саму, – превратилась в женщину, пытающуюся снова найти свой путь, с двумя детьми на буксире.

Теперь Тодд проживает в Цинциннати, занимается бог знает чем и почти не видится со своими мальчиками, а моя сестра старается разгрести последствия той катастрофы, что он ей устроил.

Я открываю рот, чтобы снова ее утешить, как вдруг через ее дверь пробиваются крик и звук бьющего стекла, который ни с чем не спутать. Я морщусь, а она матерится. Громко.

– Прости, Би. Надо идти. В следующий раз расскажешь, что там у тебя происходит.

– Без проблем, – поспешно говорю я. Знаю, что она, наверное, уже отнимает телефон от уха, но все равно хочу произнести эти слова: – Люблю тебя.

Она торопится и растеряна, но все равно успевает сказать мне в ответ:

– Я тоже тебя люблю, сестренка. До луны и обратно.

Я слышу, как на ее конце раздается щелчок, а затем медленно отвожу телефон от уха. Бенджи внимательно глядит на меня, вопросительно склонив голову набок, и я невольно хихикаю.

– Не знаю, Бенджи. Кажется, те люди, которые говорят, что собаки похожи на детей, сами себя обманывают.

Моя совесть тут же принимается безжалостно меня дразнить. Они сейчас не единственные, кто сам себя обманывает…

Мои глаза в тот же миг устремляются к экрану компьютера, и я просматриваю список недостатков Ривер, прежде чем опустить взгляд к свернутому документу под названием «Счастливая Случайность». Я думаю о Клайве и Ривер, а еще о Чейзе и том факте, что всякий раз, когда я оказываюсь поблизости от него, все заканчивается не очень хорошо.

Если имеется хоть какая-то надежда успешно внести правки в эту книгу, то мне придется постараться держаться от этого мужчины подальше. Имейлы, текстовые сообщения и ограниченное количество телефонных звонков. Всякий раз, как он захочет встретиться лично, я буду ему говорить, что у меня грипп или еще что-нибудь.

Но как же быть, когда книгу на самом деле опубликуют? Ты сляжешь с хронической болезнью, которая требует изоляции на долгие годы?

Учитывая, что у меня нет гарантий, что я и правки-то переживу, то об этом я подумаю уже потом, если придется.