Наступило утро. Но, судя по страдальческому выражению лица, которое не покидало мужа даже во сне, Авелин заключила, что лучше всего оставить его отдыхать столько, сколько ему понадобится. Мать всегда говорила ей, что сон – лучшее лекарство от любой болезни и раны.

Соскользнув с кровати, Авелин тихо и облегчённо вздохнула – ей удалось встать на ноги, не разбудив супруга. Оставив его спать, она поспешила к сундуку, который отец накануне притащил из её старой спальни. Красное платье погибло в огне, так же как и остальные, приготовленные ею на следующие несколько дней. Надо пошарить в сундуке – не отыщется ли какое-нибудь другое платье. Смущаясь своей наготы, девушка вытащила первое, что попалось ей под руку – светло-коричневое, которое часто надевала, когда хлопотала по хозяйству. Платье было мятым, и она хмурилась, пытаясь разгладить складки. В конце концов, все её платья будут мятыми, ведь их сложили и приготовили к отправке.

Оставив борьбу со складками, Авелин взглянула на мужа, чтобы убедиться, что он по-прежнему спит, затем выскользнула из комнаты и поспешила вниз, в большой зал. Она задержалась на лестнице, и тихий вздох слетел с её губ, когда она увидела, что все обитатели замка уже давно пробудились. Ни один гость или слуга не спал на полу. В зале обнаружились только трое – её кузина и кузены, сидящие за столом. Авелин собралась было развернуться и бежать наверх. Но куда ей пойти? Она не станет рисковать разбудить мужа; а все остальные комнаты в замке заняты.

Итак, выхода не оставалось. Авелин расправила плечи, преодолела несколько последних ступенек и с высоко поднятой головой пересекла зал, надеясь, что они не заметят её неуверенности.

– Ага.

Авелин застыла, услышав, как кузина Юнис насмешливо протянула это единственное слово.

– Ничего не изменилось, – закончила Юнис, и Авелин невольно бросила на неё удивлённый взгляд.

– Изменилось?

– Да, – сухо ответила Юнис. – Я так понимаю, что муж не смог себя заставить переспать с тобой… как мы и боялись. Иначе ты бы выглядела по-другому.

– Нет, Юнис, конечно же, он с ней не спал, – подхватил Хьюго, а Авелин тем временем гадала, что могло бы измениться в её внешности, если бы брачная ночь прошла как положено. – Иначе доказательство её невинности уже свисало бы с перил.

Авелин прекрасно поняла, о каком «доказательстве невинности» они говорят. Это испачканная кровью простыня, свидетельство проникновения мужем сквозь её девственную плеву. Однажды Авелин довелось побывать на свадьбе у своих соседей, и она повидала все брачные ритуалы и церемонии.

– Муж обжёг руки на пожаре, – сказала она со всем достоинством, которое смогла найти в себе. – Сейчас ему было бы трудно завершить дело.

– Ну да, – ухмыльнулся Стаци. – А свои причиндалы он тоже обжёг?

Авелин скрипнула зубами, чувствуя, как почва ускользает из-под ног. Ею снова овладели сомнения. Родичи, должно быть, уловили эту перемену, потому что – как волки чуют ослабевшего оленя, который отстаёт от стада – тут же окружили её и принялись раздирать в мелкие клочки её самоуважение.

Глава 5

Паэну снилось, что он сражается с огнём. Во сне ему нечем было побороть пламя, и он в отчаянии начал сбивать его голыми руками, не обращая внимания на адскую боль, пока ревущий огонь лизал кожу ладоней и пальцев. Мучительное жжение наконец и вынудило его пробудиться.

С криком вскочив, Паэн поднёс руки к лицу и уставился на них, причём жестокая боль перекочевала за ним из сна в явь. Некоторое время он тупо таращился на бинты, потом бессильно уронил руки на колени и упал на кровать, вспомнив, что действительно обжёгся на пожаре. Устремив пристальный взгляд на занавеси над кроватью и пытаясь не обращать внимание на боль, он начал перебирать в уме события прошлой ночи. Брачная ночь прошла совсем не так, как он надеялся.

При этой мысли он повернул голову и понял, что вторая половина кровати пуста. Похоже, жена уже встала и ушла. Хмурясь, Паэн оттолкнул ногами одеяло и снова сел. Кажется, ему придётся сказать жене пару слов, когда он её отыщет. Он не будет к ней слишком суров, дал себе слово Паэн. В конце концов, она ещё не освоилась с ролью супруги. Однако Авелин придётся выучиться быть хорошей женой. Например, усвоить, что жена не может покидать постель, пока не пробудится и не встанет также и муж. Что, если бы он захотел закончить то, что не завершил прошлой ночью? Не то чтобы он смог сделать что-то путное с такими руками, но тем не менее…

Мысли эти вылетели у него из головы, как только он встал возле кровати и обвёл взглядом комнату. Мало-помалу до него дошло, что ему совершенно нечего надеть. Вся его одежда до последнего лоскутка погибла прошлой ночью в огне. И та, что стаскивали с него мужчины, готовя к брачной ночи, и та, что лежала в сундуке, который потом сгорел. В распоряжении Паэна оставалось только полотенце, которым мать вытирала его после купания.

Вспомнив, как ему было стыдно во время купания, он хмуро уставился на полотенце. Собственная мать мыла его, точно младенца! Какое унижение! Впрочем, мать это как будто нисколько не смутило. Она просто закатала рукава и принялась за дело – будто купала одну из своих собак в замке Джервилль. Потом приказала сыну встать из ванны, быстро вытерла, обернула ему бёдра полотенцем и отправила в спальню.

При этом воспоминании Паэн покачал головой, затем взглянул на валяющееся на полу полотенце. Было ясно, что он никоим образом не способен поднять этот несчастный кусок ткани и обмотаться им снова. Он попинал полотенце пальцами ноги, прикидывая, нельзя ли подцепить его носком и поднять на достаточную высоту, чтобы повесить на одну из перебинтованных рук. Затем, разумеется, придётся как-то исхитриться, чтобы в конце концов обмотать его вокруг пояса…

Кого он пытается обмануть? Паэна охватило раздражение. Ему ни за что не обернуть полотенце вокруг талии этими руками. Как ни неприятно сознавать, но он нуждается в помощи. Нужно позаимствовать у кого-то одежду и заручиться чьей-нибудь помощью, чтобы её на себя надеть.

Будь здесь жена, он бы попросил её помочь, и дело бы разрешилось. Но её с ним не было – вот ещё один повод поговорить с нею, чтобы впредь не покидала спальни прежде, чем встанет он.

Разозлившись снова – теперь из-за отсутствия жены, – Паэн подошёл к двери в надежде, что родители ещё у себя и сумеют прийти ему на помощь. Пришлось немало повозиться, чтобы поднять щеколду, но в конце концов он её одолел и вышел в коридор. Паэн был уже на полпути к комнате в противоположном конце коридора, которую отвели его родителям, когда отворилась дверь напротив, и в коридоре появились лорд и леди Стротон.

Паэн остановился как вкопанный – так же, как и пожилая чета. Некоторое время все трое стояли, застыв на месте; его новые родственники – с разинутыми ртами, он – уронив руки и крепко прижав к бокам. Затем отворилась дверь комнаты родителей, и в коридор вышел Уимарк Джервилль. При виде отца Паэн недовольно хмыкнул, привлекая внимание отца.

– Сын! – взревел лорд Джервилль. Его взгляд метался между обнажённым сыном и четой Стротон. – Какого чёрта ты торчишь тут с голой задницей?

Паэн, вздохнув, покачал головой и вдруг замер, когда заметил распахнутую настежь дверь комнаты Авелин. Он с удивлением отметил, что ущерб, причинённый пожаром, был не так велик, как ему казалось прошлой ночью. Горело главным образом там, где стояла кровать. Когда его уводили, в комнате ещё стоял густой дым, поэтому он решил, что комната выгорела начисто. Он ошибался.

В нём пробудилась надежда, что его сундук, возможно, также избежал печальной участи сгореть в огне. Паэн повернулся и бросился в комнату Авелин, забыв о тех троих в коридоре, пока не услышал, как отец рассыпается в извинениях от его имени.

Не обращая внимания, Паэн стал осматривать комнату в поисках своего сундука. Все надежды покинули его в тот момент, когда он увидел обугленный остов. Крышка сундука исчезла; остались почерневшие стенки и дно, а на дне – чёрные уголья. Искать здесь было нечего, со вздохом понял он. Его взгляд пробежал по закопчённым остаткам того, что вчера ночью было его одеждой. В отчаянных попытках побороть пламя он схватил тогда штаны и тунику и бил ими по огню. Теперь на полу возвышались две жалкие обгоревшие кучки.

Морщась, Паэн поворошил обе кучки носком ноги. Вчера они промокли, когда сюда ворвались люди с вёдрами воды, но теперь уже высохли. Причем высохли совершенно. Задубели в том виде, как он их бросил.

– Боже правый, что ты тут устроил…

Паэн бросил взгляд на вошедшего отца. Лорд Джервилль покачал головой и закрыл дверь, со вздохом привалившись к косяку. Не получив ответа, Уимарк Джервилль нахмурился и подошел к сыну.

– Конечно, тебе нужна одежда! Как же я об этом не подумал! Только когда ты завернул сюда, до меня дошло, почему ты разгуливаешь голышом.

– Моя одежда тут, – ответил Паэн и с немалым сожалением признался: – Только мне нужна помощь, чтобы одеться.

– Конечно, сынок, я тебе помогу. Что тут у тебя… – Он замолчал, поймав направление взгляда сына, и увидел кучки на полу. – Господи! Ты же не собираешься надевать это? Это же лохмотья!

Нагнувшись, он приподнял из кучи то, что осталось от туники Паэна, и попытался отодрать ткань от пола, но раздался душераздирающий треск, и остатки туники повисли в его руке, точно доска.

– Ты не можешь это надеть. Я принесу тебе одну из моих…

– Твои туники на меня не налезут.

Уимарк застыл на полпути к двери и хмуро обернулся на сына. Он окинул взглядом фигуру Паэна, и его плечи поникли.

– Точно. Ты меня перерос. И когда ты только успел так вымахать? – Он нахмурился, покачал головой и поболтал в воздухе задубевшим одеянием. – Но и это ты тоже не наденешь. Может быть, Варин…

– Я не стану клянчить одежду. Мне прекрасно послужит моя собственная, пока мы не доберёмся до дома, – мрачно заявил Паэн. – Просто встряхни тунику как следует; она станет мягче, когда разносится.

Уимарк открыл было рот, будто собираясь спорить, затем опять покачал головой и вернулся обратно к сыну.

– Одежда Варина тебе тоже вряд ли подойдёт. Чего уж тут спорить, ты на добрых шесть дюймов выше любого здешнего мужчины.

Тунику пришлось не просто только потрясти, прежде чем она сделалась кое-как пригодной для носки. Отец растянул скомканную ткань и энергично выколотил, чтобы снова превратить её в предмет одежды – если можно считать одеждой тряпку, которая испачкана сажей и вся в дырах. Но хотя туника и штаны Паэна пахли дымом, были грязными и дырявыми, они прикрыли все нужные места, и Паэн решил, что сойдёт и так. Руки у него болели, в голове стучали молотки; разыскивать одежду без пятен и не пахнущую дымом, но которая порвётся при первом же шаге, не было никакого желания. Просто нужно как можно скорее вернуться домой. Паэн мало интересовался модой и держал только две пары туник и штанов-брэ – так, чтобы всегда было что надеть, пока второй наряд в стирке. Зато брат Адам, равный ему по росту, был, можно сказать, модником. В его покоях в Джервилле наверняка можно будет найти один или два костюма. А пока они не доберутся до дома, Паэну придётся обойтись тем, что есть.

Матушка вряд ли обрадуется перспективе уезжать прямо сейчас. Они намеревались погостить здесь несколько дней, чтобы Авелин лучше узнала их всех прежде, чем они вернутся в Джервилль. Таково было намерение его матери. Паэн не мог взять в толк, отчего она решила, что девушке понадобится время на знакомство с ними, если на это у неё есть вся оставшаяся жизнь. Однако мать настаивала, и они с отцом согласились, чтобы доставить удовольствие леди Джервилль. Только теперь насущная необходимость меняла все планы. По крайней мере, его планы, думал Паэн, следуя за отцом в коридор. Мать с отцом могут задержаться, если хотят. Но он и его жена уедут сразу после завтрака. По дороге они заодно заберут нового пажа, а потом…

– Ага, вон твоя мать!

Паэн взглянул в дальний конец коридора, где его матушка беседовала с лордом и леди Стротон.

– Ступай вниз, а мы за тобой, – предложил отец.

Кивнув, Паэн пошёл в сторону лестницы, а отец присоединился к беседующим.

И первой, кого он увидел в большом зале, была Авелин. Его жена сидела за столом, и она была не одна. С ней были двоюродные братья и сестра и, судя по несчастному выражению жениного лица, троица снова упражнялась в грубых остротах. Паэн инстинктивно потянулся за мечом и болезненно сморщился, когда перебинтованная рука наткнулась на рукоять. Воспользоваться оружием не было никакой надежды.

Оставшийся безоружным, Паэн мог только гневно взирать на троицу, подходя ближе. К счастью, они оказались трусливы и сбежали из-за стола, пусть он и не мог выместить на них своё дурное настроение. Удовлетворённо хмыкнув, Паэн уселся на скамью рядом с женой, и она подняла на него удивлённое лицо:

– Муж мой, вы уже поднялись с постели?

Паэн не обратил внимания на её удивление. Проявив, по его собственному мнению, чудеса самообладания, он не набросился на жену с упрёками за то, что сошла вниз, оставив его выпутываться самостоятельно. А вместо этого поинтересовался:

– Что говорили ваши кузены, отчего вы так опечалились?

К его удовольствию, Авелин смущённо зарделась, избегая смотреть ему в глаза, и ответила, уставившись в свой кубок с мёдом:

– Ничего такого, милорд, что стоило бы повторять. На самом дела я уже и забыла. – Кашлянув, она с нарочитой беспечностью продолжила: – Вы голодны, муж мой? Не соблаговолите ли позавтракать со мной?

Паэн не сомневался, что Авелин солгала, и уже собирался объяснить ей, что жёны ни в коем случае не лгут мужьям, даже в самых незначительных мелочах вроде того, каких гадостей могли наговорить ей кузина и кузены. Но сияющая улыбка, с которой она его встретила, показалась ему ослепительной, а нежный голос, который произнёс «муж мой», прозвучал музыкой в его ушах. Когда она подала ему кусочек хлеба, он тут же забыл раздражение и потянулся к ней, но замер, увидев свою перевязанную руку – толстый круглый обрубок, совершенно бесполезный для чего бы то ни было.