С тяжёлым вздохом он опустил руку и отвернулся к столу, понимая, что теперь пришла его очередь смущаться.

– Милорд, я могу вас покормить, – мягко предложила Авелин, догадавшись о его затруднении.

– Я не хочу есть, – мрачно солгал Паэн, отказываясь подвергать себя ещё большему унижению. Не хватало, чтобы новобрачная кормила его, как несмышлёного ребёнка! Искоса поглядев на жену, он убедился, что та смотрит на него едва ли не с жалостью, и рявкнул: – Ешьте сами.

Она колебалась, и Паэн собирался снова приказать ей приступать к трапезе, когда прибежал слуга и принёс ему кубок мёда.

Уж с этим он мог как-то справиться самостоятельно. Обрадованный Паэн осторожно обхватил кубок обеими забинтованными руками и поднёс ко рту. Огромным облегчением для него было и то, что Авелин наконец перестала на него смотреть. Слегка наклонив кубок, Паэн сделал глоток и снова взглянул на жену. Она как раз подносила к губам кусочек сыра, и от зрелища того, как она откусывает и медленно жуёт сыр, у него вдруг перехватило дыхание. Это пробудило в нём голод иного рода, который тоже не было надежды удовлетворить, и Паэн почувствовал, что в нём всё кипит от отчаяния. Он не мог есть, не мог самостоятельно одеться и даже не мог переспать с собственной женой! Паэну всегда казалось, что супружеская жизнь – это райское блаженство, но по всему выходило, что он угодил скорее в ад. Наблюдая, как Авелин откусывает ещё кусочек сыра, он утешил себя мыслью, что с некоторыми вещами будет проще управиться, когда к нему присоединится паж. По крайней мере, тот поможет ему одеваться и есть. Уложить жену в постель он по-прежнему будет не в состоянии, но…

Мысли Паэна улетучились, и он с трудом сглотнул, когда розовый язычок его супруги проворно пробежался по губам – по верхней и нижней, подбирая мелке крошки. В своих мечтах он почти физически ощущал, как она облизывает его губы – и прочие части тела, спускаясь всё ниже. Те места, которые отнюдь не были обожжены и которым было безразлично состояние его рук.

Внезапно в зале раздался звон – кубок ударился о стол, а прохладная жидкость фонтаном залила его грудь и потекла на колени, вырывая Паэна из мечтаний. С изумленным вскриком вскочив на ноги, он оглядел устроенный им беспорядок и почувствовал, как от смущения щёки становятся ярко-красными, потому что жена смотрела на него во все глаза.

Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но тут за их спинами послышался взволнованный голос:

– Сынок, что с тобой?

Медленно обернувшись, он в отчаянии увидел, что к ним спешат его отец и мать, а с ними лорд и леди Стротон. Похоже, у этой постыдной демонстрации недееспособности были зрители.

Паэн на мгновение зажмурился, потом тряхнул головой и, открыв глаза, объявил:

– Авелин и я через час уезжаем в Харгроув, забрать моего пажа, а оттуда двинемся в Джервилль. Вы можете сопровождать нас или задержаться – как захотите.

Не обращая внимания на изумлённое аханье, вызванное его объявлением, он повернулся на пятках и вышел из замка. Нужно было найти дорогу в конюшни и проследить, чтобы оседлали его коня. Конь – единственное, что у него осталось целым после одной-единственной брачной ночи. Паэн очень надеялся, что это не станет дурным предзнаменованием.

– Мне очень жаль, дорогая. Сначала мы хотели погостить здесь немного после свадьбы, чтобы ты к нам привыкла. Но я боюсь, что Паэн… – Вздохнув, леди Джервилль продолжила объяснения. – Ему нечего надеть, кроме того, что сейчас на нём; всё прочее погибло в огне. И с обожжёнными руками он не может ни поесть… ни одеться… вообще ничего не может. Если при нём будет паж, это наверняка станет для него большим облегчением, и…

– Конечно, миледи, – мягко перебила Авелин. – Я понимаю. И я не расстроилась.

Она взглянула на мать, которая определенно не разделяла её мнения. Было видно, что Марджерия Стротон крайне опечалена поспешным отъездом дочери и сейчас прикусывает язык, чтобы не высказаться. Авелин не сомневалась, что мать Паэна прекрасно понимает, как расстроена леди Стротон, и именно это заставляет её пускаться в пространные объяснения насчёт решения сына.

– Полагаю, мне нужно проследить, чтобы мои вещи приготовили и уложили, – тихо сказала Авелин. – Матушка? Ты пойдёшь со мной?

– Да, дорогая. – Марджерия Стротон схватила протянутую руку Авелин и с отчаянием сжала её. Пока они шли к лестнице, мать так цеплялась за Авелин, что можно было подумать, будто она её никогда не отпустит. Авелин знала, что следующий час будет самым тяжёлым в её жизни. Она уезжала от матери, от отца, от брата – от всего и всех, кого знала и любила. Она должна следовать за супругом, едва знакомым человеком, через всю Англию, в свой новый дом – место, которого никогда не видела, где живут люди, которых она не знала и никогда не встречала. Авелин не предполагала, что это так больно и тяжело – быть взрослой. Наверное, мужчинам легче. Когда женится Варин, он приведёт жену сюда. Ему не нужно вить себе гнездо в неведомом краю. И как подумаешь, так это очень несправедливо.

Глава 6

– Прошу тебя, Паэн, езжай в повозке. Твоим рукам станет хуже, если ты…

– Я не поеду в повозке, точно старуха или больной младенец. Кроме того, в ней нет места. Там служанки и всё прочее. Похоже, моя жена намерена увезти с собой половину замка Стротон.

Авелин и её мать задержались у подножия замковой лестницы и обменялись грустными взглядами. Спускаясь по ступенькам, они видели, как Паэн подтянулся на руках и вскочил в седло, невзирая на свои раны, но теперь, вблизи, они могли оценить последствия этого подвига. Лицо Паэна покрывала болезненная, мертвенная бледность, на лбу и верхней губе выступил пот. Эти признаки говорили о его боли красноречивее, чем если бы он закричал в агонии.

Тем не менее он сидел в седле прямо. Гордость не позволила ему согнуть спину, когда он сражался с поводьями, пытаясь перекинуть их вокруг забинтованных кистей.

Оставив надежду его переубедить, леди Джервилль развернулась и пошла к лестнице, где стояли Авелин с матерью. На лице её залегли тревожные морщины.

– Эта глупая гордость причинит ему больше вреда, чем огонь.

Прикусив губу, Авелин кивнула. Она перевела взгляд на упрямое лицо мужа и задумалась, как же ей помочь делу. Марджерия Стротон воспитала её отнюдь не дурочкой. Авелин пошла в мать – обескураживающе умную женщину – и очень старательно впитывала материнские наставления. Леди Стротон сочла нужным обучить дочь не только тому, как вести дом или обращаться со слугами. Ей всегда казалось очень важным, чтобы Авелин знала, как вести себя с мужчинами. И первый урок, который она ей преподала, состоял в том, что мужчины – самые упрямые, напыщенные и самолюбивые существа из всех созданных господом богом и что женщина должна быть достаточно умной и сообразительной, чтобы не дать им свести себя в могилу из гордости или тщеславия.

И сейчас, рассудила Авелин, настал именно тот случай, о котором предупреждала мать. У неё не было сомнений, что муж будет настаивать на том, чтобы продолжать путь невзирая на свои раны, рискуя подцепить заразу и умереть просто из-за нежелания признаться в слабости! Жизнь с отцом и братом научила её, что мужчины и вправду имеют необъяснимую склонность творить глупости по этой причине.

– Отец… вы мне не поможете… – начал Паэн, неуклюже перебирая поводья.

Когда Авелин услышала, как тот просит отца обмотать поводья вокруг перебинтованных рук и завязать, чтобы он смог понукать коня, она решила, что это как раз тот случай, когда умная жена должна действовать, чтобы супруг не пал жертвой собственной гордости.

– О господи, – громко воскликнула она, бросаясь к свекру, чтобы его отвлечь и помешать ему исполнить просьбу сына.

– О господи? – Уимарк Джервилль рассматривал её, как ей показалось, с надеждой. В отличие от Паэна, который уставился на жену с подозрением.

– Что «о господи»? – мрачно спросил он.

Авелин невинно похлопала ресницами в его сторону и изобразила неуверенную улыбку.

– Боюсь, я не умею ездить верхом!

– Что? – Мужчины уставились на неё, не веря собственным ушам.

Авелин робко пожала плечами.

– А зачем мне было учиться? Меня ведь ни разу не вывозили из Стротона. Я думала, что поеду в повозке, но матушка решила послать со мной слишком много поклажи.

Паэн с удивлением рассматривал свою юную супругу. Свежее личико, розовые щёчки и обращённая к нему сияющая улыбка. Она была прекрасна, как весенний день, но он начал осознавать, насколько это беспомощное создание. Лишилась чувств на свадьбе, оказалась настолько неловкой, что устроила пожар в их первую брачную ночь. А теперь призналась, что не умеет ездить верхом! Он-то надеялся заполучить в жёны сильную, умелую девицу, а что вышло?

Он взглянул на отца, но тот отвернулся к женщинам, которые стояли возле лестницы. У матери был озабоченный вид, зато тёща казалась откровенно озадаченной. Но прежде, чем Паэн сумел решить этот ребус, Авелин снова перетянула его внимание на себя:

– Может быть, вы научите меня ездить верхом?

Паэн отметил, как при этой просьбе лицо леди Стротон прояснилось, но у него не было времени обдумывать эту новую загадку, потому что его мать внезапно ринулась вперёд с сияющей улыбкой на лице.

– Отлично! Какая удачная мысль! Ты поедешь с Паэном, и он покажет тебе, как ездить верхом. Думаю, на это уйдёт не больше пары дней. Ручаюсь – к тому времени, как мы приедем в Джервилль, ты будешь искусной наездницей! Чудесно!

Паэн поёрзал в седле. У него было такое чувство, будто он что-то упускает. Казалось, все окружающие просто расплываются от счастья, но он подозревал, что за этим что-то кроется. Но что? Он было задумался, но тут его жена схватила брата за руку и потащила вперёд.

– Пожалуйста, Варин, помоги мне забраться в седло!

– Я и сам могу… – Паэн осёкся. Было слишком поздно возражать – Варин уже усадил сестру в седло впереди него.

Она оглянулась через плечо и одарила Паэна такой сладкой улыбкой, что он сразу же насторожился. Стряхнув с себя неприятные подозрения, он проворчал что-то насчёт жён и женщин вообще, затем попытался взять поводья, но она проворно ухватила их первая и невинным голосом спросила:

– Разве не я должна держать поводья, коль скоро вы будете обучать меня верховой езде?

Паэн поколебался, не решаясь отдать своего коня в другие руки, но затем откинулся в седле и вздохнул.

– Что ж, хорошо.

Она одарила его сияющей улыбкой, но ему от этого легче не стало. С некоторой неохотой обняв стан своей жены, Паэн почувствовал, как она прильнула к нему. Похоже, путь в Джервилль получится исключительно долгим.

Авелин была ужасно довольна собой. Наконец-то ей удалось совершить поступок, достойный хорошей жены. Пусть она испортила свадебную церемонию, праздничный пир и брачную ночь, зато сейчас поступила правильно. Она перехитрила мужа и уберегла его от лишних мучений.

Авелин вдруг поморщилась. Боже, она гордится тем, что провела мужа, что солгала ему, заставив думать, что не умеет ездить верхом. Изобрела предлог, чтобы ехать с ним в одном седле и самой держать поводья. Воистину сегодня печальный день, решила она и тяжело вздохнула, а потом поглядела на мать, которая положила руку ей на колено и легонько сжала сквозь ткань платья.

– Ты отлично справишься, дочка, – уверенным тоном произнесла она, будто угадав мысли дочери. – Мать стиснула её колено. – Мы тебя любим и скоро приедем в гости.

Авелин почувствовала, что по лицу текут слёзы, и моргнула, пытаясь их остановить, но они не унимались. Она покидает Стротон, единственный дом, который она знала. Уезжает в неведомое будущее с человеком, с которым едва знакома. Как нелегко было предпринять этот шаг, страшный и болезненный.

– Мама, я тебя люблю, – прошептала она.

К её облегчению, Паэн пробормотал нечто вроде прощания и, вонзив шпоры в бока лошади, двинулся в путь. Смахнув слёзы с глаз, Авелин крепче схватила поводья и направила коня к выезду со двора замка Стротон.

Она лишь отчасти покривила душой, убеждая Паэна посадить жену с собою в седло. Авелин солгала лишь в том, будто не умеет ездить верхом – она сиживала на коне с раннего детства и весьма преуспела в верховой езде. Однако ей действительно ни разу не приходилось совершать длительных поездок. У неё никогда не возникало нужды покидать Стротон. Авелин предполагала, что они проскачут с часок, сделают остановку, чтобы отдохнуть и перекусить, потом проскачут ещё немного, в полдень остановятся на обед и снова отдохнут, затем опять тронутся в путь. Но она ошибалась. Обедали в седле – фруктами, хлебом и сыром, которые Паэн попросил ее вынуть из притороченной к седлу сумки. То есть обедала она. С перевязанными руками Паэн есть не мог. Он сделал попытку, ухватив кусок сыру одной перебинтованной клешнёй, но успел откусить лишь раз или два прежде, чем сыр, кувыркаясь, полетел на землю. Авелин вызвалась его покормить, но Паэн покачал головой и рявкнул, что не голоден.

Сердце Авелин разрывалось от сострадания. Этот человек был слишком горд, чтобы принять помощь, предпочитая остаться голодным. Она могла бы счесть его полным дураком, да только её собственная выходка с платьем была ничуть не лучше. Видимо, гордость любого превращает в глупца!

Почти весь день прошёл в молчании. К радости Авелин, ранним вечером они въехали на полянку, и Паэн объявил, что здесь они и остановятся на ночь. Авелин спешилась быстро и охотно – слишком быстро и слишком охотно. Ноги, коснувшись земли, едва не подкосились. Чтобы не упасть, она была вынуждена вцепиться в ногу мужа и схватиться за седло.

– Ты цела, Авелин? – Уимарк Джервилль мгновенно подскочил к ней и взял за руку, чтобы помочь удержаться на ногах.

Улыбнувшись, она кивнула, слишком смущённая, чтобы взглянуть мужу в лицо, и отпустила его ногу. Она позволила свёкру отвести себя к упавшему дереву на краю полянки, уселась и стала разминать ноги, а он тем временем вернулся, чтобы помочь спешиться жене. К радости Авелин, леди Джервилль также несколько утомилась от столь продолжительного сидения в седле, поэтому ей тоже пришлось опереться на руку мужа, чтобы добраться до дерева и сесть рядом с невесткой.