– Вы полагаете, отец не позволит ей остаться? – удивлённо спросила Авелин, и Паэн покачал головой.

– Диаманда – красивое дитя, и я подозреваю, что её отец уже нашёл ей партию и потребует её домой, чтобы готовиться к свадьбе.

– Ей на вид не меньше шестнадцати, милорд. Она уже не дитя.

– Ей четырнадцать, – уточнил он.

Удивлённая Авелин взглянула на Диаманду внимательнее. Действительно, у Диаманды была сияющая кожа и юное личико с чертами эльфа. Должно быть, её ввела в заблуждение фигура девочки. Невысокая, с узенькой талией, но зато с исключительно развитым бюстом. Так или иначе, в четырнадцать она больше не считалась ребёнком и была готова к замужеству. Авелин больше ничего не успела подумать, потому что распахнулась дверь, ведущая на кухню, и появилась вереница слуг, несущих блюда с угощением. Первый слуга направился к верхнему столу, остальные рассеялись между нижними столами. Еда источала восхитительные ароматы, и Авелин улыбнулась девушке, которая встала напротив, предлагая блюдо им с Паэном. Тот принялся накладывать еду на общее с Авелин узкое деревянное блюдо-поднос, так что она могла сосредоточиться на своём невесёлом положении.

Ей по-прежнему было затруднительно дышать. Тяжело было даже стоя, а теперь, в сидячем положении, Авелин чувствовала себя так, будто тугой обруч вонзается ей в рёбра, грозя их сокрушить. Так, собственно, оно и было. Авелин не могла даже представить, как сможет проглотить хотя бы кусочек из того, что Паэн щедро накладывал на блюдо. Если внутри её не хватало места для такой эфемерной субстанции, как воздух, то пища туда бы не поместилась вообще… что для Авелин было сущей пыткой, потому что она ужасно проголодалась. Накануне, когда они ждали жениха и его семью, она слишком волновалась, чтобы есть. Сейчас ей пришло на ум, что и предшествующим вечером она тоже нервничала, так что едва притронулась к еде. Значит, прошло два дня с тех пор, как она по-настоящему ела. И вот, пожалуйста – сидит, перетянутая как индюшка, и не может съесть ни кусочка.

Дело ещё осложнялось тем, что ей было жарко и она вспотела. А ещё у неё начинало жутко чесаться там, где заканчивалась повязка. Верхний край повязки натирал под грудью, ужасно раздражая нежную кожу. Авелин попробовала распрямить и вытянуть спину в поисках облегчения и, возможно, глотка воздуха, но её усилия почти ни к чему не привели.

– Ешьте.

– Что? – Авелин рассеянно взглянула на сидящего рядом мужчину, который, как оказалось, закончил накладывать еду и уже приступил к трапезе. Он указал ей на поднос и повторил: – Ешьте.

Когда Авелин, устремив на еду долгий тоскующий взгляд, даже не попыталась ничего взять, он тяжко вздохнул и сказал:

– Я надеялся, что получу здоровую жену со здоровым аппетитом.

Разочарование в его голосе было столь явным, что Авелин поспешно выхватила из лежащей на подносе горы снеди куриную ножку и поднесла ко рту, однако ничего не откусила, а просто держала ножку возле самых губ и под носом, вдыхая запах. Густой аромат жареного мяса едва не заставил её застонать от удовольствия и желания, но она точно знала, что еда ни за что не поместится в её стиснутом желудке. Кусок наверняка застрянет где-то в груди, доставив ей новые мучения.

– Вкусно же, разве нет? – заметил её молодой муж, явно пытаясь завязать разговор.

Авелин тут же кивнула и откусила кусочек, потому что он выжидательно смотрел на неё. К несчастью, Паэн не занялся тотчас же едой, как она надеялась, а продолжал за ней наблюдать, поэтому Авелин вынуждена была жевать… и жевать. Боже правый, мясо показалось ей божественной манной. Но она боялась, что подавится, если проглотит, поэтому под его пристальным взглядом перетёрла мясо до состояния каши во рту и даже после этого продолжала жевать.

– Кажется, вы уже достаточно прожевали, – произнёс он наконец с некоторым удивлением.

Что ей оставалось делать? И Авелин проглотила мясо. К её радости, оно не застряло в горле, как она боялась, но отыскало себе место в стиснутом желудке. Она едва успела с облегчением вздохнуть, как услышала – и почувствовала, – что повязка становится чуть-чуть свободнее. Её охватила тревога; Авелин застыла на месте, пытаясь ещё больше распрямить спину, чтобы избежать дальнейшего расползания ткани, но бесполезно. Звук рвущейся материи раздался снова.

– Вы это слышали? – спросил Паэн.

– Нет, – пискнула Авелин, и жалкий кусочек курицы перевернулся в её стянутом животе.

– Нет? Гм. – Он огляделся по сторонам. – Я уверен, что слышал какой-то звук, хотя не понимаю, что это было и откуда.

Боясь шевелиться или даже дышать, Авелин прижала локти к бокам в напрасной попытке удержать себя внутри платья.

– Вот, опять! – Паэн резко встрепенулся. Сначала взглянул на Авелин, затем мимо неё, пытаясь обнаружить источник звука. Авелин не оглядывалась. Источник звука был ей прекрасно известен. Она чувствовала, что каждый раз, когда раздавался треск, её лёгким становилось чуть свободнее. И если несколько мгновений назад она боялась пошевелиться и, возможно, ухудшить своё положение, то теперь ей отчаянно хотелось убежать из-за стола прежде, чем она узнает, что такое настоящий позор. Её ум лихорадочно изобретал предлог, чтобы уйти. Но треск послышался опять, поэтому она отбросила все попытки соблюсти приличия и вскочила на ноги.

Момент оказался крайне неудачным. За её спиной только что остановился слуга с подносом, на котором возвышался огромный окорок. Вскакивая, Авелин умудрилась толкнуть ничего не подозревающего беднягу, отчего тот наклонил поднос, и окорок полетел вниз. Авелин машинально нагнулась, чтобы поймать огромный кусок мяса. Это было ошибкой. Громкий треск рвущейся материи ни с чем нельзя было спутать. Она замерла, вцепившись руками в окорок, который свалился на тростниковую солому.

– Авелин? – неуверенно сказала её мать. Девушка закрыла глаза и начала молиться. Пока что на ней порвалась только повязка. Платье еще не пострадало, но она понимала, что швам долго не продержаться. «Пожалуйста, Боже, дай мне подняться по лестнице в целом платье», – взмолилась она, затем выпрямилась.

Но бог, похоже, был занят более важными делами. Авелин не успела еще распрямиться до конца, как швы на платье затрещали. Она инстинктивно прижала окорок к груди, пытаясь им закрыться, и платье лопнуло на ней, как кожица перезревшей виноградины. Окорок оказался маловат, чтобы как следует за ним спрятаться. Она поняла это по выражению лица Паэна, который пялился на неё в крайнем изумлении.

– Авелин! – в ужасе воскликнула мать. В наступившей внезапно тишине глаза всех присутствующих обратились на неё.

Слёзы стыда хлынули из её глаз. Авелин прикусила губу и покачала головой. Мать встала и поспешила к ней.

– Прошу прощения, милорд, – сказала Авелин, сумев удержать дрожь в голосе. – Я хотела выглядеть красиво и… платье оказалось мало, и матушка и Гуннора перетянули меня, но повязка разошлась и… – Она осеклась, когда Юнис вдруг резко взвизгнула от смеха. За ней засмеялись Стациус и Хьюго. От хохота все трое едва не свалились со скамьи. Больше не засмеялся никто; только Диаманда успела хихикнуть прежде, чем тётка шикнула на неё. Напротив, гости и домашние семьи Стротон смотрели на Авелин с жалостью и сочувствием, но это лишь умножило её позор.

Охваченная стыдом, Авелин бросила окорок и, отвернувшись, ринулась прочь из зала. Она бежала вверх по лестнице в свою комнату со всей скоростью, на которую были способны её ноги. Теперь, когда она снова обрела способность дышать, выходило это у неё очень даже резво.

Глава 3

Паэн изумлённо смотрел вслед своей невесте, которая неслась вверх по лестнице. Для девушки, которая во время брачной церемонии упала в обморок, она бегала слишком быстро. Пока он размышлял над этой загадкой, мать новобрачной очнулась от потрясения и бросилась вслед за дочерью. За нею последовали две служанки. Лорд Стротон, проговорив что-то на ухо сыну, тоже встал. Паэн с некоторым удовлетворением отметил, что лорд задержался на минуту, чтобы сделать выговор троим засмеявшимся грубиянам. Как только лорд направился к лестнице, Паэн с некоторым облегчением откинулся на спинку скамьи и уставился в пространство, озадаченный тем, что только что случилось. На его жене лопнуло платье из-за какой-то повязки? Ему это казалось полнейшей бессмыслицей.

– Я ничего не понимаю, а ты? – спросил он наконец у своей матери.

– А я понимаю. Вот бедняжка! – Леди Джервилль встала и сделала знак Сели, своей служанке. Обе женщины тоже пошли наверх – туда уже направлялась целая процессия из гостей, – оставив Паэна в таком же замешательстве, что и прежде. Одного взгляда на отца было достаточно, чтобы понять, что тот озадачен не меньше его самого. Если угодно, Уимарк Джервилль удивился даже больше, чем сын. Тем не менее Паэн спросил:

– Ты понимаешь, что это было? Про какую повязку она говорила?

Лорд Джервилль покачал головой, растерянный не меньше сына. Паэн совсем было пал духом, но в этот момент троица в дальнем конце стола снова разразилась хохотом. Насколько Паэн запомнил, когда ему представляли родственников невесты, это были её двоюродные братья и сестра; женщина, которая безуспешно пыталась их утихомирить, приходилась им матерью, а его невесте – тёткой. Он собирался было устроить им нагоняй, чтобы заставить заткнуться, но тут парень по имени Хьюго со смехом объяснил:

– Наша глупая свинка попросила их затянуть её потуже. Но такое брюхо не удержит никакая повязка, вот она и лопнула. И платье лопнуло тоже.

– Зачем она это сделала? – спросил Паэн с искренним изумлением.

– Потому что она толстая как корова, но хотела выглядеть стройной и вам понравиться, – сказал тот, которого звали Стациусом. Все трое снова принялись хохотать.

Но Паэну было не до смеха. Помрачнев, точно грозовая туча, он медленно поднялся на ноги, и его рука потянулась за мечом. Троица немедленно замолчала. И все же Паэн, хмурясь, поразмышлял, что делать. Наверное, это плохая затея – убивать новоиспечённых родственников прямо в день свадьбы. С другой стороны, юнцы напрашивались на то, чтобы им преподали урок. Их поведение свидетельствовало об отсутствии уважения к кому бы то ни было, в том числе к матери, которая никак не могла их утихомирить, к своей кузине – теперь его супруге – и даже к дяде, который принял их под свой кров, когда они лишились родного дома. Да, по его разумению, преподать урок было необходимо, но, может быть, как-нибудь потом. Сегодня он оставит их в живых, и это будет свадебным подарком его жене.

Пока Паэн обдумывал, что делать с этими тремя, сидевшими теперь как на иголках, в зале стояла тишина, которая казалась оглушительной. Через минуту он отнял руку от меча и взглянул в сторону лестницы, но поколебался и поглядел на отца, потом на брата жены. Тот всё это время молчал, пристально его разглядывая. Тогда Паэн спросил:

– Что мне делать? Тоже пойти наверх? Ведь она моя жена.

Варин Стротон немного подумал, затем ответил:

– Лучше немного подождать. Ави ужасно смущена.

– Да уж. Кто бы не смутился, с такими-то родственниками? – Он с отвращением поглядел на троицу. – Нужно будет сказать ей, что я ни в коем случае не виню её в том, что у неё такие неотесанные кузены!

К изумлению Паэна, Варин вдруг улыбнулся и ответил:

– Милорд, я вижу, вы будете ей хорошим мужем.

Некоторое время он смотрел на нового родича в некотором замешательстве, затем покачал головой, перешагнул через скамью и направился к лестнице. Он пойдёт к ней, что бы ни думал по этому поводу её брат. Она его жена. Если она расстроена, то утешить её – его долг. Так он и поступит, чёрт возьми.

– Бедняжка, – ворковала леди Стротон, растирая спину Авелин, пока та рыдала в свежие простыни на своей постели.

– Я дура, – завывала Авелин, уткнувшись в подушку.

– Нет. – Ты умница и красавица и прекрасно держалась на свадьбе.

– Я упала в обморок! – Авелин подняла голову, и в этот момент в комнату молча проскользнули Рунильда с Гуннорой. Одного взгляда на их исполненные сочувствия лица хватило, чтобы она снова зарылась лицом в подушку.

– Да, упала, – вздохнула её мать, вставая. Послышался шелест юбок – мать прошла в другой угол спальни. – Вставай, нам надо тебя переодеть и вернуться на пир.

– Переодеть? – Авелин резко села на постели, её лицо исказил ужас. – Матушка, я не могу вернуться на пир! Я опозорилась! – Она застонала, вспоминая ужасное испытание платьем. – Господи, я, наверное, умру от стыда!

– Ничего подобного, – возразила мать, вынимая красное платье, которое отвергла утром, и встряхнула, разглаживая. – Это тебе просто кажется, что ты умрёшь от стыда. В жизни случаются такие нелепые моменты. И сколько их ещё будет! Но ты должна высоко держать голову и гордо шагать вперёд. – Она решительно направилась к дочери, а за ней поспешали обе горничные, явно готовые применить силу, если потребуется. Все три встали в ногах кровати, сурово глядя на Авелин. – Так вот, это твой свадебный пир, твой праздник. Другого не будет… Бог милостив, да и муж твой жив-здоров. И ты пойдёшь на пир!

Авелин смотрела на красное платье, которое держала мать, намереваясь сопротивляться. Но потом решила все же сойти вниз. Раньше или позже ей всё равно придётся встретиться с ними всеми лицом к лицу. Лучше сделать это сейчас и покончить с этим. Судорожно вздохнув, Авелин расправила плечи, соскочила с кровати и стряхнула с себя то, что осталось от её порванного платья.

Именно в этот момент в спальню, как ураган, ворвался лорд Стротон.

– Отец! – взвизгнула Авелин, закрываясь руками – на ней оставалась только тонкая сорочка. Она поспешно спряталась за мать и горничных.

– Как она тут? – громогласно спросил лорд Стротон.

– Отец! – снова вскрикнула Авелин, гневно глядя на отца поверх плеча Рунильды.

– Ну что «отец»? Я же твой отец! – взревел Уиллем Стротон, затем умолк, хмуро обдумывая собственные слова, и наконец со вздохом покачал головой, заметив слёзы на щеке дочери – только щёку-то он и видел. Лицо его смягчилось, и он кругом обошёл троицу женщин, чтобы заключить дочь в объятия. Не обращая внимания на её явное смущение, он сказал: – Авелин, ты чудесно выглядела на свадьбе. А сейчас даже лучше, когда эта дурацкая повязка не стягивает тебя, точно индюшку.