Опустив руку, она застыла в нерешительности. Затем распахнула дверь.

Дэвид как раз сунул ложку с тушёным мясом в рот Паэну, когда дверь распахнулась. Паэн повернул голову на звук, ожидая увидеть отца, и чуть не поперхнулся от вида жены. Глаза его округлились. Написанное на лице Авелин изумление подсказало ему, что она не ожидала увидеть его здесь, а если и ожидала, то никак не предполагала, что он будет занят едой.

Паэн перевёл взгляд на пажа. Присутствие мальчишки стало для него сущим благодеянием. Первые несколько дней после пожара оказались самыми досадными в его жизни. Из-за обожжённых рук он не мог выполнять простейшие дела – ни поесть, ни одеться, ни помыться. Даже естественные отправления стали унизительным опытом. Своими культями он мог спустить брэ с бёдер, но поднять их на место было затруднительно. Отец, конечно, помогал, но Паэн стыдился этого.

Да, тот день, когда они приехали в Харгроув, стал для Паэна настоящим праздником. Теперь во всех этих делах ему помогал паж, но он был слишком горд, чтобы позволить остальным увидеть его полную беспомощность – хотя бы и временную. Поэтому с того самого дня, как он обзавёлся пажом, Дэвид приносил еду ему в комнату, где не было посторонних глаз. Мальчик кормил его на поляне у реки уже в первый вечер их путешествия. На второй вечер они прибыли в Джервилль, и Паэн велел Дэвиду приносить еду в комнату, которую раньше занимал Адам. Потом мальчик помогал ему снять одежду перед тем, как мыться – но здесь Паэн положил предел. Дэвид предлагал – очень неохотно – помочь с намыливанием, но Паэн не хотел ставить в неловкое положение ни себя, ни мальчика. Поэтому он ограничивался тем, что просто отмокал в воде.

С тех пор они следовали заведённому ритуалу каждый вечер. Утром Дэвид помогал ему одеваться и далее следовал за господином, выполняя привычные обязанности пажа вплоть до полуденной трапезы, когда они возвращались в замок. Паэн поднимался наверх и ждал, пока Дэвид не возьмёт блюда на кухне и не придёт его покормить. То же было и вечером. Ночью парень помогал ему подготовиться ко сну, а потом и сам ложился на свой тюфячок в углу.

– Достаточно, Дэвид. Я сыт. Остальное можешь унести на кухню.

Паж на минуту задумался, явно сомневаясь, что господин насытился половиной порции, но затем кивнул и выбежал из комнаты, скользнув мимо Авелин. Потом Паэн повернулся к жене, которая в нерешительности застыла на пороге. Наконец она расправила плечи, шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. Паэн настороженно дожидался, пока она заговорит. Однако то, что она сказала, его очень удивило.

– Значит, вы выходили из-за стола не потому, что избегаете моего общества?

Паэн почувствовал, как против воли у него отвисает челюсть, но быстро собрался и сказал:

– С чего вы так решили?

Авелин тяжело вздохнула.

– Потому что мне кажется, что вы всё время меня избегаете. Если я вхожу в комнату, вы сразу же уходите. Так было сегодня, когда я спустилась вниз. С тех пор как мы сюда приехали, вы ни разу не сидели за столом вместе со мной. В Харгроуве мы с вами спали в одной спальне, но в дороге вы не ночевали в шатре, а со дня приезда – и в собственной постели.

Последнее предложение она выпалила, густо краснея.

Паэн в замешательстве захлопал глазами.

– Сегодня я вышел, потому что настало время ужина, а я – как вы теперь знаете – ужинаю здесь.

– Да, теперь знаю, – сказала она тихо, но затем опустила голову и едва слышно продолжила: – Однако это не объясняет вашего нежелания разделять со мной брачное ложе… Мне понятно, если вы меня не хотите. Я знаю, что не очень привлекательна…

Паэн громко фыркнул, и она вскинула голову, чтобы хмуро взглянуть на него.

– Милорд супруг, необязательно быть таким грубым. Я понимаю, что я слишком толстая и…

Он снова фыркнул, готовый рассмеяться, и покачал головой.

– Вы очень красивы, жена моя.

Вдруг Паэн заметил в её глазах гнев и спросил себя: неужели она и вправду не понимает, насколько красива? И его тут же осенило – а ведь действительно не понимает! Много лет кузены и кузина лезли из кожи вон, чтобы внушить ей прямо противоположное. Жаль, что он не догадался об этом ещё в Стротоне! Он бы не ограничился одними угрозами.

– О да, – горько сказала Авелин. – Я так красива, что вы до сих пор не сделали меня своей женой по-настоящему, хотя со дня свадьбы прошла неделя с лишним!

Паэн ахнул, не веря собственным ушам. Потом поднял вверх обе забинтованные руки.

– Сейчас мне как-то трудновато это сделать, жена!

– Хьюго сказал, что руки не имеют значения. И если вы могли оседлать лошадь, значит, смогли бы оседлать и меня, – резко воскликнула Авелин и вдруг густо покраснела от грубости собственных слов.

– Хьюго, – с отвращением повторил Паэн. – Почему вы ему верите?

– Потому что он мужчина и более сведущ в таких вещах, – тихо ответила Авелин. – Или это неправда? Хьюго мне солгал? – Она склонила голову набок.

– Да, он солга… – Паэн осекся, поняв, что все-таки кривит душой. Разумеется, он мог бы с ней переспать. Это было возможно, хоть и непросто. Руки у него не действовали, зато действовало кое-что другое, регулярно со дня пожара напоминающее о своих желаниях. Когда он сидел на коне позади неё, то в конце концов делался твёрдым, будто клинок. А когда вёл её на реку искупаться… Боже правый, ему даже не надо было на неё смотреть. Достаточно было шороха одежды и плеска воды, чтобы возбуждение сделалось невыносимым.

И ночью он не решался лечь рядом с ней, потому что ему была мучительна мысль, что он может лишь вдыхать её аромат, касаться рукой… и больше ничего. В ту ночь, что они провели в замке Харгроув, у него не было иного выхода – Паэн не стал бы позорить её, требуя для себя отдельную спальню, – однако он спал, отодвинувшись как можно дальше и намереваясь продолжать в том же духе, пока не поправится настолько, чтобы проделать всё то, что виделось ему в фантазиях.

Но это решение, судя по всему, заставило жену думать, будто она ему противна. И он невольно подыграл её кузенам и кузине, укрепив в мысли о собственной непривлекательности.

Вздохнув, Паэн попытался объяснить:

– Да, я мог бы обойтись и без рук, но вам бы было неудобно. Мы не смогли бы даже лечь, как полагается. Пожалуй, вам пришлось бы сесть на подоконник или опереться на что-нибудь…

Паэн замолчал. Собственные слова немедленно наполнили его ум увлекательными картинами. Вот Авелин сидит на краю окна, он раздвигает ей ноги бедром, прижимается, страстно целуя, и наконец входит в неё. За этой картиной последовала другая: Авелин стоит, опираясь о подоконник, а он входит в неё сзади.

– Так вы хотите сказать, что не спите со мной, чтобы не причинить мне неудобство?

Голос Авелин отвлёк его от восхитительных мечтаний, и Паэн нахмурился. К его неудовольствию, жена, похоже, ему не поверила.

– Конечно, поэтому и я не прихожу к вам в постель. Или вы полагаете, что мне больше нравилось спать на холодной земле, чем в тёплой постели в шатре?

– Нет, конечно, нет! – воскликнула Авелин, теряя терпение. – Я думала, что холодная земля вам нравится больше, чем моё общество.

Паэн открыл было рот, но слова не шли к нему. Он понимал, что двоюродные родственнички как следует расшатали её уверенность в себе, но ведь его страсть к ней в брачную ночь была совершенно очевидна! Разве он не был возбуждён и твёрд как меч? Как она могла этого не заметить?

Он поджал губы, задумавшись, отчего она действительно могла это упустить.

– Вы были пьяны в нашу брачную ночь?

– Нет! – Авелин, казалось, возмутило подобное предположение.

– Тогда вы не могли не заметить моё… – Паэн задумался в поисках слова, менее грубого, чем то, что пришло ему на ум. – Моё желание к вам.

Но Авелин продолжала молча смотреть на него, и он с безнадёжным видом вздохнул.

– Поверьте мне, жена. Не будь мои руки обожжены, я бы пользовался любой возможностью, чтобы скрепить наш брак. Но я не хочу причинять вам ненужные страдания.

Она прикусила нижнюю губу и задумалась, прежде чем ответить:

– Что ж… мама предупреждала меня, чего следует ожидать, и сказала, что в первый раз может быть неприятно и даже больно. Я понимаю вашу заботу обо мне, но если вы хотите…

– Авелин, – перебил Паэн. – Вы не понимаете, о чём простите. Первый раз для женщины почти всегда неприятен, но без рук будет просто-напросто больно.

– Понимаю, – тихо ответила Авелин и вздрогнула, когда раздался стук в дверь. Она повернулась, чтобы открыть. На пороге стоял очень смущённый Дэвид.

Мальчик взглянул на господина.

– Милорд, вы ещё хотите принимать ванну? Или мне…

– Я оставлю вас, чтобы вы могли выкупаться, – сказала Авелин и выскользнула за дверь.

Паэн уныло посмотрел ей вслед. Ему казалось, что он увидел туманную пелену слёз в глазах жены, когда она уходила. Значит, он её не убедил. И теперь понятия не имел, что с этим делать.

Заметив наконец, что Дэвид так и стоит на пороге, Паэн сделал ему знак войти. Сегодня Паэну пришлось наблюдать за военными упражнениями, и один из воинов, столкнувшись с ним, повалил его на землю. Накануне ночью прошёл дождь, и землю на поле развезло. Дэвид, конечно, обтёр его тряпицей, но ванна ему и вправду требовалась. Паэн, однако, не хотел беспокоить понапрасну кухонную прислугу просьбами нагреть ему воды и потому решил подождать, когда все закончат ужинать.

Пока готовили ванну, он думал, что же делать с Авелин, вполуха слушая болтовню мальчишки, который притащил корыто и стал наполнять водой. Он уже успел заметить, что у его пажа много общего с Авелин: кроме того, что оба отличались исключительной неуклюжестью, паренёк тоже умел часами болтать, не нуждаясь в репликах собеседника.

Странно, но это Паэну даже нравилось. Болтовня Дэвида была всё больше про битвы, лошадей и оружие. Разумеется, в первый же вечер на службе у Паэна мальчишка поинтересовался, не в битве ли с драконом его господин спалил себе руки. И, кажется, был здорово разочарован, что ранил его не дракон, после чего прочёл господину целую лекцию о том, как опасны и коварны по своей природе драконы.

Он с самым серьёзным видом поведал, будто у драконов исключительно зловонное дыхание, а также что эти твари имеют свойство поедать благородных дам и вообще всячески им досаждать.

Ванна была готова, в комнате никого. Дэвид помог Паэну раздеться и вдруг задал вопрос, который всё-таки требовал ответа:

– Что надо делать, когда спишь с дамой?

Паэн изумлённо раскрыл рот и даже не сразу опомнился, но наконец сумел произнести:

– С чего это ты спрашиваешь?

– Ну, я слышал, как леди Хелен говорила одной из служанок, что леди Авелин думает, будто вы ею недовольны, потому что до сих пор не уложили её в постель, – объяснил паренёк. – Их что, надо укутывать, как маленьких?

– Господи, уже весь замок знает, – буркнул Паэн, перешагивая через свои брэ и забираясь в корыто. Хотя чего он ожидал? В замке ничего нельзя было утаить. Он велел Дэвиду отправляться вниз, выпросить у кухарки что-нибудь лакомое и там дожидаться, пока он будет отмокать.

Как только мальчик ушёл, Паэн погрузился в воду и, закрыв глаза, принялся размышлять о том, как поступить с Авелин. Было ясно, что оставлять всё так, как есть, больше нельзя. Но что делать, он не знал, зато не сомневался, что одни лишь слова не смогут её убедить. К тому же Паэн никогда не считал себя человеком красноречивым, предпочитая делать дело, а не рассыпаться в словах. Он не имел представления, каким образом ему доказать Авелин, что он находит её очень даже привлекательной и с удовольствием пришёл бы к ней в постель. Наверняка он успеет охрипнуть, но она так и останется при своём. Пожалуй, она поверит ему, только если он и вправду с ней переспит. И соблазн сделать это очень велик. Однако впоследствии жена вряд ли поблагодарит его за это, что бы там она ни говорила.

Авелин понятия не имела, о чём просит. Паэн не сможет ласкать её, чтобы подготовить. Пока руки у него в таком состоянии, ему остаётся только рот…

Паэн резко сел, расплескав воду – в голове у него начали складываться образы, один лучше другого. Вот обнажённая Авелин лежит перед ним, и он целует и ласкает её губами до тех пор, пока она не закричит от удовольствия, а потом, приподнявшись, вонзается в нее…

– Чёрт, почему же я раньше не додумался? – пробормотал он и кликнул пажа.

Глава 12

Вернувшись к себе, Авелин обнаружила наполовину наполненную ванну. Рунильда раздувала огонь в камине. Удивительно, как слугам удалось нагреть воды сразу на две ванны. Ей даже было отчасти их жаль – зачем столько труда, если всё, что ей было нужно, это просто лечь спать.

Разговор с Паэном несколько обескуражил её, хотя и немного утешил. Она не поверила его заявлению, что он воздерживается от близости из заботы о ней, ведь он сам признался, что смог бы консумировать их брак, несмотря на обожжённые руки; значит, он просто её не хотел. Хоть одно ее радовало: муж выходит из-за стола не потому, что питает к ней отвращение.

Авелин поспешно вымылась, завернулась в полотенце и села возле огня, чтобы просушить волосы. Сидела она недолго: через несколько минут дверь вдруг отворилась, и вошёл Паэн.

– Муж мой? – Авелин обернулась и с удивлением воззрилась на него, отметив, что на нём, как и на ней, не было ничего, кроме полосы льняной ткани – только очень скромного размера, – обернутой вокруг бёдер.

– Я придумал, – объявил Паэн вместо приветствия. На его лице играла широкая улыбка, только Авелин не знала, как её понимать. С самого дня их знакомства Паэн почти не улыбался; Авелин отчего-то вдруг стало не по себе.

– Что вы придумали, муж мой? – в замешательстве спросила она.

Паэн подошёл к окну.

– Идите сюда, жена!

Авелин против воли подозрительно прищурилась, вспомнив, как муж говорил что-то о том, что её можно усадить на подоконник. Но он же не собирался…