– Хорошо, – легко согласилась Авелин и начала тараторить. Очень скоро Паэн догадался, что ему следовало быть точнее и просто спросить, чему её учили, ибо его жене, кажется, очень нравился звук собственного голоса. Вопреки явной усталости с дороги, она трещала без умолку – и вчера, пока они скакали в Харгроув, и сегодня, в первый день их двухдневного переезда до дома. Не то чтобы он особенно возражал. Таким образом ему удалось многое узнать о собственной жене. И у него начала складываться целостная картина – об Авелин, о её семье и детстве.

И, по наблюдениям Паэна, она поведала ему больше, чем намеревалась. Авелин ни единым словом не попрекнула своих двоюродных братьев и сестру. Она не рассказала ему ни о том, как они изводили её и унижали, ни о том, что их приезд в Стротон означал конец её детства, которое было таким беззаботным – с любящими родителями и братом, за надёжными стенами родного дома. Она не сказала ни слова против них, но он всё понял. Паэн быстро догадался, что за омерзительные и злобные люди эти трое; хорошо, что он с ними не церемонился. Понятно, что в этих троих говорила лютая обида – ведь у них отняли и отца, и дом, и фамильное состояние. Но попытка выместить обиду на Авелин казалась ему низостью.

Видимо, они действовали из зависти, бессознательно нападая на самого уязвимого члена семьи. С дядей и тётей они вели себя совсем по-другому, да и Варин, не колеблясь, поколотил бы зловредную троицу, вздумай они отыграться на нём. И он, конечно же, побил бы их, если бы поймал на том, что они издеваются над сестрой. Однако Паэн не сомневался, что они не трогали Авелин, если рядом находились свидетели, и что Авелин никогда на них не жаловалась. Её нежелание ябедничать было достойным качеством, однако делало её ранимую душу мишенью для их словесных нападок.

К тому времени как Авелин выкупалась, благополучно выбралась из воды и оделась, Паэн пришёл к заключению, что главное, чему он должен научить жену, так это ценить саму себя. А ещё он отчётливо понял, что получил в жёны отнюдь не неумеху. Любящие и заботливые родители, какими казались её отец и мать, никогда не выдали бы дочь замуж, не научив всему, что требовалось для долгой счастливой жизни.

Похоже, что склонность Авелин попадать впросак и её кажущаяся неумелость объяснялись неуверенностью в себе и тем, что она стеснялась его… точно так же и Дэвид путался в собственных ногах, потому что нервничал и очень старался угодить.

Требовались лишь время и забота – и Паэн не сомневался, что получит идеальную жену.

– Я готова, муж мой!

Взглянув на неё, он невольно улыбнулся. Авелин надела новое платье – тёмное, невзрачное и слишком широкое. Влажные волосы были затянуты в тугой узел. Но для него она была красавицей. Огромные глаза искрились смехом и добротой, а на губах играла ласковая улыбка.

И Паэн решил, что его родители постарались на славу. Они выбрали ему восхитительную невесту. Он понял, что в один прекрасный день сможет даже полюбить её. А пока довольно и того, что она ему просто нравится. Хорошо, когда мужу нравится жена. Так легче прожить рядом с нею всю жизнь.

До него дошло, что он стоит и ухмыляется, как дурачок. Паэн постарался спрятать улыбку и сделал жене знак следовать по тропинке впереди него. По пути в лагерь он прикидывал, как именно помочь ей научиться себя ценить. Будь она его лошадью, он бы угощал её яблоками и гладил по крупу. Будь она его пажом – хлопал дружески по плечу и хвалил за службу. Но как поощрять жену, Паэн не знал.

– О нет! Что…

Испуганный вскрик Авелин вернул Паэна к действительности. Он хотел было спросить, что её так расстроило, но она уже со всех ног неслась к их шатру. Паэн двинулся за ней, с ходу заметив, что шатёр дымится, а вокруг толпятся люди.

Проклиная всё на свете, он пустился бегом вслед за Авелин, которая уже расталкивала толпу.

– Жена! – Паэн схватил её за руку, чтобы остановить, когда она ринулась в шатёр, но совсем забыл, что руки у него забинтованы, и культя просто скользнула по её локтю.

Он с проклятиями нырнул в шатёр вслед за ней.

– Всё хорошо, – сообщила его мать, которая уже успела оценить ущерб. – Никто не пострадал, а ведь это самое главное.

– Конечно, – согласился отец, появившийся рядом с Паэном.

Но, судя по трагическому вскрику Авелин, которая смотрела на обугленные остатки того, что раньше было постелью из шкур, его жена была иного мнения.

– Что случилось? – мрачно спросил он.

– Кажется, от свечи загорелись шкуры, – с неохотой признался отец.

Паэн немедленно обратил гневный взор на жену и проревел:

– Я же говорил, что свеча слишком близко от постели! И велел потушить её прежде, чем вы пойдете со мной на реку!

– Я так и сделала! – воскликнула она в слезах. – Я её потушила!

– Как видно, нет, – отрезал он. – Вы наверняка торопились и просто дунули на свечу, не убедившись, что она в самом деле погасла.

Плечи Авелин печально поникли.

– Вы правы, супруг мой. Наверное, так и было. Это я виновата.

Паэн нахмурился. Голос жены звучал так, будто сердце её разбито. По щекам текли крупные слёзы. У него не хватило духу устраивать ей разнос, потому что она, казалось, была раздавлена очередным несчастьем.

Вздохнув, он неохотно признал:

– Что ж, это всего лишь охапка мехов. Никто не пострадал и почти ничего не сгорело.

– Почти ничего, – эхом откликнулась Авелин, а потом, к его изумлению, упала на колени и залилась душераздирающими рыданиями.

Паэн очень обрадовался, когда мать вытолкала их с отцом из шатра, уверяя, что сумеет успокоить Авелин. Сам он понятия не имел, что делать. Она, похоже, успела привязаться к своей походной постели – это было единственное объяснение, которое приходило ему в голову. Её сундук стоял в противоположном углу, и огонь до него не добрался. Пострадали только шкуры. Очевидно, кто-то заметил огонь прежде, чем успел разгореться пожар. Даже шатёр остался невредим.

Да, наверное, Авелин расстроилась из-за мехов, решил он и тут же пообещал себе подарить ей целую охапку, когда они доберутся до замка Джервилль. Он прикажет расстелить их перед камином, чтобы она могла прилечь, когда захочет. Кстати, он мог бы присоединиться к ней. Мысль ему понравилась – холодной зимой хорошо развалиться у жаркого огня, попивая пряный сидр.

Нет, сидр – это лишнее, решил он. Авелин наверняка прольёт его себе на платье, а если он заберёт у неё кубок, то она опять почувствует себя униженной. Решит, будто он считает её неловкой растяпой. Может быть, сначала раздеть её и только потом пить с ней приятный сидр перед жарким огнём, лежа на мехах? Да, решил он, улыбаясь своему воображению. Так будет куда лучше. Обнажённая Авелин с кубком пряного сидра в руке. Неважно, если она и обольётся. Он просто слижет сидр с её обнажённого тела. Да, вот это мысль! Слизывать сидр с полных округлых грудей, лаская языком соски, пока они не затвердеют, и…

– Чего ты скалишься, черт возьми? Твоя жёнушка только что подожгла вашу постель! – рявкнул отец.

– Ага… – Улыбка Паэна сделалась шире, но он тут же одёрнул себя и постарался придать лицу суровое выражение.

– Как мне жаль, сынок! Авелин – хорошая девочка, но она причиняет нам столько бед! Если бы я знал…

– Она хорошая. Не надо извиняться. Я очень рад, что взял её в жёны.

– Что? – Уимарк Джервилль вытаращил глаза от удивления. – Она, никак, стукнула тебя по голове, пока вы с ней были у реки?

– Нет. Конечно нет. – Паэн был возмущён таким предположением.

– Ну, значит, что-то в этом роде, – заключил отец. – С самого первого дня, как ты её увидел, ты только и делал, что жаловался да сетовал, что она нездорова и ни на что не пригодна. А теперь, когда она спалила твою постель, превратив её в кучу пепла, ты радуешься, что взял её в жёны?

Паэн раздражённо взглянул на отца, но спорить не стал. Подозвал пажа и пошёл на реку – купаться и размышлять о том, как помочь жене научиться самоуважению.

– Авелин, дитя моё. Не надо так убиваться. – Леди Джервилль опустилась возле неё на колени и ласково обняла.

Авелин пыталась унять рыдания, но, кажется, это было выше её сил. Она просто прильнула к свекрови и дала волю слезам, выплакивая своё горе. Она так устала от недостатка сна, а уж это… право, это уже слишком. С самого дня свадьбы всё пошло не так, абсолютно всё. А сожжённая постель стала последней каплей.

Авелин рассчитывала, что туника и новые штаны хоть немного поднимут её в глазах супруга. Она не могла признаться ему, что умеет ездить верхом или что обычно не притягивает несчастья – поскольку сейчас она их именно притягивала. Туника и штаны стали бы свидетельством того, что она хотя бы шить умеет. А ещё это была бы возможность доказать, что она не такая уж слабая и болезненная. Она могла бы объяснить, что днём клевала носом потому, что ночами шила ему одежду. И главное, Авелин трудилась так усердно, а её работа погибла из-за минутной небрежности. Ей казалось, что свеча потухла, и она даже припоминала, что видела тонкую струйку дыма. Теперь понятно, что она ошибалась!

– Авелин, дорогая… – Леди Джервилль сама едва не плакала, укачивая её в объятиях. – Ведь это не из-за мехов? Их можно заменить другими.

Та покачала головой. Слёзы наконец прекратились, но говорить она была пока не в состоянии.

– Тогда в чём дело, девочка моя? Ты боишься, Паэн снова подумает, что ты рассеянная и неумелая?

Авелин замерла, затем разрыдалась с новой силой.

Леди Джервилль на некоторое время оставила попытки её успокоить и просто укачивала, как ребёнка. Когда рыдания наконец сменились всхлипываниями и икотой, Авелин села прямо, а леди Джервилль взяла её руку и стала гладить, дожидаясь, пока девушка не заговорит.

– Теперь ты можешь мне сказать? – спросила она минуту спустя.

Авелин устало кивнула, но продолжала сидеть, тупо глядя на тлеющие уголья того, что совсем недавно было постелью.

– Может, хочешь сначала попить? – не сдавалась леди Джервилль. – Я могу позвать Рунильду. Пусть принесет мёду.

Авелин покачала головой.

Ещё одна минута прошла в молчании. Леди Джервилль открыла было рот, но Авелин вдруг выпалила:

– Я шила новую тунику и брэ для Паэна.

Леди Джервилль облегчённо вздохнула и погладила её ладонь.

– Да, дорогая. Я знаю, – сказала она. – Я очень беспокоилась, отчего ты всё время такая измученная, и Сели проговорилась об этом Рунильде. А Рунильда попросила её, чтобы она меня успокоила – мол, ты не ложишься ночью и шьёшь Паэну новую одежду. – Она снова потрепала Авелин по руке. – Сегодня вечером Рунильда сказала, что всё почти готово.

– Было готово, – призналась Авелин. И, к собственному ужасу, поняла, что слёзы снова текут по щекам.

– Было? – спросила леди Джервилль, вдруг встревожившись. Авелин кивнула.

– Я как раз шила, когда пришёл Паэн и позвал меня на реку. Я отложила работу, задула свечу и пошла за ним. – Она горько покачала головой. – Мне показалось, что свеча погасла. Я не стала ждать, чтобы убедиться наверняка, но я думала…

– Ты хочешь сказать, что обновы сгорели? – в ужасе спросила леди Джервилль.

Авелин кивнула.

– Ах, бедное дитя! – Свекровь снова привлекла Авелин в объятия, но у той, похоже, закончились слёзы. Она сумела всхлипнуть, но на этом всё. Колодец высох. Она выплакала всё, что у неё было.

Несколько минут они сидели в молчании. Казалось, леди Джервилль не знала, что сказать, чтобы помочь беде. Она то и дело приговаривала: «ах, бедное дитя». Но что ещё можно было сказать, чтобы её приободрить? Авелин почувствовала, что у неё больше нет сил. Она была раздавлена. Потерпела поражение. Ей хотелось только одного: спать.

В этот момент появилась Сели с охапкой мехов.

– Лорд Джервилль велел мне принести вот это, – объявила она. Затем, оглянулась и сделала шаг в сторону, пропуская Рунильду. За спиной Рунильды маячили четверо мужчин.

– Лорд Джервилль послал слуг, чтобы убрали золу, – сказала Рунильда. Авелин поняла, что Сели, говоря о «лорде Джервилле», имеет в виду отца Паэна, а Рунильда – самого Паэна. Сразу два лорда Джервилля! Почему-то эта мысль вызвала у неё истерическое хихиканье.

Леди Джервилль поглядела на неё с тревогой.

– Идём, дорогая, не будем мешать слугам!

Она помогла Авелин встать, и они отошли в дальний угол шатра, а слуги начали вытаскивать обугленные остатки постели. Рунильда, вооружившись веткой с листьями, вымела из шатра пепел. Когда с этим было покончено, она достала из сундука смену постельного белья, а потом с помощью Сели устроила для Авелин новую постель.

– Вот и всё. – Леди Джервилль подтолкнула Авелин к уютному гнёздышку из мехов и свежих льняных простыней. – Почему бы тебе не прилечь, дорогая? Я велю Рунильде принести тебе поесть, когда будет готов ужин.

– Я не хочу есть, – мрачно сказала Авелин, позволяя свекрови уложить себя в постель. От неё не укрылось, как женщины обменялись встревоженными взглядами. Но это ей было безразлично. У неё просто не осталось сил.

– Отдохни, дорогая, – сказала наконец леди Джервилль. – Поспи, и тебе станет легче.

Авелин послушно закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 11

Понаблюдав за учебными боями своих воинов, Паэн только вернулся в дом и устроился за обеденным столом, чтобы угоститься медовухой, когда послышались женские шаги. Он бросил напряжённый взгляд в сторону лестницы, но тут же успокоился, увидев мать. Ему-то подумалось, что это идёт его жена, а он был не в настроении видеть сейчас её печальное лицо.

– А, Паэн! – При виде сына леди Джервилль ускорила шаг. – Вот хорошо. Я хотела с тобой поговорить. Где отец?

– Как раз сейчас возвращается из конюшни. Скоро будет здесь, – ответил Паэн и приподнял бровь. – А где моя жена?

– Она в соларе, шьёт.

– Разумеется, – сухо ответил он. Жена всё время шила, да только плодов её труда никто пока не видел. Наверное, шьёт себе новое платье, полагал Паэн. Те немногие, что она привезла с собой, были тёмными, грубыми и мешковатыми. Он надеялся, что она смастерит себе что-нибудь яркое, что хорошо сядет по фигуре. Но что-то слишком долго она шьёт!