После двух попыток что-то съесть Авелин бросила эту затею. Отставив блюдо в сторону, она упала на шкуры, закрыла глаза и попыталась расслабиться в надежде на то, что успокоится также и живот, раз уж она даёт ему такую возможность. Но, пока она лежала, замерев на шкурах, ничто не отвлекало её от тревожных сигналов, которые посылало ей собственное тело – саднящий язык и бурлящий желудок. А ещё почему-то возникло щекочущее ощущение, будто по голой коже бегали муравьи.

Хмурясь, Авелин принялась растирать себе плечи и лицо и вдруг рывком села на постели: желудок решительно взбунтовался, да ещё как! Закрыв ладонью рот, Авелин вскочила, вихрем выбежала наружу и спряталась за шатром, где рухнула на колени – как раз вовремя, чтобы извергнуть из себя всё съеденное. Без спазмов и почти без предупреждения – её просто жестоко вырвало.

После она еще постояла на коленях, хватая ртом воздух, чтобы отдышаться, и прижимая руку к животу. Не хотелось подниматься на ноги, не уверившись окончательно, что беда прошла. К счастью, она успела съесть совсем немного, и, как только её вырвало, желудок почти успокоился, радуясь тому, что снова опустел. Похоже, сегодня ей не суждено поесть.

Авелин медленно пробежалась пальцами по животу, слегка нажимая и морщась – скачка оставила на нём немало ушибов. Саднящий язык, бурлящий желудок; одна неприятность за другой. Судьба явно прогневалась на неё!

Качая головой в такт собственным печальным мыслям, Авелин осторожно встала и, выждав минуту на случай, если её снова затошнит, обошла кругом шатёр в направлении входа. По дороге она бросила взгляд на людей, собравшихся вокруг костра. Похоже, никто из них не заметил её поспешного бегства. И никто, слава богу, не видел, как она проскользнула обратно. Ещё не хватало, чтобы муж узнал, что её вырвало! Это лишь укрепит его в мысли, что она нездорова.

Вид еды, которая так и оставалась на земле возле кровати, заставил Авелин поморщиться, а её желудок – угрожающе заворчать, предупреждая о последствиях, если она вздумает съесть ещё хоть кусочек. Авелин и не сбиралась этого делать, но не собиралась допустить и того, чтобы муж, вернувшись в шатёр, обнаружил, что она не ела. Взяв мясо, она подошла к пологу, закрывавшему вход в шатёр, и, убедившись, что никто не смотрит, зашвырнула еду в кусты.

Вернувшись в шатёр, Авелин подняла оставленную Паэном тунику. Обычно всю разбросанную одежду собирала Рунильда, но служанка, вероятно, не догадается, что делать с этой рваной тряпкой. Одежда принадлежала Паэну, но никуда больше не годилась – разве что пол помыть. Авелин, однако, догадывалась, что мужу это бы очень не понравилось, поскольку ему больше нечего было надеть. Вот сейчас он сидел на улице, и на нём даже дырявой туники не было! Хотя согреть она уже никого не могла, решила Авелин, разглядывая дыры.

Вертя тунику в руках, девушка взглянула в сторону своего сундука, стоявшего возле одной из стен шатра. В сундуке лежали ткани, которые мать положила ей с собой. Ткани, из которых надлежало сшить новые платья взамен тех двух, что погибли в день её свадьбы. Неужели она не сумеет сшить мужу новый наряд? Он ему очень пригодится. Наконец-то она сможет чем-то его порадовать!

Авелин бросила тунику на край постели и подошла к сундуку. Осторожно поставила свечу на землю рядом с сундуком, откинула крышку, заглянула внутрь и задумалась. Ткани были трёх разных цветов: красная, ярче и гораздо красивее той, из которой было сшито погибшее в огне красное платье; ткань цвета слоновой кости; а ещё бледно-голубая, похожая на ту, из которой ей сшили свадебный наряд. Авелин отбросила красную и голубую, остановившись на цвете слоновой кости. Потом извлекла из сундука чёрное платье – почти такое же, как было сейчас на ней.

Пока она задумчиво переводила взгляд с чёрного платья на светлую ткань, в её голове сложился образ – Паэн в чёрных облегающих штанах-брэ и белой тунике. Картина эта, запечатлевшись в мозгу, покидать его уже не захотела. Разумеется, это значило, что ей придётся распороть швы чёрного платья, но ткани было предостаточно, чтобы выкроить пару штанов. Кроме того, одно чёрное платье у неё оставалось. А кому нужны сразу два?

Приняв решение, Авелин села на постель и принялась распарывать швы своего чёрного платья.

Управившись с этой задачей, она разложила ткань юбки на шкуре и начала кроить. За свою жизнь она смастерила немало одежды брату и отцу. По её прикидкам, Паэн фигурой больше походил на её брата, чем на отца, только он был ещё крупнее. Соответственно она и кроила, а затем начала сшивать, радуясь тому, что наконец нашла, чем угодить супругу.

Авелин работала, пока свеча на сундуке не начала захлёбываться воском в своём деревянном подсвечнике. Щурясь, она потёрла утомлённые глаза и взглянула на свечу за секунду до того, как пламя окончательно погасло. Казалось бы, должна была наступить полная темнота, но этого не произошло. Сквозь откинутый полог шатра просачивался серый свет.

Девушка отложила в сторону незаконченное шитьё и встала, тихо застонав при этом – тело, затёкшее за долгое время, что она сидела в одном положении, немилосердно ныло. Растирая саднящую спину, Авелин подошла к входу и выглянула наружу. Серый предрассветный сумрак застал её врасплох. Оказывается, она проработала всю ночь.

Но это открытие не значило ничего по сравнению с тем, что она вдруг поняла; муж так и не пришёл к ней в шатёр.

В центре лагеря она разглядела тёмные силуэты спящих мужчин и догадалась, что среди них и её супруг. Он предпочёл спать на голой земле, а не прийти к ней в уютную постель.

Проглотив ком, который вдруг образовался в горле, Авелин обернулась и воззрилась на шкуры, наваленные горой в углу шатра. Если она сейчас ляжет, подумалось ей, то не только заснёт в слезах, но и чувствовать себя будет гораздо хуже, когда придёт время вставать. Очень скоро все в лагере начнут просыпаться, и обрывка сна ей всё равно будет недостаточно. Уж лучше вовсе не ложиться.

Авелин со вздохом подошла к сундуку. Переставила сгоревшую свечу, достала кусок льняной материи и коричневое платье и выскользнула из шатра. Бесшумно покинула лагерь, с лёгкостью обнаружив тропу, которая вела к реке. Её проделал Паэн в своей безумной скачке накануне вечером.

У кромки воды Авелин замерла и, глубоко вздохнув, огляделась по сторонам. В свежем воздухе разливались запахи раннего утра, меж деревьев поднимался лёгкий ветерок. Тихое, мирное время! Улыбнувшись, она сбросила платье и вошла в воду.

Речная вода была холодна, и Авелин быстро покончила с купанием. Ещё быстрее она вытерлась досуха и облачилась в коричневое платье. Подняла чёрное, в котором провела ночь, и направилась было назад в лагерь, когда на краю полянки заметила перепёлку. Авелин замерла на месте.

Представив себе, как удивится и обрадуется супруг, когда она поднесёт ему на завтрак свежие яйца, испечённые в угольях не остывшего за ночь костра, она бросила чёрное платье и двинулась вслед за птицей, которая шла, ковыляя, по тропинке. Долго идти не пришлось – гнездо обнаружилось почти на обочине. Авелин довольно улыбнулась – в гнезде действительно были яйца. Прогнав перепёлку, она опустилась на колени и нагнулась над гнездом, не замечая, что волосы запутались в ветвях кустарника, а платье запачкалось. Она решила, что справится с этим позже, а сейчас её интересовали только яйца, которые она принесёт мужу на завтрак.

Паэн перекатился на спину, морщась от боли в затёкшем теле. Он никогда не любил спать под открытым небом и на голой земле, но прошлой ночью это казалось меньшим из зол. Он поглядел на шатёр, где ему полагалось бы ночевать, и чуть не застонал от огорчения. Весь вечер он не мог изгнать из головы воспоминание о том, как Авелин лежала обнажённая в его объятиях, и мысль о том, чтобы прийти к своей юной супруге в их уютном гнёздышке, казалась ему исключительно заманчивой. Слишком заманчивой. Он с лёгкостью мог вообразить себе тёплое, податливое обнажённое тело, прижимающееся к нему в темноте, ягодицы, в которые упирался бы его ствол, груди, на которых покоилась бы его рука, обнимающая её… Этого было достаточно, чтобы разбудить в нём вожделение. Но мысль о том, что он никоим образом не сможет утолить это чёртово вожделение, удержала его от похода в шатёр.

Паэн сбросил шкуру, в которую завернулся ночью, и поёжился – утренний воздух был прохладен и свеж, и он мигом вспомнил, что гол по пояс. Его пострадавшая на пожаре туника, пусть дырявая и воняющая гарью, всё же обеспечивала некоторую защиту от холода. Однако зайти в шатёр, чтобы забрать тунику, представлялось ему слишком рискованным делом, когда воспоминания об обнажённой груди Авелин так будоражили его ум.

Боже правый! Паэн никогда не считал себя особенно сластолюбивым. В прошлом у него бывали естественные потребности, и он их удовлетворял по мере возникновения, но никогда не славился похождениями. Однако образ жены дразнил его ум, и ему было приятно давать волю воображению. Он представлял, как ласкает руками и губами её нежные округлости, а потом…

Отринув мечтания усилием воли, Паэн отказался от мысли взять тунику, пока не окунётся в холодную воду реки. Хорошенько окунётся. Охладится как следует.

Вздыхая и спотыкаясь спросонок, Паэн побрёл прочь из лагеря по тропинке, ведущей к реке. Взбодриться от холодной воды; вот что ему сейчас нужно, твердил он себе, потирая заспанные глаза и пытаясь прийти в себя.

Паэн всегда по утрам поднимался с трудом. И, чтобы окончательно проснуться, ему было необходимо как следует полить голову холодной водой.

Подавив зевок и прикрыв рот ладонью, он пытался сообразить, как сложится день. Ему нужно было справить нужду и хорошенько охолонуться в реке, а затем разбудить остальных, чтобы продолжить путь. Сегодня он надеялся прибыть в Харгроув и забрать пажа. Мальчишка был сыном хозяина Харгроува. Тот обратился к Паэну насчёт сына ещё тогда, как узнал, что его прошлый оруженосец погиб. Только сначала убедился, что Паэн наверняка решил оставить военную стезю.

Вдруг глаза Паэна загорелись – он заметил усыпанный ягодами куст. Ягоды были спелыми, сочными и очень аппетитными, и он почувствовал, как рот наполняется слюной в предвкушении лакомства. Паэн больше уважал сыр, мясо и хлеб, однако из-за нежелания принимать постороннюю помощь, чтобы поесть, он уже давно не ел вдоволь. Голод не пугал Паэна. Ему не раз приходилось голодать, и один день без еды не слишком его ослабил. К счастью, он мог зажать между своими забинтованными культями хотя бы кубок, так что от жажды не страдал вовсе. Но вот проголодался достаточно сильно для того, чтобы ягоды показались ему такими аппетитными, будто на ветках кустарника висела целая зажаренная баранья нога.

Остановившись перед ягодным кустом, Паэн оглянулся в ту сторону, откуда только что пришёл. На тропинке никого не было. Облизнув губы, он снова обратился к кусту, опустился перед ним на колени и поймал губами одну спелую ягодку. Он оторвал её от ветки и чуть не застонал, раздавив во рту; ягода окатила сладостью его язык и нёбо. Вкус рая, волшебный нектар! Паэн наклонился вперёд, чтобы схватить ещё одну, не успев проглотить первой. Так стоял он на коленях, пожирая ягоды одну за другой, как пчела, сосущая из цветка нектар… пока не услышал треск в кустах справа от себя.

Замерев, Паэн пристально вгляделся туда, откуда шёл звук. Он ничего не увидел, но по-прежнему слышал, как нечто ворочается в зарослях ежевики. Нечто крупное. Какое-нибудь животное? Мысли о ягодах тут же вылетели у него из головы – сквозь ветки он увидел птицу. Приземистое тельце, бурая в пятнышках окраска позволили опознать в ней перепёлку прежде, чем птица снова забралась в кусты и скрылась из виду.

Не поднимаясь с колен, Паэн пополз за перепёлкой в надежде поймать птицу, чтобы позже зажарить на обед, или по крайней мере отыскать гнездо и взглянуть, нет ли там яиц. Было бы славно разбудить супругу, преподнеся ей на завтрак горячее блюдо.

Он полз на коленях, медленно и бесшумно, следуя на звук ломающихся веток. Заметив впереди промельк бурого сквозь ветки, Паэн счёл, что момент ловить настал, и бросился вперёд, расставив забинтованные руки в надежде зажать птицу между культями. Оказалось, однако, что добыча была куда крупнее, чем он ожидал. Это стало ясно, когда он пролетел вперёд сквозь ветки кустарника, которые мешали видеть как следует, но было уже слишком поздно – он упал на чьи-то спину и зад, обтянутые длинной юбкой из коричневой шерстяной ткани.

От удара Паэн крякнул, а загадочное тело под тяжестью его веса повалилось на землю. Собственного вскрика он даже не услышал – его заглушил изумлённый вопль женщины, на которую он приземлился. Он сразу же скатился в сторону, а она, побарахтавшись, перевернулась на бок, после чего уставилась на него, разинув рот.

– Муж мой? – в изумлении произнесла она.

– Жена. – Паэн озадаченно смотрел на Авелин, стараясь сообразить, чем она тут занимается. – Вы плавали?

Авелин захлопала ресницами, потом медленно кивнула.

– Да. Я искупалась в реке.

– После того, как вчера чуть не утонули, вы сегодня решили, что можете отправиться плавать в одиночку? – Паэн сверлил жену гневным взглядом. Он был в ярости: она рискнула жизнью, хотя накануне он едва её не лишился? В своём ли она уме? Как вышло, что он женился на женщине такой красивой, но такой глупой? Мало того, что она оказалась слабой, хрупкой и неумелой, но как же огорчительно было обнаружить, что она ещё и совершенно безмозглая!

– Я…

– Авелин, – резко перебил он. – Вы опять могли утонуть, и на этот раз меня не было рядом, чтобы вас спасти. – Паэн с трудом поднялся на ноги, ему мешали кусты. Наклонившись, дождался, пока Авелин схватит его за запястье, и рывком поднял жену на ноги.

– Я не утонула…

– Да, и благодарение небесам, – перебил он. – Но раз Господу не было угодно даровать вам ум в придачу к вашей красоте, впредь не вздумайте никуда ходить и ничего делать без моего дозволения, – сурово заявил он и нахмурился ещё сильнее, когда заметил, в каком состоянии её платье. Юбка была в грязи, а корсаж заляпан какой-то слизью, жёлтой в одних местах и прозрачной в других. Противная масса облепила также её лицо и шею. – Что за дрянь у вас на лице и на платье?