Он посмотрит. Нет, не станет. Или станет? Нет, он этого не сделает.

Так Паэн спорил сам с собой, прислушиваясь к шуршанию, пока жена раздевалась в нескольких футах от него. Он очень хотел её видеть. И собирался взглянуть. Она – его жена. Его собственность. У него есть право посмотреть.

Но это ужасно не по-рыцарски, и даже скорее по-детски. Как будто снова та проделка, которую учинили они с братом, когда подростками подсматривали из-за кустов за купающейся деревенской девицей. Да, сказал себе Паэн, это было бы ниже его достоинства – подглядывать из-за куста за собственной голой женой, будто он – одержимый похотью юнец.

Послышался мягкий шорох. Что-то упало? Может быть, её платье? Или уже сорочка? Может, она стоит там, за кустом, совсем обнажённая, и заходящее солнце золотит её кремовую кожу? Он почти видел её мысленным взором: мягкие каштановые волосы волнами окутывают полную грудь и ниспадают на округлые бёдра. Образ, который рисовало ему воображение, заставил его облизнуть губы. Он должен это видеть. Просто обязан. Это его просто убивало. Он ничем не лучше похотливого подростка. Он…

…должен её охранять. Чтобы никто её не похитил. Чтобы никто не причинил ей вреда. Не напал. И чтобы она не утонула. Его ухо уловило тихий всплеск, и он замер. Что это – купание, чтобы «смыть с себя дорожную пыль», или она тонет и в отчаянии колотит руками по воде? Может быть и то, и другое, рассудил Паэн, поворачиваясь к кусту, который стоял между ним и его обнажённой и мокрой женой.

Обнажённой и мокрой. Эти слова вертелись у него в голове, и он решил, что надо просто проверить. Просто взглянуть одним глазом и убедиться, что с ней всё благополучно.

Но чтобы убедиться, что ей не грозит опасность, можно просто окликнуть, а не смотреть, возразила совесть.

– Заткнись, – буркнул Паэн своей совести и перебинтованными руками стал раздвигать ветки, заслонявшие обзор.

– Ну и ну. Подсматриваешь, точно неотёсанная деревенщина!

Услышав эти насмешливые слова, Паэн отпустил ветку так резко, что вмазал ею себе по лицу. Выругавшись, он выпрямился и обернулся, чтобы с гневом воззриться на отца. И даже сумел придать своему ответу некоторый тон праведного возмущения:

– Я просто хотел убедиться, что с ней всё благополучно.

При этих словах Уимарк Джервилль приподнял бровь и улыбнулся, усаживаясь рядом с сыном.

– Значит, я плохо тебя воспитал. Будь на её месте твоя мать, я бы смотрел. Чёрт, да я уже был бы в воде вместе с ней.

Паэн лишь улыбнулся этому недовольному замечанию, а потом задал очевидный вопрос:

– Тогда почему ты не в реке с матушкой?

– Потому что вы заявились. Я уже был готов, но вы нам помешали. И твоя мать решила, что нам лучше вести себя пристойно, пока вы рядом. – Он был явно огорчён.

– Прости. – Паэн несколько лукавил. В душе ему было отрадно, что страдал не только он. – Я думал, что вы нас не заметили.

– Да нет, твоя мать заметила. Ты же знаешь, у неё глаза на затылке, если дело касается вас, мальчиков. – Последнее слово едва успело сорваться с губ лорда Джервилля, как тут же гримаса страдания исказила его лицо.

Паэн ощутил горячее чувство вины, как всегда, если его мысли обращались к погибшему брату. Он винил себя в том, что не сумел его спасти. Винил себя, что остался жив. Молчание затянулось так надолго, что отец, кашлянув, отвлёк их обоих от мыслей о смерти Адама.

– Так что же? Как она?

– Что «как»? – спросил сбитый с толку Паэн.

– Всё ли благополучно у юной Авелин?

– О да, – тяжко вздохнул Паэн. – Плещется себе беззаботно, по шею в воде.

Уимарк рассмеялся огорчению, которое сквозило в голосе сына. Ясно, что, подглядывая сквозь кусты, он надеялся увидеть гораздо больше.

– Может быть, тебе стоит выглянуть ещё раз. С той стороны куста что-то слишком тихо.

Немного поколебавшись, Паэн приподнялся на колени и снова раздвинул ветви кустарника. Он увидел жену. Она плыла на поверхности воды, бледная и неподвижная. Паэн резко чертыхнулся.

– Что такое? – воскликнул Уимарк, которому передалась тревога сына, но тот уже мчался спасать жену, так что отвечать было некому.

Глава 7

Сначала вода показалась Авелин холодной, но она быстро привыкла. Она всегда обожала плавать. В детстве родители частенько брали её и Варина на пикник у берега реки. Авелин всегда ждала этих поездок с большим нетерпением, но затем приехала тётя Изидора и привезла двоюродных братьев и сестру. Разумеется, их тоже стали брать на пикники и они разрушили всё удовольствие, насмехаясь над Авелин и сравнивая её с огромным китом, который плавает в реке. Кузенам достало благоразумия дразнить её исключительно в отсутствии взрослых и так, чтобы те ненароком не услышали. Плавание доставляло Авелин всё меньше и меньше удовольствия, пока она не отказалась от него совсем. Но, по крайней мере, не разучилась. Авелин немного поплавала, а потом с радостью отдалась течению, совершенно спокойная, зная, что муж проследит, чтобы её никто не потревожил.

Едва Авелин успела об этом подумать, как почувствовала, что её вдруг схватили под руки и вытащили из воды. Она едва не закричала, но, скосив глаза, увидела пару перетянутых бинтами культей, торчащих из-под её подмышек, и догадалась, что это муж. Тотчас же эти перебинтованные конечности перехватили её, и она оказалась крепко прижата к его широкой груди. Ошеломлённая и смущённая, Авелин услышала, как муж, бегом вынося её из реки, выкрикивает нечто бессвязное про чертей и про то, что кто-то утонул.

Она попыталась разобраться, что он пытается ей сказать. Неужели, пока она купалась, выше по течению утонули его отец или мать? Или, пока она плыла, отдаваясь ласке речной волны, какие-то черти напали на них и убили?

Одна только мысль о гибели свекра и свекрови, которых она успела полюбить, привела её в ужас. Авелин замерла в его объятиях, а Паэн тем временем выскочил из воды и помчался, с треском продираясь сквозь лес. Он так крепко сжимал её, что ошибки быть не могло. Её муж был охвачен паникой. Паэн вроде бы был не из тех, кого было легко напугать, поэтому Авелин была уверена – случилось нечто исключительно дурное.

На серьёзность положения указывал также тот факт, что он не остановился, чтобы она могла взять свою одежду. Точно. На них напали, решила Авелин. Если бы кто-то утонул, он не мчался бы сквозь чащу со своей огромной и тяжёлой голой женой на руках.

Авелин собиралась было спросить, что случилось, но он хранил молчание с той самой минуты, как вытащил её из воды, и она предположила, что он старается не выдать их местонахождение, если на них в самом деле напали. Решив, что не следует его задерживать, пытаясь разговорить на бегу, Авелин заставила себя молчать и даже не шевелиться в его объятиях.

Когда они достигли лагеря, Авелин внезапно окаменела от стыда, осознав собственную наготу. Она заметила ошеломлённых мужчин, которые глядели, как Паэн бежит со своей обнажённой ношей на руках. Было совершенно ясно, что они и понятия не имели, что происходит. Когда Паэн наконец замедлил шаг, Авелин решила, что ей представилась возможность спросить, что вызвало такую панику. Но прежде, чем она успела открыть рот, Паэн поднял её, и она хлопнулась на живот поперек спины лошади, отчего остатки воздуха покинули её лёгкие. В следующий миг муж сидел на коне рядом с ней. Одно голое колено было почти возле её губ, другое тёрлось о её бедра и ягодицы, когда Паэн пустил коня вскачь.

Надежды на то, что у неё получится отдышаться, не было: под ней ходуном ходила лошадиная спина. Каждый толчок заставлял Авелин кряхтеть, да ещё, как оказалось, что-то больно давило на бок. В следующую минуту она догадалась, что это перебинтованная рука мужа, которой он держал её, чтобы она не свалилась с лошади во время скачки, когда они будут спасаться от врага.

Авелин громко застонала, догадавшись, что муж скачет кругами, выставляя её голые ягодицы на обозрение мужчин. Её следующей мыслью было, что если их воины не убьют того, кто напал на лагерь, то она непременно сделает это сама.

Тут до неё дошло, что муж что-то говорит. Говорил он тихо, да ещё её голова была гораздо ближе к выбивающим барабанную дробь копытам лошади, чем к нему. И всё же кое-что Авелин расслышала. Это было то ли проклятие, то ли молитва. Или, скорее, мольба вперемешку с пространными укорами. Он называл какого-то Адама и уговаривал того, к кому обращался, не забирать у него Авелин, как забрал Адама. И даже угрожал печальными последствиями, так что Авелин уже начала подозревать, что её супруг сошёл с ума, но тут расслышала слово «Бог» и догадалась, что обращается он к Создателю.

Тогда-то в её голове начало проясняться. Она припомнила, что возить кого-то на коне кругами было известным способом оживить утопленника. Похоже, решила Авелин, она всё не так поняла. Вероятно, Паэн кричал вовсе не про мать с отцом, вытаскивая её из реки. Похоже, он подумал, будто она…

Боже правый! Увидев, как она плывёт, муж решил, будто она утонула! И теперь пытался спасти ей жизнь – разве не прекраснейший поступок? Эта мысль окончилась громким стоном, когда Паэн заставил коня через что-то перепрыгнуть и она особенно больно ударилась животом о конскую спину. Похоже, он услышал, как воздух покидает легкие Авелин, потому что рука сильнее стиснула её ягодицу, и она услышала, как он настойчиво зовёт её по имени. После этого конь начал замедлять бег.

За то короткое время, которое понадобилось Паэну, чтобы осадить и остановить коня, Авелин успела задаться несколькими вопросами. Если, как она подозревала, муж пытался спасти ей жизнь, то вряд ли он обрадуется, поняв, какого свалял дурака, когда она объяснит, что вовсе не тонула. Кроме того, она висела в чём мать родила ягодицами кверху на спине мужниной лошади. Самое унизительное положение, какое только можно представить. Честное слово, лучше уж ей было в самом деле утонуть! Она всё ещё размышляла, что делать, когда конь встал, а Паэн ухитрился поднять её, перевернуть на спину и уложить себе на колени, несомненно, причинив дополнительные страдания своим обожжённым рукам.

Авелин опустила веки, однако сумела благоразумно прикрыть одной рукой обнажённые груди, а вторую уронила так, чтобы ладонь как бы невзначай опустилась на возвышение между бёдрами, где курчавились волосы.

– Авелин?

Целое мгновение противоречивые мысли о том, что делать, разрывали её пополам. В итоге она решила притвориться, будто на самом деле тонула. Или, по крайней мере, не отрицать этого. Авелин распахнула глаза, взмахнув ресницами, и тут же закрыла их снова с видом «ах, я так слаба, я едва не утонула и даже не замечаю, что я голая». В душе она надеялась, что и он не заметит её наготы, если она сама сделает вид, будто ничего такого не происходит.

– Авелин?

– Паэн? – Авелин приоткрыла один глаз, довольная тем, что ей удалось добавить в голос достоверной дрожи. Как и подобало разговаривать обессилевшей и едва не утонувшей девице.

– Слава богу, – услышала она его вздох. Открыв оба глаза, Авелин увидела, что, вопреки её надежде, Паэн таки заметил её наготу – теперь, когда миновала опасность. Она внутренне содрогнулась от стыда, когда его взгляд скользнул по её выставленному напоказ телу. Вслед за движением его взгляда ее кожа расцвела ярким румянцем, и Авелин заёрзала, пытаясь свернуться калачиком у мужа на коленях.

Видно, это подсказало ему, как она смущена, потому что Паэн поспешил снова взглянуть ей в лицо. Кашлянув, он сел прямее, затем внезапно соскочил с коня, увлекая её за собой. Авелин почувствовала, как её осторожно опускают на траву, и взмолилась, чтобы под обнажёнными ягодицами не оказалось ни клопов, ни червяков. Она подтянула колени к груди, пытаясь закрыться. Взглянула вверх – и увидела, что Паэн снимает с себя тунику. На миг она даже испугалась. Он ведь не собирается прямо здесь сделать то, что не успел в их брачную ночь? Неужели при виде её наготы он настолько воспылал страстью, что собрался овладеть ею немедленно?

Эта интригующая возможность окончилась ничем, потому что, сняв тунику, он тут же надел её на Авелин через голову. Он просто хотел её прикрыть, догадалась она – и отчего-то ощутила странное разочарование. Но, разумеется, этого и следовало ожидать. Разве она может кому-нибудь внушить страсть? Тем временем Паэн опустился на колени, чтобы просунуть её руки в рукава туники, одевая жену, будто малого ребёнка.

– Как вы себя чувствуете? – с тревогой в голосе спросил он, как только её нагота была прикрыта.

– Э-э… прекрасно… благодарю вас, – пробормотала она и вдруг заметила направление его взгляда и странное выражение лица.

Авелин опустила глаза и увидела, что туника в куда худшем состоянии, чем она предполагала. У Паэна не оставалось иного выбора, кроме как носить тунику и штаны, которыми он пытался потушить пожар. Ему просто нечего было надеть, кроме рубахи, пропахшей дымом и покрытой дырами, но Авелин только сейчас заметила, насколько в самом деле пострадала его одежда. От туники несло дымом, а в тех местах, где ткань была прожжена насквозь, зияло несколько дыр. Из-за расположения одной из них её грудь теперь вывалилась наружу.

О боже, подумала Авелин, густо покраснев, когда Паэн попытался затолкать грудь назад одной перебинтованной рукой. Задача оказалась невыполнимой – ещё бы, с такой неуклюжей конечностью.

Оттолкнув его руку, она самолично приступила к этому сложному делу. Затолкала грудь под тунику и одернула на себе ткань так, чтобы дыра оказалась на менее выпирающем месте. Она не решалась поднять голову. Ей было слишком стыдно смотреть ему в глаза.

Но взгляд, направленный вниз, неминуемо упал на его забинтованные руки. Приглядевшись внимательнее, Авелин испуганно ахнула. Сквозь толстый слой повязок на обеих руках проступала кровь, и она была свежей.

Попытка спасти её явно не пошла Паэну на пользу.

– Милорд! – Авелин схватила было его руки в свои, но тут же поспешно отпустила, услышав его сдавленный стон. Подняв глаза, Авелин медленно покачала головой. Поразительно, как он мог нести её на руках, превозмогая боль! – Мы должны вернуться и обработать ваши раны!