Неочевидные странности начались с момента, который я помню ярко. Примерно через месяц нашего общения, когда мы с А. близко познакомились, он снова написал мне вечернее сообщение с текстом: «Привет, что ты думаешь о фотомозайках? Рисовать я не умею, по етому сделал фотомозайку» (здесь и далее частично сохранены орфография и пунктуация). После моего ответа А. прислал большое изображение меня, составленное из сотен моих фотографий из разных источников. Когда я увеличила картинку и внимательно присмотрелась, то ужаснулась. А. буквально перерыл весь Интернет в поисках моих фотографий, в том числе из социальных сетей, которые я уже давно не вела. Это были снимки пятилетней давности, фото с близкими, скриншоты из старых видео, часть фотографий из личных сообщений, которые я ему присылала. Все эти материалы А. тщательно сохранял в отдельную папку на компьютере и с помощью программы собрал в целостное изображение.

Получив такой подарок, не каждый человек подумает плохо о дарителе. Но спустя восемь лет я смотрю на это изображение и уже теперь знаю, что он целенаправленно искал все, что можно найти обо мне, – фотографии, социальные связи, обрывки биографии, словом все то, что скрыто от посторонних глаз. Мне неприятна мысль о том, что каждый отправленный снимок становился уже не моим, а чужим. Сегодня я убеждена в том, что все отправленное и сказанное мной, пускай даже лично, тем не менее может оказаться на виду у публики.

К слову, А. интересовался фотографией и ее обработкой, поэтому неоднократно присылал мне мои снимки, на которых практиковался в навыках редактирования цвета и наложения эффектов. Приятная мелочь, если рассматривать этот факт в отрыве от контекста.

Фрагмент фотомозаики, созданной А. (11 мая 2017 года). Полную версию можно посмотреть, отсканировав QR-код.

Вдруг настало затишье длиной в три месяца. А. пропал на все лето, я не получала от него сообщений. По прошествии стольких лет я не могу точно вспомнить, что чувствовала в тот момент. Но если бы такая ситуация произошла со мной сегодня, мне был бы непонятен резкий обрыв легкого и приятного общения, которое мы поддерживали. Было ощущение, что он куда-то уехал, но мне этого не говорил. Его молчание прекратилось спустя ровно три календарных месяца с момента последнего сообщения.

Прежде чем я расскажу о следующем эпизоде, стоит пояснить, что летом 2017 года я масштабировала свою деятельность и начала вести группу в социальной сети на свободную тему. В ней я выражала свои эстетические вкусы, рассказывала о предметах искусства, публиковала тексты на интересующие меня темы и в целом имела потребность делиться и выражать свое «Я». Это желание было обусловлено любовью к текстам: стихотворениям, отрывкам из прозы, публицистике, диалогам, строчкам из любимых песен. Все это вкупе с изображением, схожим с настроением текста, было для меня выражением внутреннего мира. Несмотря на то что авторство многих публикаций было не мое, тексты касались меня и моей души. У меня было приятное ощущение, что я делюсь частью себя с теми, кому нравится то же самое.

Со временем я открыла сбор пожертвований, так называемых «донатов». Те, кто хотел поддержать меня, имели возможность прислать любую сумму денег, которая в дальнейшем шла на оплату продвижения моей группы на других ресурсах. А. стал первым, кто захотел меня поддержать. Его перевод составил около 30 евро. В сопровождении к донату он благодарил меня за контент, желал развития группе и вновь подписался своим вымышленным именем. Я была приятно смущена такой суммой и добрыми побуждениями. Потом А. объяснял мне, что на добро привык отвечать добром, а в его глазах моя деятельность была благом, вызывающим большой интерес и вдохновляющим настолько, что он желал меня непременно отблагодарить.

Моя группа просуществовала недолго, так как она была создана в эмоциональным порыве, а четкого контент-плана у меня на тот момент не было. Так, непродуманная деятельность закономерно быстро прекращается, ведь автор теряет вдохновение и энтузиазм. Но даже после закрытия группы А. не перестал благодарить меня деньгами. Сначала ежемесячно, а затем еженедельно он отправлял мне от 10 до 30 евро с подписями «на хорошее настроение», «успехов в деятельности», «на творчество». И каждый раз я была благодарна тому, что этот человек отрывает кусочек своего для того, чтобы безвозмездно дать другому. Но так ли прозрачны были его намерения?

Я долго думала над тем, какой истинный мотив у людей, которые систематически или разово присылают донаты человеку по ту сторону экрана. Сегодня это явление особенно популярно в деятельности стримеров. Львиную часть их заработка составляют добровольные пожертвования зрителей. Кажется, что человек отдает другому кровно заработанные деньги, не получая при этом ничего взамен. В чем его вторичная выгода?

Часть людей рассуждает так: сам автор на безвозмездной основе дает зрителю или читателю возможность потреблять его творчество и в этом процессе деньги никак не фигурируют – каждый и так получает свое. Или предполагается, что у автора контента есть основной заработок в виде стабильной работы, а творчество – это лишь хобби, которое не предполагает вмешательства денег.

Другая часть людей мыслит немного другими категориями. Те, кто донатит разово или систематически, испытывают чувство благодарности к автору за то, что он привнес в их жизнь пользу, вдохновение, знания, расслабление и другие блага. Зритель внутренне желает отдать что-то свое в обмен на то, что ему дали. В зависимости от того, насколько ценное для человека благо, он решает, насколько много «своего» он хочет отдать. Это будет письменная благодарность в сообщении, рисунок, песня по мотивам творчества автора или деньги. Из всего перечисленного перевод денег – самый простой и доступный способ выразить свою экстраблагодарность. Можно привести сравнение с чаевыми официанту, который был ласков и доброжелателен к гостю, отчего невольно появляется желание отплатить за добро своими деньгами.

Некоторые зрители желают замотивировать понравившегося автора и присылают ему сумму денег в начале карьеры с пожеланием развития. Это та ситуация, когда зритель настолько проникается автором, что из благих побуждений действительно искренне желает его поддержать и хочет, чтобы деньги пошли на улучшение качества контента. Например, иногда стримеры даже публикуют цель сбора пожертвований – покупка новой камеры или микрофона.

Другая мотивация донатеров кроется в их желании получить внимание автора. Когда блогер обращается лично к человеку, отправившему пожертвование, с благодарностью за поддержку, он обращает на него свое внимание, запоминает его никнейм или имя, что, несомненно, приятно донатеру. Вместе с деньгами можно задать автору интересующий вопрос, на который он, скорее всего, ответит и не сможет проигнорировать, так как получил от зрителя сумму денег и подсознательно желает отблагодарить его.

Есть люди, которые жертвуют определенному человеку ощутимую сумму денег систематически. Они имеют возможность выделить для другого эту сумму, вместе с тем получают особый статус и признание. В этой ситуации внимание получает не донатер, а автор, который переходит в состояние отдающего, благодарного. Крупные жертвователи имеют особый статус, приоритет и признание со стороны блогера или стримера. За счет крупной суммы денег они могут позволить себе больше, чем другие, и успешно пользуются этим.

Предполагаю, что в моем случае мотивация А. заключалась в том, чтобы выразить чувство благодарности за то, каким благом было для него мое творчество. Не исключаю того, что таким образом он привлекал к себе внимание, желал быть особенным зрителем и получать от меня взамен слова благодарности. Однажды я оказала А. небольшую помощь в поиске интересующей его информации, за что он отплатил мне деньгами. Так он сам объяснял свой жест доброй воли:

«Есле у человека что-то попросить и посмотреть, как человек реагирует, т. е. можно понять качества человека. Когда что-то берешь нужно и что-то отдавать, хоть и не суеверен, но не хочется в кармическом плане быть в долгу».

Интересно то, что А. при этом держал дистанцию и позиционировал себя как мой подписчик, но не как близкий товарищ. Хотя мы довольно близко общались, он мог позволить себе пропасть на какое-то время и вернуться с деньгами после выхода моего нового видео на YouTube. Есть подозрение, что он сам не позволял себе приблизиться к человеку, который в его глазах представлял большую ценность и значимость.

Во время своего активного ведения социальных сетей я проводила онлайн-трансляции, на которых общалась со зрителями и отвечала на их вопросы. Для подписчиков это была прекрасная возможность больше познакомиться со мной как с человеком, чем как с автором контента. На всех моих трансляциях присутствовал и А.

В дневное время он старался не пропускать ни одного прямого эфира, хотя в это время находился на работе. Он активно задавал множество вопросов со своего основного аккаунта, но все так же под вымышленным именем. Мои трансляции он смотрел очень внимательно. Обращал внимание на малейшие детали фона позади меня, пытаясь выгадать мою повседневную обстановку. Например, после очередного эфира я получила от него вопрос по поводу моего нового способа собирать волосы в хвост. Он отметил, что ранее такой прически у меня не было ни на фотографиях, ни на видео. Одновременно с тем, что мне было приятно его внимание, я считала необычным интерес к таким деталям.

Меня напугал один эпизод, который сложил еще один кусочек пазла в цельную картину происходящего. А. по обыкновению старался приходить на каждый мой прямой эфир и досматривал его до конца. Но как-то раз у него не получилось побыть на моей трансляции полностью и он ушел за 40 минут до ее окончания. Ситуация вполне обыкновенная и приемлемая. Вот только спустя какое-то время в личной переписке А. случайно отправил мне скриншот из его галереи на телефоне, который тут же удалил. Я успела увидеть, что было там. На телефоне он сформировал отдельную папку, в которой находились все скачанные двухчасовые эфиры и фотографии из нашего чата. Несколько раз он пересматривал и заново прослушивал мои слова в записи. На вопрос о том, что это и зачем ему, А. не смог внятно ответить. Судя по тому, что он мгновенно скрыл факт наличия у него этой папки, я делаю вывод, что это занятие было для него тайным, он не хотел никому о нем распространяться. Тогда я обозначила свою неприязнь к тому, что он делает, настоятельно попросила больше никогда не сохранять мои личные материалы. Но для него было настолько важно держать рядом каждую частичку меня, что он не смог выполнить эту просьбу. В дальнейшем я обращала внимание на отдельные моменты в нашем общении, когда понимала, что он сохраняет все, что я публикую.

А. был внимателен ко всем проявлениям моей личности, которые я раскрывала публично. Подмечая мельчайшие детали, он стремился разузнать об этом побольше и непременно задавал мне вопросы:

«Интересно узнать, почему ты собираешь канцелярию, или это что-то как хобби – типо как колекцыонування?»

У меня не вызывало сложностей понять смысл его слов, которые часто в ходе спешки или незнания были исковерканы до неузнаваемости. Каким-то образом я научилась чувствовать стиль его речи, интонацию, характерный для него порядок слов и буквы, которые он хотел написать правильно, но не мог.

Осенью, спустя полгода нашего с А. знакомства, он в очередной раз прислал мне вечернее сообщение с необычным вопросом:

«Иногда если тебе написать, то бывает что ты отвечаешь спустя какое время, это связано с занятостью или ты на устройствах выключаешь мобильную/вай-фай связь и поэтому нет оповещений о сообщениях?»

В период с октября 2017 года я активно и целеустремленно готовилась к сдаче экзаменов, поэтому общаться могла изредка, в перерывах между учебой. А. уже тогда не устраивал тот факт, что я не могла ответить на его сообщение моментально. Это был его первый вопрос, на который я емко ответила. Потом он задаст его не один раз, только уже с совсем другим настроением.

В один из дней нашего общения, неожиданно для меня, А. узнал мой личный номер телефона. Виной тому был человеческий фактор с моей стороны. Быть может это хорошо, что именно А., а не другой незнакомый человек, увидел и сказал мне о том, что номер находится в открытом доступе. Честно признаться, мне доставлял внутренний дискомфорт тот факт, что не по моему желанию моя личная, конфиденциальная информация находится у другого человека и распоряжаться он ей может так, как сочтет нужным. Так он и сделал – сперва сохранил мой номер, а затем позвонил.

Дневной звонок был неожиданный, без предупреждения. Когда я увидела иностранный входящий номер, то сразу поняла, кто мне звонит. Подняла трубку и впервые услышала его голос. Сперва волнительный, спотыкающийся, а затем более ровный и спокойный, с характерным произношением «ш», «щ» и буквы «р». Мягкость его голоса коррелировала с моим представлением о мягкости его характера, интуитивно я не почувствовала ничего плохого в этом первом звонке. Мы долго беседовали – он оказался разговорчивым и таким любопытным, что буквально засыпал вопросами по поводу моего творчества, новых видео, затрагиваемых ранее тем в роликах, интересовался внутренним процессом создания контента.

Тогда я спрашивала себя: что плохого в том, что человек так искренне интересуется блогосферой, когда есть такая возможность? Я задавала эти вопросы, потому что глубоко внутри чувствовала что-то не то. Казалось, что происходит что-то странное, он какой-то необычный. Диссонанс возникал потому, что А. был исключительно обходителен и доброжелателен, никоим образом не выражал по отношению ко мне угроз и всегда обращался уважительно, по моему полному имени Анна.

Наше общение не ограничилось одним звонком. Периодически мы созванивались, обсуждали различия наших культурных обычаев, особенности жизни в его и моей стране, повседневные дела и заботы. Объединяло нас то, что каждый охранял свои личные границы. А. обобщенно говорил о своих социальных контактах, как «знакомая» или «знакомый», а когда разговор заходил о семье, то ограничивался словом «родственница» или «родственник». Однако из контекста мне было понятно, кого он заменяет этими общими фразами. Я же со своей стороны и вовсе обходила личные для меня темы, но это не помешало А. самостоятельно найти моих близких в Сети. Он систематически просматривал их публикации в поисках меня.

Справка

Один немаловажный факт: в ходе общения я узнала и увидела, что А. в социальных сетях был подписан только на меня, держал чат со мной в закрепленной вкладке, а на мои публикации у него стояли уведомления.

Так и текло наше общение, как бы застревая на одном и том же: вопросы о моем творчестве в личных сообщениях и на Ask.fm, разговоры о наших странах, его пожертвования после каждого видеоролика и слова благодарности. А. становилось все больше, а моего времени было все меньше. Порой я не располагала возможностью долго говорить по телефону, иногда выбирала учебу вместо того, чтобы пообщаться в чате или ответить на его вопросы в Ask.fm, а задавал он их довольно много. А. заметил мою сниженную активность в отношении него и глубокой ночью отправил мне большое сообщение:

«Привет. В аске был вопрос на тематику пропуска вопросов (сам по себе вопрос простой – не значимый), который разделялся по дополнительным вопросам основываясь уже на твоем ответе на сам вопрос, на которые ты ответила, но удалила, но хотелось еше задать вопросы на ответы выводя полную ветку вопросов беря за основу ответы, но было поздно по времени, чтобы дописать всю ветку вопросов на ответы и так как ты удалила ответы может так спрошу.

Вот например непрямой может быть например текстом в соцсетях – текстовая форма (как я тебя понял). Если тебе написать, то ты отвечаешь в большей части (как бы ясно). Но хотелось спросить о том, почему если тебе позвонить на мессенджер, то ты не можешь ответить? Просто когда то тебе звонил, но ты написала что не можешь говорить.

Просто как то это запало в память, вот по этому спрашиваю (просто давно была мысль спросить) (хотелось спросить на аске, но может тебе удобней если спросить вопрос здесь). Т. е. не обязательно там много говорить просто думал например там пару слов сказать, ну и все. Просто немного не понимаю, вот например если тебе в прямом диалоге наяву устно обращаются – ты же отвечаешь – верно, а почему в интернете не можно обратится устно (даже если на пару слов), как то этого не могу понять. Просто на пример ты же сама говорила в аске (не дословно но сама мысль у тебя была такая), хоть и ты публичный человек, тем не менее обычный человек – но обычным людям можно и написать и позвонить, ну по крайней мере в большинстве ситуаций. Извиняюсь за длинный текст и надеюсь что вопрос сам по себе норм, просто думал как написать мысль – коротко не получилось».

Я увидела в этом тексте его глубокое переживание, которое усилилось в ночное время. Он был на эмоциональном подъеме, оттого его мысль расплылась по тексту в виде излишних подробностей, хотя смысл прост. Его вопрос буквально звучал так: «Почему ты не отвечаешь на мои звонки?» Я ограничилась кратким ответом, за которым последовал следующий ожидаемый вопрос о моих видео.

Для понимания личности А. я хочу привести в пример сообщение, которое он написал спустя день после своего «эмоционального срыва». Обратите внимание на уровень саморефлексии, умение объективно и широко мыслить, но вместе с тем присутствует некая вязкость:

«Признаю, текст я создал на ходу, без подготовки, быстро менялись мысли – чисто человеческий фактор повлиял на то, что текст был не связанным и да, ты права, текст не очень – и вопросе проиграно, – признаю.

По идеи мне надо было сперва после приветствия, высказать мнение и отношение к формам коммуникации людей, и аргументировать доводы приводя факты своим мыслям (т. н. разъяснительная подготовка для самого вопроса), а уже тока потом задавать сам вопрос в расширенной или прямой форме.

Ну и второе, всякая аргументация мысли это текст, но в печати текста я не очень силен, ну так как бы могу вывести четкую мысль, но для этого нужно печатать текст – не просто печатать а еше проводить логические цепочки и отсылки между разыми мыслями в самом тексте, сводя все это в четкую и логическую структуру, чтобы потом все это целостно и устойчивого выглядело – волокита еще та.

Мне иногда проще потянутся в словесном диалоге устно выражая мысли, не сказать что могу вывести любой диалог на ходу в конструктивное русло, но изложить мысли могу куда быстрей чем печатая.

Но печать да – все осваиваю, осваиваю – но как-то быстро не научился печатать. Поэтому иногда проще просто сказать устами.

Плюс заметил еще такую вещь что в письменных текстах иногда сложно передать например интонацию, по этому чтобы передать весь смысл текста нужно или развернута говорить или использовать смайлики, но даже этим сложно иногда передать полную смысловую нагрузку и контент в мысли. Может кода-нибудь перепишу вопрос».

Так прошел год с момента, как А. появился в моей жизни. Он стал требовать больше внимания, подбираться ко мне еще ближе. Изучал, когда я нахожусь в сети, наблюдал, делал предположения о том, чем я могу заниматься в это время. Изучил скорость моего чтения сообщения и примерное время, которое требовалось мне для написания ответа. Отслеживал малейшие изменения на моей странице и каждый раз проверял, все ли на своих местах или что-то поменялось.

А. неустанно требовал немедленного ответа. Его буквально тревожило и нервировало, если я не видела сообщение более получаса. Создавалось ощущение, что ему не хватало моего виртуального присутствия здесь и сейчас. А. непременно нуждался во внимании от одного определенного человека. Когда мы общались, он открывал наш диалог и не закрывал его до момента прощания, так как все мои сообщения мгновенно прочитывались, и он тут же писал ответ. Я не могу достоверно знать, были ли у него еще стабильные приятели по переписке в тот момент, но на основе его поведения могу сделать вывод, что тогда я была у него одна.

«О, привет добрый вечер. Думал так зайти, сморю ты в сети».

«Привет, добрый вечер. Извини что потревожил, но хотел спросить а что случилась? Вроде написал сообщение, но оно не прочитано. Хотя вроде ты есть в сети».

«Привет. Ты еше в сети? Просто как-то вроде и писал, но ты как-то неожыдано вышла».

«Привет. Рад тебя видеть тут. О, смотрю с компьютера сидишь, норм так. А то все с телефона сидела)».

«Кстати заметил, что ты более быстро печатать стала».

«Смотрю ты вышла, ты что все спать?»

Я не могу судить о человеке, не зная достоверно его жизненную ситуацию, но у меня появилось стойкое ощущение его душевного одиночества. Он привык ко мне как к стабильному собеседнику и знал, что может скрасить вечер за беседой со мной, поделиться чем-то своим, рассказать о впечатлениях и знал, что его обязательно выслушают. Поэтому естественным образом возникла привязанность, а вместе с ней потребность в моем присутствии и внимании. Структура его личности не терпела отказа, он всегда настаивал на получении желаемого.

Обстоятельства жизни поменялись. Одновременно с возросшей нехваткой времени я прислушалась к внутреннему голосу, который говорил мне о небезопасности этого общения. Не могу не сказать, что повлияла и его возросшая активность в мою сторону. Что-то внутри подсказывало мне, что бурная реакция на каждую мою новую публикацию – это не совсем обычное поведение. Слепое обожание пугает. Я решила не игнорировать свое внутреннее чувство и стала постепенно отдаляться от А. Возможно, он этого не видел или не осознавал, но его поведение говорило о другом. А. почувствовал, что теряет объект своей привязанности, и прилагал усилия, чтобы вернуть все на прежние места.

Мышление А. устроено таким образом, что он имеет склонность к зависанию на одной теме. Получая ответ на свой вопрос, он углублялся в него настолько, что копал до самой сути, растягивая свою мысль на долгие подробные предложения. В обычной жизни мы по-простому называем таких людей «зануда», но в случае с А. все обстоит немного иначе. Вкупе с болезненной привязанностью, потребностью подольше остаться во внимании своего объекта, он цеплялся за все, что было возможно, не в силах себя остановить. Иногда казалось, что он и вовсе игнорировал мое личное время, не терпел отказа, потому продолжал заполнять своей мыслью наш чат.

А. пристальнее следил за моей активностью и за тем, как и с какой скоростью я печатаю для него ответ. Он понимал, отвлекаюсь ли я на что-то в этот момент. Искал мое присутствие во всех социальных сетях, пристально наблюдая за тем, где я больше нахожусь. Он был нетерпим к тому, что я могла находиться не только с ним в непрерывной переписке. А. требовал ответа и моего присутствия рядом с собой, хоть и виртуально.

Мое терпение заканчивалось, и я начинала высказывать свое негодование. В моей голове не укладывалось – почему после стольких объяснений того, что я имею свое личное время на свои личные дела, которые не всегда могу посвящать только ему, он не понимает этой очевидной вещи? Или, может быть, он понимал, но хотел, чтобы мое время доставалось только ему? С этого момента начался наш конфликтный период, когда я не сдерживала своих накопившихся эмоций, а А. откровенно радовался моей, хоть и негативной, но бурной реакции, которую вызывал. Иногда с издевкой подкалывал меня, но он искренне радовался.

Просьбы не беспокоить меня во всех виртуальных местах, где меня можно найти, не имели веса для него. Не получив быстрого ответа, А. отправлялся в другую социальную сеть и просил ответить меня там. Если не получал нужной реакции, то переходил в другую, а затем еще в одну. Не получая ответ более получаса, А. начинал звонить мне во всех социальных сетях и мессенджерах, попутно набирая номер моего телефона. Он всеми способами пытался достать меня здесь и сейчас. Получив ответ, он вел себя как ни в чем не бывало – продолжал непринужденную беседу, не имея причин рассказать мне что-то срочное. Потому мне приходилось идти на крайние меры и блокировать несколько каналов связи. А. сильно обижался на это, ведь не понимал, почему я от него отстраняюсь таким жестоким способом. Буквально отрезаю еще одну виртуальную ниточку, связывающую нас. А я уже ощущала бессилие, чувствовала себя во власти его желаний, и безвыходность ситуации была в том, что мои слова и просьбы он не воспринимал всерьез. А. всегда поступал так, как хотел поступать.

«А разбан будет если буду хорошо вести и не писать?»

«Ну мало ли тебя не будет там и там, а нужно будет срочно написать, напишу я то там а отвечать уже сможешь по своему усмотрению».

«Ну просто мне морално сложно жить с блокировкой».

«Но подумаешь хоть?»

После того как А. получил отказ на свою просьбу, он написал через пару дней с настойчивой беседой о том, что ему жизненно необходимо иметь в доступе тот канал связи, через который он может мне позвонить. После моего последовательного разъяснения, почему я не собираюсь его разблокировать, А. дал обещание, что больше беспокоить меня там не будет, и убедил меня в том, что обдумал свое поведение. Первая блокировка прервалась, и я решила дать возможность человеку исправиться. Но А. продержался недолго и спустя несколько дней мне пришлось окончательно заблокировать его в мессенджере во второй раз. Для связи у него осталось еще три доступных канала из четырех.

Мое терпение начало сдавать. У нас с А. были выстроены довольно близкие отношения, поэтому мне морально тяжело давалась очередная блокировка контакта. В то же время меня выводили из себя его требовательные сообщения и звонки – и все-таки я решилась втихую заблокировать его номер телефона. Когда А. узнал об очередном черном списке, он был сильно взволнован, его переполняла злость. Он набирал свои сообщения в спешке, с тремором рук:

«А в телефоне Зачем что-то не понял?»

«В телефоне Зачем?»

«Просто не понимаю как можно больше если я даже не дозвонился!»

«Ты вроде говорила что не будешь блокировать я блин я не звонил уже более уже не звонил где-то неделю!»

«Ладно мне тяжело печатать давай потом».

Давайте немного отвлечемся и поговорим о черных списках, в которые запросто могут попасть все неугодные нам люди в виртуальном пространстве. Что это за место и каким оно могло бы быть в реальной жизни?

В жизни, если мы с кем-то поссорились, прервали контакт, то можем проявить весь спектр своих негативных эмоций в действиях. Начиная от проявления обиды и игнорирования человека, заканчивая откровенной местью и желанием навредить. В виртуальном пространстве наш функционал ограничен одной кнопкой «заблокировать». Люди попадают туда по разным причинам, в зависимости от обстоятельств. Для кого-то черный список – это способ дать понять человеку, что чувства задеты, он обидел. Для кого-то это мгновенное желание оградиться от неприятеля, вычеркнуть его из своей жизни. Для других это мера предосторожности, нежелание того, чтобы определенный человек наблюдал за жизнью.

Мотивы блокировки человека в социальной сети могут быть совершенно разными. Но почему так болезненно воспринимается ситуация, когда мы сами обнаруживаем себя в черном списке? В жизни, если мы чувствуем холод и неприязнь от другого человека, то невольно накатывает волна чувства вины. Мы думаем о том, что же такого сделали, что ранее близкий знакомый отрекся от нас? Тот же механизм работает и в виртуальном пространстве. Человек обрубает канал связи с собой, а тот, кого заблокировали, чувствует себя так, будто от него отказались, вычеркнули из жизни, не желают видеть – и произошло это по какой-то причине.

Как правило, желание заблокировать человека исходит из сильных эмоций обиды, злости, ревности. Но в моем случае блокировка А. обусловлена моим естественным желанием восстановить свое личное пространство, закрыть канал связи, в который он без предупреждения врывался. В свою очередь, А. чувствовал себя отвергнутым, нежеланным; возможно, потом испытывал чувство вины или понимал, что потерял контроль надо мной. Потому А. честно признался, что ему «морально сложно жить с блокировкой».

Деликатность А. выбивала из колеи. Он мог настойчиво писать с желанием пообщаться, ждать меня в сети по несколько часов, пока я освобожусь. При этом он попутно поторапливал меня и постепенно заводил разговор. Я часто видела слова «извиняюсь», «извини, если беспокою», «напиши, когда освободишься», «не буду отвлекать», но сразу после я получала шквал до банального простых вопросов, ответить на которые было нетрудно. Так А. цеплялся за меня и хватал, отпуская лишь тогда, когда сам считал нужным.

Моя же деликатность заключалась в том, что я решила самостоятельно писать А., когда буду иметь такую возможность. Это решение казалось мне оптимальным – я инициирую разговор и беру контроль над ситуацией, А. получает свою порцию общения, и обе стороны находятся в плюсе. Но эта договоренность не состоялась. А. продолжал писать и самостоятельно начинал разговор каждый день, но уже с вопросами о том, когда мы сможем побеседовать. Я в очередной раз чувствовала свое бессилие над ситуацией. Его характер и желания были мне неподвластны, он каждый раз настойчиво и деликатно добивался того, чего хотел.

Интересная особенность А. – его невозможно было обидеть. Иногда я была не по-приятельски груба с ним, так как испытывала внутреннее напряжение, абсолютно не контролировала ситуацию и не видела оптимального выхода из нее. На мои колкости А. не реагировал или вовсе посмеивался. Его откровенная доброжелательность просто растворяла все негативные эмоции, и в моей голове закрадывались мысли: «… может быть, я слишком предвзята? Он не желает мне ничего плохого, а я злюсь». Полагаю, у А. было настолько четкое понимание устойчивого контроля над ситуацией, что он не видел во мне никакой угрозы ни для себя, ни для нашего общения. Он как будто знал, что я никуда не смогу деться от него.

Порой мне даже казалось, что А. нравилось выводить человека на эмоции своими нестандартными способами. Он намеренно начинал обсуждать мельчайшие детали, все более и более углубляясь в них, и сам испытывал человека на прочность. Однажды он признался мне, что получает удовольствие, когда ему удается разозлить собеседника.

О чем это говорит? Когда человек ведет себя подобным образом, он чувствует свое превосходство над другим, ощущает себя особенным, ведь ему подвластны эмоции другого. Он ими умело управляет и сам потешается над результатом, которого добился. Работать этот механизм может по разным причинам. Например, желание человека отыграть накопленную агрессию или самоутвердиться из-за собственной неуверенности. А. определенно точно подкреплял таким образом свое желание контроля.

«С тобой даже интересней разговаривать если о чем-то спорить. Ты сразу прям оживаешь».

Издевки А. проявлялись и в том, что он мог бесконечно долго засыпать меня сообщениями, отправленными подряд – 10, 20, 30, 50 штук. Он отправлял их до того момента, пока я не зайду с ним в диалог. Когда А. видел, что его метод действует, он тут же, по одному сообщению, удалял весь свой спам, которым засорял мое пространство. Как он сам однажды признался: «Ну то, что удалил, то не в счет – того нет».

А. всегда был настойчив в своих желаниях. Когда я заблокировала его номер телефона, он не отчаялся и звонил с других номеров его страны. Если я блокировала один номер, он откуда-то находил другой и непрерывным потоком набирал меня. В один из дней от бессилия я ответила на звонок. Наш разговор был короткий по моей инициативе. Тогда я в первый раз доступно и популярно объяснила А., почему нам стоит прекратить общение. Со словами о том, что он все понял, мы попрощались. Но ненадолго, потому что на следующий день я получила от него доброжелательное сообщение с вопросом о том, как мои дела и самочувствие. Для него как будто не существовало слов «нет» и «не хочу» от другого человека. Мое желание прекратить общение он стойко игнорировал, искренне не понимая моих негативных эмоций. А. прямым текстом говорил мне о том, что я создаю проблемы на ровном месте, а моя эмоциональная реакция на него – это лишь моя проблема восприятия. А. намеренно удерживал меня рядом с собой и не принимал даже мысли о том, что мы можем прекратить общение.

Мои неоднократные попытки мирно разойтись с А. претерпевали неудачи. Каждый раз он снова и снова находил меня – писал с новых аккаунтов, звонил с других телефонных номеров. Мой телефон разрывался от сотен сообщений, которые он набирал в очередном эмоциональном припадке. Временной интервал его терпения сокращался, А. требовал ответа уже спустя две или три минуты. Я не могла не ответить, потому что каждый раз надеялась, что он вскоре уйдет и все это закончится. Но мои сообщения лишь подкрепляли его уверенность в том, что я у него на крючке.

Целый месяц я ежедневно пыталась закончить наше приятельство – сначала дипломатично, потом прямолинейно, а затем и вовсе грубо и оскорбительно. Я подходила с одной и с другой стороны, разговоров и правда было много. Казалось, что А. все видит и понимает, но импульс внутри каждый раз тянет его связаться со мной то в одной, то в другой социальной сети. Он был повсюду.

Несмотря на мои тщетные попытки, А. был благосклонен ко мне, все так же следил за новыми публикациями, активно и с обожанием комментировал каждую и задавал свои вопросы. Его бесконечная преданность трогала меня, но на большую часть его лестных личных комментариев я заставляла себя не отвечать. Иногда казалось, что А. издевается надо мной, специально навязываясь и игнорируя мои просьбы. Но это предположение растворялось, когда в порыве моих эмоций и нелестных, грубых слов он в ответ начинал писать долго, сбивчиво и честно, не скрывая свои болевые точки. Одна из таких – панический страх оказаться в черном списке. Для А. это значило навсегда потерять со мной связь.