– Тогда и произошло то, что произошло. Миша Глущенко сделал свой выбор – Миша назвал Вову Кумарина заказчиком, а к этому моменту мне уже подходит две трети срока. Тогда на меня сначала попытались психологически надавить, но я это не сразу понял.

Ко мне на свидание приехала жена, меня ведут по колонии на свидание и вдруг поворачивают не туда. Говорят: тебя надо на двое суток в изолятор. С какого это перепуга? А меня на матрас. Через день приходят два опера из ФСБ. Один рычать начинает: мол, когда ты признаешься по заказчику Старовойтовой? А я им: «Что это за фортели с моей женой?!» Второй – добрый: подожди, не надо, произошло важное, нам надо знать твою сегодняшнюю позицию, а жену мы сами довезем до вокзала. Я не понимаю, но задумался. Действительно, что-то случилось.

И тут же, как в дурака, – твой ход. Мне надо делать выбор: либо закрыться, либо… Ведь Миша должен был и на меня расклад дать. Он же мне первый сказал за Старовойтову. Это же правда.

А у меня такая обстановка: на моем личном деле три полосы – склонен к побегу, склонен к нападению на представителей администрации и склонен к созданию преступных сообществ. Мое фото в дежурной части колонии висит среди других таких же талантливых, но намного больше размером и посередине. Как афиша. Прима.

Думал, думал. А может, так? Это всё ваши отношения, в том числе между Мишей и Вовой, – разбирайтесь сами. А если так? Босс моего босса – мой босс. В смысле, Глущенко же был старшим у меня, а потом уже шел Кумарин. Значит, Глущенко виднее. Или не так? Думай, голова. И для начала я написал общую правду.

Беру и пишу заявление на имя начальника колонии, что отказываюсь от борьбы с властью вследствие изменения политики Кремля. Ведь к 2014 году там действительно встали на патриотические рельсы. Заявление в личном деле арестантском до сих пор лежит. Должно лежать.

– Предельно близко к тексту можешь огласить это заявление?

– Шапка обычная – на имя начальника ИК… Заявление. Я, Колчин Юрий Николаевич, возраст такой-то, осужденный по статье 277 УК, начало срока такое-то, конец срока такой-то, отказываюсь от борьбы с правительством Российской Федерации в связи с изменением политики правительства Российской Федерации. Дата, подпись.

В свое время в определенных зонах ломали воров в законе – требовали, чтобы они написали схожее концептуальное заявление. Что отказываюсь от воровских традиций и так далее. Некоторые не выдерживали и выступали с такими заявлениями даже по тюремному лагерю. Остальные терпели, шли на свой черный Крест, становились мучениками, а выжившие превращались в своего рода святых. Воровская идея – тоже вера. Но чтобы в вегетарианское время политически убежденные выходили с таким текстом, я не слышал. Тут Колчин, конечно, замахнулся… Одинок.

– В общем, написал как об отказе в террористической деятельности, хотя ничего подобного никогда не признавал. И мне сняли полосу.

Колчин пересказал это обыденно, будто заявление было по поводу получения внеочередной посылки. Исследование не провести, но думаю, что в истории тюрем и лагерей СССР таких заявлений были единицы, а в новейшей истории России оно уникально.

Всплывает историческое заявление арестованного автора «Коня вороного» и «Коня бледного» Бориса Савинкова (1924 год) «Почему я признал советскую власть?»: «Одни объясняют мое признание „неискренностью“, другие „авантюризмом“, третьи желанием спасти свою жизнь… Эти соображения были мне чужды… Когда при царе я ждал казни, я был спокоен. Я знал – я послужил, как умел, народу: народ со мной и против царя. Когда теперь я ожидал неминуемого расстрела, меня тревожили те же сомнения, что и год назад, за границей: а что, если русские рабочие и крестьяне меня не поймут? А что, если я для них враг, враг России? А что, если, борясь против красных, я, в невольном грехе, боролся с кем? С моим, родным мне, народом. С этой мыслью тяжело умирать. С этой мыслью тяжело жить».

Наш же Колчин – «Всадник на малиновом коне» – не обратил внимания на мое выражение лица и продолжал про то, что считал важным.

– И решаю заканчивать висеть на кресте за «Тамбов». Думал, что это мне заодно поможет выйти на поселок. На практике же по-другому получилось. Звонком засидел (до конца срока. – Е. В.). А так… «тамбовские» уже перестали существовать – по рейду все друг друга сдали. А я тут в пещере, как в прошлом.

Действительно, после веерных арестов за рейдерские захваты недвижимости и бизнеса в Петербурге представители «тамбовских» хором начали сотрудничать со следствием. Чем настолько удивили теневую общественность, что предсказуемо встал вопрос: «А была ли мафия?» Мой знакомый из ближнего круга Малышева как-то поделился со мной: «Стыдно-то так! Будто я „тамбовский“». Единственный, кто молчал и молчит до сих пор, – Кумарин.

– Меня переводят в колонию Форносово под Петербург, потом на родину в Брянскую область. Я мосты навел, хоть полегче стало. И никого я не предал. Уже некого было. Как в армии. Какая там, к черту, честь полка, если знамя потеряли, а полк расформировали.

Меня допросили. Я сказал за Глущенко, что он задачи ставил. Про Кумарина я сказать ничего не мог – не было от него ничего. Тем более от Жирика. Да меня и никто на это не напрягал.

– По поводу отказа от борьбы с властью: если бы в сказке ты пришел к власти, что бы сделал со Старовойтовой? Юрий Николаевич, какие будут указания по Галине Васильевне?

– Арестовал бы.

– Честно. Если бы она пришла к власти, а я захожу и говорю, мол, Галина Васильевна, какие будут указания по поводу Юрия Николаевича?

– Арестовала. Так устроена власть, из двух зол выбираешь меньшее, тем более ради страны.

– В твоей картине мира есть рай и ад. Ты и Старовойтова попадаете в рай или ад.

– Да, есть.

– Куда она попала?

– Мне невозможно ответить на этот вопрос. Я поминаю ее в своих молитвах в одном списке со своими родными.

– А если в одном месте встретитесь? – уступил я, и Колчин не ответил.

Ответить мог только нерелигиозный человек. Я бы с удовольствием порассуждал над таким сюжетом. Представьте пьесу, где двое – Старовойтова и Колчин. Допустим, они перед вратами в рай и ад. Юра в чем-то уверяет Галину, а Галина слезы вытирает от смеха.