22 июня 2005 года прокурор запросил пожизненное лишение свободы для Колчина и Акишина. Запрос должен был вызвать аномальные эмоции.

Акишин вспомнил тот момент резко: «Мать охнула».

Колчин думал глубже:

– Мне запросили пожизненно. Заходишь на приговор, будто в склеп. Такое ощущение. Все сидят, тишина гробовая, все смотрят на тебя внимательно – секретари, журналисты. У нас же полтора трупа – Галина и, слава богу, живой Руслан. Тогда же за двух могли уже пожизненно влепить, тем более такое внимание к процессу. Такая арифметика. Максимальная ситуация, когда страх животный прорывается, ты гасишь – как Бог даст, и ты максимально близок к Богу. Перед этим в тюрьме с батюшкой общался, он говорит, что государевы отношения – это одно, повлиять не могу, но пойдешь в лагеря, ты православный и должен в первую очередь видеть Бога. Я был готов и осознавал. Ведь следователь Дударев – я же говорил – при первой встрече мне слово это произнес: «Так, так, так, – говорит, а потом: – Смертная казнь либо пожизненно». Пожизненно готов был услышать. И вот получается пауза – месяц перед приговором.

В его понимании минус превратился в метафизический плюс – эшафот слился с Голгофой.

– Пока сидишь, рассматриваешь пожизненно. Всё отбрасываешь внешнее, оставляешь волю. Помнишь, в фильме «Всадник по имени Смерть» белый офицер вызывает на дуэль. У него же честь смывается только кровью, а террорюга: «Ну пойдем». Этот в перчатках, а тот, как Савинков, его взял без процедур и завалил. Ну, чего?

Андрей Дударев, передавший дело Колчина в суд, однажды рассказал мне: «Работая с Колчиным, я прочитал книгу Савинкова „Конь вороной“ и посчитал, что жизнь Савинкова была куда пронзительнее того, что он излагает в своем художественном произведении. Сейчас же я считаю по-другому. Биография Савинкова стала уделом историков или очень небольшой группы людей, интересующихся теми событиями, а его „Конь вороной“ остался в литературе, переосмысливается».

Затем Дударев посмотрел внимательно на меня и произнес: «Напишите лучше роман».

– Так что, как по Шопенгауэру: есть только солдатская честь – подчинение приказам, а рыцарство – чепуха. Моя воля – это мое желание – чисто иезуитский феномен. Вот и весь математический расчет: вот моя воля – перед иконой – я реально этого хочу, но не знаю, как к этому отнесется Бог. И вдруг оказался на острове Огненном. В православии было и так. Туда не только добровольно уходили и терпели злострадания. Не добровольно, когда государство отсекает волю человека. Не все монахи могут вынести и не все ссыльные. Если я оказываюсь вдруг на новых Соловках, то надо молиться всю жизнь и чувствовать себя нормально, и даже не париться. Спастись верой захочешь – спасешься. Это как по Флоренскому – «Троица» Рублева – визуальное воплощение духа Божьего. Посмотри – и выхватишь. А мне Бог дал назидание: занимайся собой, тебе времени столько выписали.

Да, это тоже Колчин.

Я запутался, но не стал переспрашивать – сбивать Колчина с внутренней мелодии. Она же льется. Есть только плеск. Иначе смысл восстановишь, а глубинный зов закроешь. Мне же не информация нужна, а приближение к сокровенности. Вопрос, на который нужно отвечать долго и каждый раз по-разному.