Суд длился полтора года. За исключением обязательных лиц, не было человека, кто бы присутствовал на каждом заседании. В том числе и журналисты. Не Нюрнберг. Колчин и Акишин продолжали всё отрицать, четверо соучастников стояли на стороне обвинения. Процедуры процедурные. Самое яркое произошло по вине Владимира Жириновского. Естественно. Его буквально спровоцировала супруга Собчака Людмила Нарусова. Она приехала на суд и давай шуметь: «А где Жириновский?!» Что было логично не только политически – Жириновский, конечно, являлся неприкрытым, агрессивным критиком всего того, за чем стоял Анатолий Собчак. Имя Жириновского постоянно и еще как всплывало в сотнях публикаций и сюжетов в связи с делом Старовойтовой. И это обоснованно – Колчин бросал ядовитую тень на депутата Госдумы от ЛДПР Михаила Глущенко, и, хотя он еще находился, а по факту скрывался в Европе, страсти не утихали. Оттого, что тень Глущенко давно заболела.

Жириновский пошел от обратного. Не явиться на суд он не мог – это противоречило его ежеминутному позиционированию записного бретера. По всякому поводу. Но вместо того, чтобы грамотно откреститься от подсудимых, и прежде всего от Колчина, он разыграл неприличную комедию.

Датируем 19 ноября 2004 года.

Он заявился на могилу Галины Старовойтовой на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, откуда началось мое шествие в идейный мир этой истории. Полиэтилен с временной конструкцией на памятнике и табличка «Идет реставрация» его не остановили. Препятствие преодолел, цветы возложил, махнул три рюмки водки и припомнил якобы сказанные Старовойтовой слова, что если она станет президентом, то он займет кресло премьера. В связи с этим Жириновский выразил глубокое сожаление. Тут же подчеркнул, что демократическую нишу заняла «Единая Россия», а «настоящей свободы до сих пор нет». В завершение он оставил на могиле «подарок на Новый год» – одеколон «Жириновский» – и обернулся к стоящей вплотную могиле Анатолия Собчака, также возложив цветы. «Возвращенное Собчаком имя города – Санкт-Петербург – тяжело произносить… Петроград звучало бы лучше», – во всеуслышание вздохнул он.

Разумеется, близкие Галины Васильевны отнеслись к этому как к хамству. Руслан Линьков заявил о вандализме, но прокуратура не заточена разбирать этические вопросы. Если бы это касалось моей матери или друга, то я тоже оставил бы размышления и постарался силой выкинуть его с могилы. Однако с расстояния времени, с высот уже его памятника на почетнейшем Новодевичьем кладбище в Москве предлагаю посмотреть на Жириновского как на шута. Не оскорбляя.

Шут – не фигура для развлечения, одетая в пестрые наряды. Шуту единственному можно говорить правду при короле, даже о короле. К тому же он интеллектуал. Болван только обернут в оболочку шутки, внутри – скрытый подтекст. Это своего рода свобода слова. И это не всё. Порой шут являлся шпионом короля. Он же мог затесаться в любую компанию и вынюхивать. У итальянцев есть старая пословица – «Быть как дурак». То есть быть принятым в любое общество.

В покере Джокер – ценнейшая карта, а на ней нанесен клоун. Потому что карта Джокер – чистый лист, в любой момент может стать бедняком и королем.

В каждом высшем социуме, в каждом регионе есть или должен быть шут. Кому можно. Это может быть кинокритик, журналист, депутат. Отсюда вопрос: «Кто у нас шут сегодня?»

На суде Жириновский тоже выступил, как ему полагается. Он вновь поднял из грязи чепуху про деньги, заявил, что, по некоторым данным, в день убийства у Галины Старовойтовой была с собой крупная сумма, и намекнул, что о передвижениях депутата в день убийства мог знать только ее помощник Руслан Линьков. Это ничего не значило для суда, а Жириновский и не для суда это выдавал. Смешав всё в кучу, добавил про участие в убийстве левых сил и западных разведок, категорически отверг слухи о неприязненных отношениях между Галиной Старовойтовой и Глущенко, опроверг заявления сенатора Нарусовой, что между Старовойтовой и фракцией ЛДПР был серьезный конфликт. Кто бы сомневался. Выглядело всё это, как защита Колчина.

Колчин уже с теплотой вспоминает тот цирк, а детали обвинения в нем столь же прочны:

– Мотив мой по суду должен быть прописан в диспозиции. Если я организатор, то должен быть и заказчик. Я об этом на суде говорил. Тщетно.

У Раскольникова же был мотив. Вот я сижу, грешник такой окаянный, а Борис Николаевич Ельцин – великий человек – добил государство в 1993 году. Он издал Указ № 1400, и приходят танки, и начинают долбить по Верховному Совету. И ладно всем. По сути, он преступник. И есть Юрий Колчин, а он замурован как упырь. Хотя и моя 277-я статья произрастает из Конституции. Ему Центр построили в Екатеринбурге, и все демократы в этом пантеоне, да и Старовойтова.

– Поживший человек понимает, что демократы наделали много ошибок. Никто же не говорит, что у них спины чешутся – крылья растут.

– Я не оправдания себе ищу и не юродствую. – Колчин выходит за рамки дела. И через одну мою выкуренную сигарету: – Понятно, что у Бога нет различия между князем и солдатом. Да, на момент принятия решения у меня играл религиозный мотив, и я на суде об этом молчал. А вот у Ельцина какой мотив? Если государственный, то снимаю шляпу.

«Если» – самый лаконичный ответ в истории переговоров, если хотите – в дипломатии. Есть миф: лет так за триста до нашей эры отец Александра Македонского, силой объединяя Грецию, пугал спартанцев, живших на территории Лаконии: «Если я захвачу Спарту…» Ему ответили: «Если».

Суд завершался в конце июля 2005 года.