Перед самым Новым годом, 29 декабря 2003-го, начался суд. Журналистам не протолкнуться в специально выделенном и самом охраняемом зале городского суда, Колчин протестует против присутствия прессы, судья отклоняет в связи с чрезвычайной резонансностью. На скамье шестеро. Колчин и Акишин – в отказе. Воронин, Ионов, Лелявин, Краснов – признают. Всем вменяют два-семь-семь – статью 277 – посягательство на жизнь государственного деятеля.

Еще пятеро продолжали находиться в розыске. Мусин, Богданов, второй исполнитель убийства – Федосов – так и не найдены. Так как мертвы. Стехновский, брат Лелявина – живы. Их найдут.

В ходе предварительных слушаний обвиняемые, особенно Колчин, настаивали, чтобы их судили судом присяжных, даже представитель стороны потерпевших, даже сестра Галины Старовойтовой Ольга не возражала, однако представитель обвинения выступил резко против. Довод государства: процесс слишком важен и сложен, чтобы доверить его институту присяжных, который еще даже не заработал в Петербурге. В результате судья принимает грамотное техническое решение: она назначает первое судебное заседание на последний рабочий день уходящего года, а так как положение о присяжных вступает в силу с 1 января будущего года, то формально процедура законна. Первое заседание отняло у толпы собравшихся менее получаса.

Всё же решение по присяжным принималось не на основании сложности дела. Да и в чем принципиальная сложность, если четверо из шести признаются в подготовке и прямо указывают на Колчина и Акишина. Присяжный – идеальный обыватель, он судит сверхсубъективно, видя только свою картину мира, а она для него единственно справедливая. Причем к реальности она, как правило, не имеет ни малейшего отношения. Допустим, присяжный всё еще верит в коммунистическую идею – тогда Старовойтова для него является символом зла, Змеем Горынычем, а Колчин – русским витязем. А если наоборот, то наоборот. Но вы когда-нибудь видели среди присяжных модных молодых людей или уверенных бизнесменов? То-то. Прилагаю доказательство.

Так или иначе, я обошел многих сотрудников ФСБ, увлеченных тогда Колчиным. В данном случае имя раскрывать не хочу, так как он рассказал мне о мероприятиях, нежелательных для печати.

Когда начинается процесс такого масштаба, то контроль Лубянки неизбежен. Руководство ставит задачи, а одна из них была поставлена так: контроль присяжных. Это не совсем правильно с точки зрения права, правил, но я лично изучал присяжных, отобранных на процесс над Колчиным. И тут же начались внезапности.

Так, одна присяжная оказалась ранее судима за наркотики – получила года три условно. Вроде бы не имеет отношения к политическому убийству, но можно посмотреть и по-другому – с кем она общалась, кто ее приятели? Ее сумели галантно заменить на другую.

Следующая оказалась тоже с подтекстом – ее сын сидел за убийство. Третья зарабатывала на приезжих у Московского вокзала, не забывая поблагодарить нужных милиционеров. Да, это жизнь, но ты же понимаешь образ мыслей таких людей. Он не то чтобы преступный, но человек за решеткой может оказаться им ближе.

Наиболее трудные профилактические беседы состоялись со старшиной присяжных. То был военный пенсионер, лет за шестьдесят, подполковник, коммунист. Он начал мне с порога: «И правильно, что убили ее. Я бы половину Думы расстрелял. Продали, разворовали…» С ним я вел неоднократные психокоррекции, мол, мы уважаем ваше мнение, вы очень важный человек и так далее, но нельзя же, тем более женщин, убивать. С доводом про женщин он соглашался, а потом опять за свое. Он просто символизировал злобу миллионов против демократии. Но и это еще не все мои страдания, если можно так сказать.

У старшины присяжных – ортодоксального коммуниста – явилась противоположность. Это была истовая демократка. Как правило, люди, безапелляционно топящие за права и свободы, не очень умны. Эта присяжная, похоже, давно боролась с мафией как угрозой демократии, и, конечно, Колчина – с ее точки зрения – надо было расстрелять без суда и следствия. В мои планы это не входило, и профилактика ее мировоззрения закончилась тем, что она заявила, что мафия ей угрожает. Скорее, ей так хотелось – суд-то знаковый. Так бывает у впечатлительных натур, они входят в роль. Мы к ней примчались, расспросили, поставили скрытое наблюдение возле парадной. А она на нас поперла: «Вы что, и телефон мой прослушивать будете?! Не позволю! Произвол спецслужб!» В результате она обратилась к председателю петербургского суда с жалобой на ФСБ, мол, на нее незаконно давят. Оперативники плевались, отписывались, нехорошие слова говорили в ее адрес…

– рассказал оперативник ФСБ в отставке, обратив внимание на мое лицо: «Ты зря смеешься. Эти анекдоты – не анекдоты». И продолжил:

Смотрите, как мигом мы, в принципе, предвосхитили часть вердикта: подполковник оправдал бы, потому что, согласно его картине мира, Старовойтова его родину продала; мать посаженного за убийство тоже бы оправдала, потому как у любой матери в такой ситуации либо сын правильно сделал, либо менты козлы; дама истеричная во всех отношениях, конечно бы, приговорила Колчина, потому что стрелял в демократку, да еще православную бороду отпустил. Я это вульгарно говорю, но это же зеркало.

Его коллега объяснил мне проблему этих присяжных в той же тональности:

Сестра Галины Васильевны Ольга частенько критиковала расследование ФСБ, но врать не буду – корректно, а вот Руслан Линьков позволял себе лишнее. Я бы им так ответил: если бы мы захотели оправдать Колчина, то аккуратно набрали бы в присяжных красных подполковников и просто наблюдали бы со стороны, как они бы всех оправдали. А наша служба шла на нарушения как раз – я не буду говорить, что ради демократии – но ради справедливости точно.

На основании именно этих выводов, оформленных в совершенно секретные донесения, руководство ФСБ вынуждено было провести переговоры, или, если хотите, консультации, с высшими иерархами судебной системы России. 14 декабря 2003 года на предварительном слушании было принято единоличное решение судьей Кудряшовой – без присяжных. 29 декабря она начала процесс – за три дня до вступления института присяжных в силу.

Трудно предъявить что-либо ФСБ – через десять лет Колчин и Акишин признали вину, и следствие достигло заказчика, а тогда Колчин еще долго сидел во внутренней тюрьме ФСБ на Шпалерной улице Петербурга.

Практически сразу Колчин написал заявление, как это звучит на православном языке, окормляться, и к нему заходил настоятель Князь-Владимирского собора Сорокин. После первой же беседы с Колчиным священник удивился: «Ты же наш! Что ты тут делаешь?» Колчин бережно хранит эту оценку. До сих пор это укрепляет ему смысл жизни.

Когда-то, при Сталине, эта тюрьма славилась присказкой: «На улице Шпалерной стоит волшебный дом: войдешь в тот дом ребенком, а выйдешь стариком». Со времен разоблачения культа личности КГБ перешел на травоядность. В этой тюрьме тоже. По сравнению с легендарными Крестами здесь всегда покойно, как в отеле «две звезды». Кресты 90-х буквально символизировали хаос – камеры забиты, жрать нечего, братва банкует, сотрудники голодают и удерживают лишь периметр тюрьмы. Скажите спасибо, что не разбегаются. Тем временем на Шпалерной, как в забытом пансионате, не хватает только грязевых лечебных процедур. Тихо, никто слова плохого не произнесет, на любую жалобу откликаются – скука и покой. Как-то мой товарищ Роман Цепов, проспавший там в начале 90-х с полгода, с упоением рассказывал: «Заводят меня и начинают выдавать постельное белье. Рассматривают каждую простынь, чтобы поглаженное, чтобы ни-ни. Складывают вафельное полотенце, протягивают, а на нем вижу – истертый чернильный штамп стоит. Вчитался: „Дом отдыха НКВД имени Джузеппе Гарибальди“».