– Когда ты в бегах или ждешь нападения, то собран, а многое естественное превращается в опасное. Ночью можно проснуться от звука поднимающегося лифта. Большинство так себя ведут. Как за тобой пришли?

Колчин с любопытством посмотрел на меня, улыбнулся глазами и спросил:

– Это ты про себя?

– Про тебя, – указал я, хотя, конечно, он попал.

– Я сдавал экзамен по минно-подрывному делу. Как в институте берешь билет, мне досталась ОЗМ–72 – осколочно-заградительная мина. Она срабатывает после подпрыгивания. Она подпрыгивает. А мне звонит один из казаков, кто квартировался в нашем офисе на Демьяна Бедного. Там же располагался штаб Северо-Западного казачьего округа – атаман Поляков, начальник штаба Макаров, кошевой… не помню.

Из собственноручной автобиографии Колчина на следствии:

В 1999 году был назначен товарищем атамана станицы Александровская Отдельного Северо-Западного Казачьего округа. В мои служебные обязанности входило обеспечение деятельности казачьей станицы.

В марте 2000 года я заключил контракт с Министерством обороны Российской Федерации о прохождении военной службы. До ноября 2002 года службу проходил в войсковой части 64044 (город Псков) в должности заместителя командира взвода специального назначения. По роду служебной деятельности мне пришлось получить навыки владения всеми видами огнестрельного оружия, состоящего на вооружении Российской армии. На принятие мной решения о поступлении на военную службу повлиял ряд факторов – правильного понимания гражданского долга по защите Отечества, повышающийся престиж военной службы, необходимость зарабатывания материальных средств для обеспечения членов семьи.

Имею государственные награды Российской Федерации – в 1996 году награжден медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени, в 2001 году медалью Суворова, в 2001 году крестом «За заслуги перед казачеством» 4-й степени. По личным мотивам мне бы не хотелось сообщать, за что конкретно я был награжден указанными наградами.

Безусловно, особый интерес должна вызывать награда 1996 года. Получается, что Колчин исполнял задание в Чечне, временно прервав свое нахождение в организованной преступности.

Однако мне он отказался рассказать об этом.

– Звонит мне Макаров и говорит: «Мы приехали в гости, в Псков, надо бы увидеться». А перед этим позвонил Ткачук, верный такой, и предупреждает меня: «Мы приехали по твою душу, не надо тебе это». Прямым текстом – «не надо». Что тут непонятного? Хороший мужик. Еще Чернышов приехал – особист, он у казаков на Демьяна Бедного был прикреплен по линии ФСБ. Всё ясно.

– Была возможность уйти?

– Да, конечно. Да, сколько угодно.

– Почему ты не ушел?

– Бывает расклад – хочешь газануть через забор, и только пуля во степи казака догонит. Но я же несу всю ответственность за акцию, меня никто не тянул туда, я всех затянул. Тут как на флоте – капитан покидает корабль последним.

Вот я и выхожу из части, доехал до оговоренного по телефону места на автобусе, выхожу, а рядом стоит автобус ФСБ замаскированный. Смешно. Зашел в магазин, выбираю бутылку, за мной их топтун заходит, что-то такое изображает, – видать, от воинской части меня вели. Думаю, сейчас самые интересные события начнутся.

Ведь до этого, дня за три уже, Акишина приняли, а ранее Генпрокуратура журналистам объявила, что вот-вот всё по Старовойтовой раскроется, а Мусин и Стехновский в розыске. Пресса уже всё расписала. Они это спецом вкинули, чтобы послушать, как мы говорить по телефонам будем.

Сижу с ними в кафе, рядом этот особист Чернышов. Я что-то поддакиваю, а думаю совсем о другом – я хотел после экзаменов в специальной части ГРУ под Москвой служить или в агентурной разведке. Я уже знал, что там готовятся к конфликту с Грузией. Он начнется в 2008-м, а ГРУ уже понимало. С Чернышовым-то об этом зачем говорить? У них нет воинской закваски, они всё думают, как преступление раскрыть, как Глущенко прикрутить. Не то мышление. А уйти я мог еще в Чечне, мне тогда командир говорил: мол, зачем обратно в часть ехать, в Псков – я тебя отсюда в «Солнышко» отправлю. Так бы всё и было – ФСБ бы ничего не нашло, но у меня дочь родилась, и мне нужно было вернуться. Божий промысел.

Наконец Чернышов предлагает выйти покурить. Выходим, подходят несколько оперов, представляются и осторожно так: «Юрий Николаевич, нам надо вместе проехать». Щелк наручниками. «Понимаете, зачем?» – «Понимаю, газеты читаю, телевизор смотрю».

Без агрессии, спокойно сели в микроавтобус, доехали до части, забрали мои вещи и погнали к ним в логово.

– На пол не клали?

– Не, всё очень спокойно. В микроавтобусе у тех, кто меня сопровождал, было большое чувство значимости… Мне интересно было наблюдать. Все понимают, кто мы, куда едем и что нам за это будет. По пути микроавтобус остановил гаишник, случайно. Они удостоверение молча ему в нос суют, он испарился, а автобус пухнет от разлившейся по салону гордости – не зря работают, не зря свой хлеб жуют.

– Едкий ты… Привозят…

– Привозят, въезжаем со Шпалерной улицы во двор Литейного, 4, проходим внутрь, идем по красной дорожке куда-то, бюст Дзержинскому – всё как в музее, будто не тебя, а делегацию встречают. Следователи Дударев и Кузнецов пред тобой, идешь с Дударевым, он на пиджачке, на бодрячке. Представляется предупредительно, чинно – следователь по особо важным делам – Андрей Константинович, а вокруг все остальные атрибуты. Первые слова были очень приятные. Никакой ментовщины. Это в уголовном розыске, как в овчарне: «Пасть закрыл!», «Будешь говорить или только через боль понимаешь?!», «Закатаем навечно!».

Слушал Колчина и улыбался в этом месте. Именно так. Я сам рычал на задержанных, и меня это не красит. Мы в уголовном розыске частенько иронизировали над галантностью КГБ-ФСБ и сами себе объясняли – у них на десять человек один сигнал в неделю, а у нас на одного – десять в день. Вот они и работают, как следователь в кино, кто не курит и если пьет, то только лимонад «Буратино». Помню, однажды, году так в 1987-м, чекисты нас напрягли провести обыск под какое-то наше дело, но ненужный нам, и один из них с нами поприсутствовал. Квартира была знатная, книжные полки до потолка и так далее, а хозяйка подошла ко мне и говорит: «Молодой человек, а вот тот сотрудник, – и указывает на ЧК, – он не из милиции, он из КГБ». Я делаю вид, что удивляюсь: «Откуда вы это взяли?!» А она: «Он просто необычайно вежливый и одет не так, как вы». Я что-то еще сморозил, но, конечно, она была права.

– Я следователю Дудареву тоже вежливо: «Извините, пожалуйста, а что я здесь делаю?» – «Не волнуйтесь, всё сейчас объясним».

Начинают обыскивать, мой баул армейский разбирают, записные книжки и прочую снедь. Меня же до этого не обыскивали, а я мог за ремнем что угодно держать. Ладно. Сижу уже в одном подстеге, камуфляж забрали, чуешь себя пленным. И выглядишь так же. Вернее, как пленный румын. Зашел Абрамов – опер или начальник отдела, потом Медведев – начальник тюрьмы, еще какой-то сотрудник, чуть ли не генерал заглядывал. Но тихо, не мешают общаться со следователем, без зоопарка.

Дударев так же вкрадчиво: «Вы подозреваетесь в совершении преступления по статье 277-й». Буквально читает с чувством, толком, расстановкой Уголовный кодекс и в конце: «За что предусмотрено наказание вплоть до смертной казни или пожизненного лишения свободы. Вам грозит такое наказание. Вы, может быть, что-то не понимаете?» Так говорит ласково, проникающе.

– Ты был готов?

– У меня с самим собой были разговоры об этом, да и как-то с Глущенко касались этого вопроса, когда говорили, на какой стадии находится подготовка по Старовойтовой. 277-я статья – квалификация до вышки. Проверял себя, насколько я в норме, в том числе психологической. А тут у меня еще присутствует юношеский задор, я ведь был уверен, что принял верное решение. Это сейчас статус Старовойтовой понизили до правозащитницы, а тогда это знамя демократии, но для меня она злодейка. Да, это субъективное восприятие, но другого не бывает и ни у кого не будет. Я Дудареву отвечаю: «В курсе я и в светлой памяти. Что дальше, Андрей Константинович, следователь по особо важным делам?»

Отношения, говорю, ни к какой Старовойтовой я не имею, но на 51-ю статью Конституции, дающую мне право не свидетельствовать против себя, не ухожу. Считайте мой краткий отказ моими показаниями. И меня закрывают.

А тогда, когда Дударев меня встретил, я смотрю на него, отвечаю и думаю: «Черт, мне достался билет на экзамене с моей любимой миной».