С Виталием Акишиным я встретился летом 2024 года, он уже вышел из колонии и был на принудительных работах под Петербургом. Если Колчин, отсидев двадцать лет, удивил меня поджаростью, невидимой на неискушенный взгляд физической подготовкой, живыми, детскими глазами, начитанностью и глубокими рассуждениями, то Акишин буквально ошеломил. Через двадцать два года лагерей ко мне подошел сочный, уверенный, демонстративно накачанный мышцами, высокий мужчина. Таких фотографируют для рекламы фитнес-залов.

Соединив обоих в общий срок за сорок лет, вспоминаю бывалую примету: «В тюрьме можно заниматься тремя вещами – качаться, читать и нарываться на неприятности». Как смеялся над этим сам Колчин: «В тюрьме, по большому счету, три масти. Качки: „Шприц, гантели, Пэрис Хилтон“. Блатные: „Четки, чифирь, Наговицын“. И верующие: „Храмы, гиря, огород“. Я в третьем ряду».

Понимая, что мне надо, Акишин не был скован, лишь поначалу внимательно вглядывался в меня, как в прошлое. Его пережитое не противоречило мировоззрению Колчина, но пристальные воспоминания оказались язвительнее, а иной раз просты, как прочная, тяжелая табуретка.

– Юра Колчин жил в центре Дятьково с детьми директоров, а мы на окраинах. Мы в телагах (телогрейках. – Е. В.), валенках – они в курточках, мы на корточках. Они занимались благородным боксом, а мы в запрещенных качалках. Правда, дрались все вместе – район на микрорайон, но идеология была нормальная: с девушкой идешь – не трогают, а вот обратно – оглядывайся.

При этих словах нас перебил официант, предложив морковного сока. «Крови не пьем», – опасно отмахнулся Акишин. Юноша ничего не понял и больше не беспокоил.

– В школе нас воспитывали на партизанской славе, я раскопками занимался, в школе главный девиз был «Помоги товарищу в беде». Мы выросли на этих книжках – это номер один. А отчим у меня – водила, мама на складах вкалывала. Работяги. Окончил восемь классов и пошел в путягу (профтехучилище, советская интеллигенция к ПТУ относилась презрительно. – Е. В.) краснодеревщиком – к высшему образованию ни разу не стремился и в 1987 году ушел в армию. Служил в Красноярском крае, в ремонтном батальоне – черные погоны.

У Акишина реально рука-капкан – всю жизнь с лопатой.

– Пришел в 1989-м. В декабре. В Дятьково еще никакой братвы не было, это же всё про крупные города, но деньги стали другими, и Горбачева все ненавидели за сухой закон – две бутылки в руки.

В 1992 году сел за кулак. Моего приятеля обидели, пошли разбираться, драка – тяжкие телесные, повлекшие смерть. Расписали, что я жестоко бил. Вот и помог другу на восемь лет. Вот и поговорили.

Сидел в нашей колонии. Пока сидел – железо дергал, после тюрьмы я становую тягу – 300 кг – делал. А в колонию заехал Женя Богданов – брат Юры. Я его знал раньше – мы встречались по улице. Он сел в Питере, куда за Юрой махнул, а в 1995-м мне в колонии дали отпуск и я рванул в Питер. Женя-то уже освободился и в Питере снова жил. Отдохнули, познакомился поближе с ним.

В 1997-м вышел досрочно, окончательно приехал в Питер, а там уже у Юры офис на Демьяна Бедного. И влился сразу в братву, стал «тамбовским», все всё понимали. Но Мишу Глущенко я близко не знал – привет-пока, когда случайно видел. Кумарин вообще мне не встречался.

В отличие от Юры я религиозен не был. Верю, что это всё существует, по монастырям ездил с Юрой, но без фанатизма, как Юра. Крестили меня еще в детстве. Потом на Демьяна Бедного начались разговоры о патриотизме. Юра выстраивал мировоззрение земляков, он был против стрельбы на улице. Он такой. Он решил, что надо что-то делать, развиваться, делать шаг вперед, но не кишки у такой же, как мы, братвы вынимать. Он хотел выше – в политику.

Зимой 97-го началась боевая подготовка, форма одежды, ездили на танковый полигон, как в армии, но не всем это нравилось. Кое-кто стрелял старательно, кто-то спецом мазал, чтобы Юра от него отстал. И казаки были, и офицеры в отставке, и действующие. Учились работать в городских условиях. Из других коллективов мы парней там не видели. Это были не забавы, а подготовка к возможным событиям. Юра хотел идти туда. Считал, что в этом будущее.

А весной 1998-го вопрос возник по Галине.

– Он представлял, что над ним невидимая вертикаль и она выше Миши Глущенко?

– Да, Юра сейчас и тогда – два разных человека. На тот момент у него были конкретные планы. Революционные, но пророссийские, патриотические.

– Я тоже прошел через братву, куча знакомых и так далее, но если бы тогда я услышал про патриотизм Юры, я бы ничего не понял.

Тут Акишина понесло вправо:

– Наша православная церковь воинствующая. Политики на экране – коллаборационисты, землевладельцы, феодалы, а мы крепостные. Для них тогда королева – Америка. Если бы при Иване Грозном католики приехали, их бы четвертовали. А в Советском Союзе всё было нерушимо. Батюшка у нас был монах, на Демьяна Бедного, – батюшка Роман. Он читал нам правила, а ящик (телевизор. – Е. В.) мы не смотрели. Жидомасонское направление.

Из текста «Книги о профессиональных непрофессионалах» Руслана Линькова:

Хотя основной идеей русского патриотизма являются утверждения о величии русского народа и его доминировании, патриоты во всех бедах и проблемах своего народа традиционно обвиняют евреев и неких «жидомасонов» – теоретически трудноопределимую категорию. Но сложно вообразить, что могло и может подчинять элиту великого и могучего русского народа власти незначительного и ничтожного (с точки зрения патриотов) национального меньшинства – евреев, число которых в стране никогда не составляло и трех процентов от численности русских. К тому же права евреев и в Российской империи всегда, и большую часть времени существования СССР были значительно меньше, чем у русских. В империи – черта оседлости, процентная норма и т. д., в Союзе – знаменитая «пятая группа инвалидности».

– Старовойтова не была еврейкой. Это не имеет значения, но она не была еврейкой. Виталий, вы задолбали, честное слово.

– А она хотела быть министром обороны, а потом президентом. А Юра наворотил стратегии – прослушивать, следить, снимать, планировать. Четырнадцать человек в общей куче. Ладно, что еще тебе интересно?

– Как тебя брали?

– Меня брали в Брянске. Молодцы – развели, как лоха. Опера ФСБ приехали к маме, мол, мы пацаны – надо пересечься. На вокзале встретились со мной, я на джипе, опер садится, и меня окружают машины. Он ствол вытянул из-за пояса и говорит спокойно: «Дружище, давай без лишних движений». Но если бы на следствии никто ничего не говорил, рта бы не раскрывал, то ничего бы и не доказали. Моя позиция была известна: я ничего не знаю, и всё. Посадили на Шпалерную, во внутреннюю тюрьму ФСБ вместе с Юрой.

– В парадной у тебя или у Федосова вырвалось: «Добей гадину!» Это не на нервах, тут идейный крик.

– Не было этого! Я же шел вторым номером, а у первого – Федосова – заклинило ствол, и он попятился назад. Он под женщину был загримирован, а Руслан Линьков на него попер, чего мы, конечно, не ожидали. Мы же считали Линькова за хлипкого демократа. А он духовой оказался. Вот у меня на автоматизме и сработало. Откуда эта гадина? В такие минуты всё меняется в голове у человека. А я пошел на Старовойтову, потому что пошел, хотя мы и обсуждали ее речи по Чечне – убивайте больше русских, убивайте больше русских.

Мне хотелось спросить, я чуть не перебил его вопросом: «Виталий, откуда ты это взял? Где и когда Галина это говорила?! Это же бред, потому что бред невозможный».

Но целью нашей беседы с Акишиным был не спор, не переубеждение. К тому же в отсутствии критического мышления Акишин не одинок. У радикальных патриотов того времени буквально кристаллизовались метки в отношении лидеров российских реформ, особенно в отношении Галины Старовойтовой – еврейка, ненавистница всего русского, американский наемник, национальный предатель. Такое чувство, что, если бы и Христос им заявил, что Галина не еврейка, ему бы впопыхах швырнули: «Сам еврей!» Опасность заключалась в том, что, независимо от ее действий и высказываний, картина мира агрессивного круга не менялась и в общей массе не поменялась. Это касается и непримиримых либералов, кто также не слезает с примитивных пропагандистских ритмов: «Долой или да здравствует!» Что бы ни было, у каждой стороны давно есть ответ перед решением проблемы. Стабильность.

– После исполнения на съемной квартире выпили с Федосовым коньяка. Я хотел уже уходить, а Федосов завыл – там менты, везде перехват, а я поначалу не поверил: «Да не гони ты!» А когда ящик включили, там такое! Скольких людей завалили в эти годы, и всегда буркнут что-то по телику, и всё, а тут! Мы на измену и подсели. Такие мысли! В голове всё смешалось, вплоть до того, что Глущенко – из ЛДПР, а Жирик – спецназ Кремля.

На следствии меня приперли, но я в отказе, голодовки объявлял, шел на подъеме духа. Но Юра Колчин набрал хлама в личный состав, и многие заговорили. Вот и конец всем ощущениям.