Там, где жили мы, степь да степь кругом. Горы тоже были, пологие и лысые. Если забраться на такую лысую гору, то можно легко убедиться в том, что у степи действительно нет ни начала, ни конца. В доказательство этого уравнения с одним неизвестным – бесконечные зеленые луга и мягкие покатые холмы, а на них английский газон – кажется, его кто-то аккуратно постриг газонокосилкой, пока все занимались делами. Ты стоишь посередине и чувствуешь себя тем самым неизвестным – все дороги открыты, но неизвестно, какая твоя. Только ветер знает, он все знает про тебя и про этого газонокосильщика и все время пытается рассказать. Но нам некогда слушать одну и ту же песню, нам хочется написать свою. Мы спускаемся с холма по полю… Нам его порывы не понять… Самое большее, на что мы способны, это любоваться, и когда ветер забавы ради волнует ковыль, это напоминает волнение моря. Травы волнуются за всех по привычке – так же, как и родители волнуются за нас, когда нет никаких причин. Именно таким я себе его представляла и очень хотела увидеть настоящее море, наблюдая, как маленькие коровки плавают в зеленом безбрежном океане. Я узнаю нашу Марту: у нее два белых пятна на одном боку и Австралия на другом – ни с кем не спутаешь; она всегда немного в стороне от стада, ищет тень и траву послаще. Она не любила толпу. Именно поэтому Марту частенько приходилось искать и находить в самых неожиданных кустах.

– Слышишь?

– Ветер?

– Нет, музыку слышишь?

– А, это Ришат-абый на курае играет на том берегу. (Курай – это флейта из полого стебля растения и название самого растения.)

– На курае? Я думала, он только кривляться умеет.

– Встанет на край обрыва и играет, а музыка по реке разносится.

– Как красиво…

– Что?

– Музыка красивая, – лежала я на густой траве, жевала травинку и смотрела на облака.

– Не знаю, ветер дует примерно с тем же успехом – ему даже курай не нужен… Не вижу разницы…

– Здесь надо слушать. В этом все волшебство!.. Я бы тоже так хотела.

– Ты про все так говоришь.

– Да, хочется все и сразу, но что-то мешает.

– Что?

– Как обычно. Все и сразу.

– Ладно, хватит мечтать, – поднялась с травы Альбинка, – пошли домой!.. Нам еще гусей своих найти надо.

– Пошли, – нехотя поднялась и я, пытаясь услышать курай, но ветер унес его песню в другую сторону. Я стала искать ее взглядом среди полей и лугов, но тщетно – только стадо вдали.

– Видишь Марту? – спрашиваю Альбинку, показывая рукой на стадо.

– Где?

– Вон в том море… Видишь, как оно волнуется?

– Это ковыль.

– Красиво, правда?

– Ничего особенного. Трава как трава.

– Неужели в тебе нет ни капли романтики? – вздохнула я с улыбкой.

– Нет, ни капли, все испарилось. Пить хочется теперь.

– Ничего ты не понимаешь в природе.

– У меня по природоведению пять, между прочим.

– Ты серьезно? Опять списала?

– Почему списала?

– Ты же ничего не понимаешь, – убегаю я от Альбинки по мягкой сочной траве.

– Я не понимаю? – гонится она за мной.

– А кто же еще? – убегаю я от нее все дальше, а сестра пытается меня догнать, но я бегаю быстрее. – Ты даже море здесь не видишь.

– Да где оно? Нет здесь никакого моря!

– Есть. Мы же сейчас в нем с тобой купаемся, представь.

– Вот еще, – вдруг исчезла сестра в высокой траве.

– Я же говорю, что это – море, и оно глубокое, – останавливаюсь я и смеюсь. Ожидая, когда сестра покажет свою голову. Она вот-вот должна высунуться из-за высокой травы густой шевелюрой пшеничного цвета. Но ее нет. Только ветер радуется тишине.

– Альбинка, ты где?..

Сестра не ответила мне.

– Альбина, – поспешила я к ней на помощь. Когда я подбежала, сестра лежала на спине и не дышала.

– Что с тобой? – прильнула я к ее груди. Лицо сестры было бледное, но мое, мне кажется, еще бледнее. Передо мной пролетела вся ее жизнь.

– Да что с тобой?! Ты чем-то ударилась?!

Она молчала.

– Да ответь ты мне!.. – начала я ее трясти.

Потом встала обессиленная и посмотрела вокруг. Степь да степь кругом и больше никого. Птицы пели, кузнечики стрекотали, мир не менялся и вел себя как обычно. Полное равнодушие. Мне же хотелось кричать и плакать одновременно. В этот момент я тоже не понимала природу. Я стала судорожно вспоминать, как делать искусственное дыхание. Сделав глубокий вдох, открыла рот Альбинке и выдохнула в ее толстые губы. Они были очень розовые. Я такого розового не видела даже у фламинго. Потом я надавила несколько раз двумя руками на грудь Альбинки. Не зная ни одной молитвы, я молилась, чтобы она открыла глаза. «Предлагала мне няняй (бабушка) выучить молитву, а я, дура, не захотела. Теперь наверху мои причитания вряд ли услышат. Ничего не слышно, повторите на нашем языке». Потом я снова вдохнула порцию воздуха в Альбинку. Губы ее начали бледнеть, и я вместе с ними тоже. В этот момент только два чувства во мне боролись, чувство страха и чувство беспомощности, пока не появилось третье.

– Вставай!.. – дала я пощечину Альбинке с такой силой, что у меня загорелась ладонь.

Она вдруг открыла глаза.

– Дура, что ли? Ты чего дерешься?

– А ты чего падаешь на ровном месте?

– А что, падать нельзя?

– Ну, не так же низко!.. Как же ты меня напугала! – обняла я Альбинку. – Ты серьезно упала или притворялась? – посмотрела в ее глаза.

– А ты? – потерла она щеку.

– Я думала, что ты без сознания.

– Поэтому можно меня бить?!

– Ну, я не принц, чтобы поцелуями лечить, – радовалась я, что меня там услышали.

– Да, целуешься ты так себе.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда, – вытерла рукавом платья свои губы Альбинка. – Все губы в твоих поцелуях.

– Так ты притворялась?

– Так ты же сама кричала, что это океан. Считай, что я тонула, а ты меня спасла, – рассмеялась сестра.

В этот момент вдали раздался гром. Только сейчас мы заметили, что небо начала накрывать огромная туча. Ветер стал сильнее, а волны на полях уже не такие добрые, как прежде. В воздухе запахло дождем.

– Побежали домой уже, а то не успеем!

– Мы и так не успеем, – на всех парах устремились мы к дороге, которая вела к дому.

– Надо хотя бы спуститься вниз, наверху все молнии. В прошлом году, помнишь, корову тети Зухры убило молнией здесь.

– Прямо здесь? – ужаснулась я. В этот момент рядом сверкнула молния. Мы, как по команде, рванули вниз с холма прямо по полю.

– Да, ела себе травку, никого не трогала, а тут молния, как шарахнет.

Подтверждая слова сестры, сзади грянул гром, мы даже пригнулись от неожиданности.

– Бежим быстрее, – рванули мы еще быстрее, подгоняемые страхом. Сверкнула еще одна молния, и гром раскатился по всему небу.

– Блин, нам же еще гусей надо с пруда забрать, – со страху вспомнила я.

– Потом! Им дождь как с гуся вода.

– Мама нас убьет.

– Лучше мама, чем молния. Бежим скорее. Сейчас ливанет, – включила страшную сестру Альбинка.

Теплый летний ливень настиг нас у самого дома. За пару минут мы успели промокнуть до нитки. Возле дома мы уже перешли на шаг. Гроза прошла, а на небе тут же появилась радуга. Мокрые, но счастливые мы взялись за руки и закружились под дождем. После страха нас накрыло весельем. Через несколько минут мы ворвались домой, где меня и Альбинку встретила мама.

– Кара син!.. Шагом марш переодеваться. Не хватало еще только заболеть летом. Картошку кто будет окучивать?

– Мама, мы думали ты за нас переживаешь, а ты за картошку, – пошли мы в свою комнату переодеться.

– Я за всех переживаю. Делать мне больше нечего.

– Это миссия, – крикнула я из спальни.

– Что?

– Я говорю у тебя такая миссия – за всех переживать.

– А вас хоть что-нибудь волнует?

После этого в доме повисла пауза: мы с сестрой посмотрели друг на друга – стая гусей пронеслась перед нами. Вскоре вернулись на кухню, потому что жутко хотели есть, а в доме так вкусно пахло едой. Мы виновато сели за стол.

– Ничего вас не волнует, кроме еды, – поставила нам на стол по тарелке с супом мама. Облако от наваристых щей сорвало нам башку.

– Да… Ты нас убьешь!..

– Делать мне больше нечего…

– Мам…

– А?

– Гуси остались на пруду, – спрятались мы за тарелками, поедая щи.

– Да, вы что, забыли про гусей? – грозно посмотрела она на нас.

– Это все дождь. Мы думали, что успеем.

– Думали… Гуси умнее вас – сами пришли, уже в птичнике сидят.

Вот так мама переживала за нас в общественно полезном ключе. Мы были не против, понимая, что за этими переживания стояла большая любовь, к которой мы прижимались при любой опасности.

– Какие умные, – вздохнула я. – Неужели это те самые?

– Да. Те самые, – улыбнулась мать, вспомнив эту гусиную историю.