Мама – «эни», как называли мы ее и как называют всех мам у нас, всегда была строга, но по-своему добра и справедлива. Да и имя у нее было красивое – Ландыш. Если мама оказалась белым красивым цветком, который встречался редко и прятался в тени от случайных взглядов, то папа был тем самым хулиганом, который сорвал этот цветок, занесенный в Красную книгу, но не для того, чтобы продать его на углу, а чтобы поставить дома следить за хозяйством. Правда, цветок больше бегал, чем стоял, потому что мама по своему характеру была непоседой. Ее можно было любить за одно это имя. Именно поэтому цветы ей папа дарил редко – как он сам говорил: «Ни один цветок не может сравниться с красотой Ландыша…» На самом деле в деревне не принято было дарить цветы, так же как и отмечать дни рождения. Поэтому дети росли быстро – не замечая своего возраста, здесь они раньше становились взрослыми. И все постоянно что-то делали, пусть даже дела эти были бестолковыми, главное, чтобы никто не сидел без дела. И мы с Альбинкой, в основном из-за того, что было много домашней скотины, чувствовали ответственность за тех, кого приручили родители. Мама давала нам взрослые задания.

Наш отец – «эти» – и ее муж Рауф тоже был справедлив, но надо заметить, что его справедливость была куда более сурова, чем мамина. На чем держалось наше уважение, непонятно… Скорее всего – на громких воспитательных междометиях, которые вы скоро узнаете, и чувстве вины после них. Все родители любят поорать, а все потому, что их глушили в детстве. Сначала копят в себе всю жизнь, затем раздают под горячую руку. Получишь такое, потом ходи думай, терзайся. Поэтому первым правилом счастливого детства было – «не попадаться под руку, не попадаться по пустякам, не попадаться в любом случае, даже случайно». К счастью, смекалка нас не подводила. Жизнь научила выпутываться из ситуаций, а главное – туда не попадать. Как говорила моя мама: «Нет никакого жизненного опыта, есть только набор граблей. Взяли каждая грабли и вперед – окучивать картошку. Это и будет ваш опыт».

Ее любимое слово было «Пэтэщ!», что означало «Блиин!» Выражало досаду и тупик. Это негодование из уст матери для нас звучало как призыв к действию где-то между концом света и началом тьмы.

К примеру, если в доме вырубалось электричество, а это приравнивалось к временному концу света, особенно когда по телику шел любимый сериал, тут же по дому разлеталось громкое полное напряжения «Пэтэщ!..». Это была наивысшая точка кипения. Впрочем, существовало еще несколько междометий по шкале Ландыша – еще и так называли ее мы с сестрой. Любое неловкое движение мама выражала так: «Мэне син!.. (Вот те раз!..), Кара син!.. (или попросту – керосин) – так называлась мамина реакция, при которой она могла легко воспламениться, и тогда пиши пропало – вот-вот грянет «Пэтэщ!». Ни тебе блинчиков, ни оладушек, а сплошные «вымой полы, покорми уток, полей помидоры, сделай уроки…». Слова родителей – это законы, по которым мы жили. И все это в тот самый момент, когда хочется просто гулять, мечтать и наслаждаться теплым ветром свободы.

– Понухай, – не дала мне насладиться этим ветром Альфиюшка, наша младшая сестра. Она стояла в майке и колготках с обязательной дыркой на большом пальце правой ноги, который предательски выглядывал наружу. На правой ноге у нее пальцы явно росли быстрее.

– Что это? – защекотало у меня в носу неприятным запахом. Моя мысль сморщила нос.

– Мазь. Понухай!..

– Да не «понухай», а «понюхай»!.. Сколько раз тебе говорить? – посмотрела я на сестру.

– Ну, понухай!..

Я хотела разозлиться на то, что меня оторвали от собственной мысли, но это настойчивое «понухай» невольно вызывало улыбку. «Улыбку вызывали? Это я», – растянулась она на моем лице.

– Какая мазь? – усилием воли я пыталась дописать последнее предложение.

– Вишневая.

– Дай еще раз понюхать.

– На! – с готовностью протянула ладошку Альфия.

– Вишневая? – еще раз понюхала ее пальчик и закашлялась.

– Да.

– Фу! А пахнет какими-то козявками. Иди помой скорее. Ты где ее нашла?

Альфия понюхала свой палец.

– Может, испортилась?

– А что с пальцем? Его так раздуло… – Только сейчас я внимательно посмотрела на палец сестренки, который из мизинца превратился в большой. – Ой!.. Наверное, от этой мази. У тебя аллергия на нее. Точно! Пошли быстрее смоем.

– Да нет, меня пчела укусила.

– Ты хочешь сказать, что пчела прилетела на это вонючее варенье?

– Да нет. Пчела просто укусила.

– Пчелы просто так не кусаются. Ей тоже запах не понравился. Кому такое может понравиться.

– А что случилось? – подошла Альбина.

– Понухай, – протянула свою руку Альбинке Альфиюшка.

– Что это? – спросила я Альбинку.

– Мазь Вишневского, – спокойно ответила она.

– Это ее так специально назвали, чтобы покупали лучше? – усмехнулась я.

– Нормально пахнет.

– Скажи еще вишней… Я бы назвала ее мазь Козявкина.

– Козявкина, – повторила Альфиюшка и рассмеялась.

– Заходишь такой в аптеку:

– Дайте мне мазь Козявкина.

– У нас такой нету, но можем наковырять.

– Тогда наковыряйте нам баночку… – продолжала я. Альбинка тоже не выдержала и рассмеялась.

– Это мы мигом, сейчас еще одного продавца только позову…

– Ну, хватит уже!.. – прослезилась от смеха Альбинка.

– А мы вам хотели до краев наполнить. Ну, хватит, так хватит. Забирайте свои козявки. Мажьте три раза в день, и ни одна пчела больше вас не тронет, – вернулась я к своему сочинению.

Мысли зажужжали в моей голове, словно пчелы. Пчелы действительно были наше всё. Потому что в огороде у папы стояла пасека. И они чувствовали себя здесь как у себя дома. Делали что хотели. А мы их, конечно, боялись. Потому что невозможно было спокойно пройти по двору летом. Пчелы все время норовили докопаться до тебя: «Кто ты? Откуда? Куда идешь? Зачем?» И каждый твой ответ их нервировал еще больше – «на, получи!». Оставалось либо бежать на всех парах в дом, либо принять удар. Как бы странно ни звучало, но пчелы жалили безжалостно, мы к этому привыкли и старались не обращать внимания. Вы тоже привыкнете, я вас уверяю.

Вы когда-нибудь жили в деревне, на берегу реки? По глазам вижу, что вы вообще в деревне не бывали. И, скорее всего, никогда не пасли на лугу коров, не доили их и не пили парного молока. Эх, жаль… Но с кем не бывает. Всему этому я вас скоро научу. Для начала лучше запомнить, что здесь к имени тех, кто старше тебя, добавляют уважительное «абый» для мужчин и «апа» – для женщин, а для совсем старых соответственно – «бабай» и «эби». Или я это уже говорила?

При слове «аул» вы наверняка представите деревню, которая расположена высоко в горах, на самых скалах, где царят суровые обычаи, и кругом одни долгожители. Я вас разочарую, наша деревня – это тоже аул, но находится в степи, среди пологих холмов и волей реки разбита на две половины, на два клана: одна половина – это семейство Камали, вторая – Вали. Прямо как в истории про Ромео и Джульетту, где спорили Монтекки и Капулетти. Мы с сестрой так их прозвали. Они вечно что-то делили и выясняли: то ссорились, то мирились, то женились, то разводились. Берега этих разборок разделяла, как и людей, река Кизил, что означало «красная» – из-за своих красных обрывистых берегов, словно рана на поверхности земли. Река и уносила все печали и невзгоды. Посмотришь на нее – потянулись проблемы к выходу, искупаешься – вышли все. Всех деревенских разделяла эта река и соединял один каменный мост. Люди в деревне простые: то враждуют, как не в себя, то мирятся, как никогда, то женятся, как в первый раз, то разводятся, как в последний, хотя мост так и не стал разводным.

Этот мост однажды был разрушен землетрясением. И пока его собирали заново, два семейства очень скучали друг по другу.