Хогарт никогда не спал допоздна и обычно уже читал газету и пил крепкий кофе в то время, когда другие еще и не думали вставать. Однако в ту ночь ему особенно плохо спалось, и с пяти до семи утра он провалялся на койке, не сомкнув глаз. Не только из-за жесткого матраса в каюте Иржи или своего искривленного позвоночника, но и из-за качки лодки и рыб, которые, как он слышал через корпус судна, глодали борт. Он понял, что стареет. Раньше бы его это не беспокоило. К тому же сложенные на камбузе картонные коробки провоняли дымом и остывшим пеплом, и этот смрад сквозь щели просачивался в его каюту, пропитав постельное белье. Какая безумная идея – отказаться от гостиничного номера.

Плечо у него болело, но, поскольку хирургические нити в любом случае рассасывающиеся, на повторный прием в больницу он до возвращения в Вену не пойдет. Побрившись, приняв теплый душ и перевязав швы, он снова почувствовал себя в относительно хорошей форме.

Когда он включил радио, проснулась и Ивона. В отличие от него она была типичной совой и по-настоящему оживилась только к завтраку на камбузе. Помыв и убрав посуду, они отправились в Национальную галерею.

На Градчанском холме, скалистом массиве высотой около семидесяти метров у излучины Влтавы, над центром города возвышался Пражский Град. Даже без туристического путеводителя и, несмотря на медленно рассеивающийся туман, Хогарт понимал, что каждое столетие оставило в замке свой след, сделав его тем, что он есть сегодня: средоточием самых разных культурных эпох. Во время подъема Ивона воспользовалась мобильным телефоном, который ей дал Иржи, чтобы сделать несколько звонков в полицию и страховую компанию, поскольку ситуация с ущербом от пожара была далека от разрешения.

К десяти часам они, тяжело дыша, добрели до Пражского Града. По обе стороны от входа высились и постепенно, по мере того как они подходили, выступали из тумана две почерневшие от дождя мраморные статуи. За ними простирались замковые дворы, где располагались резиденция чешского президента, несколько дворцов, базилик и часовен с выставочными залами, соединенные узкими переулками. В центре самого большого двора из туманной полосы поднимался шпиль внушительного собора Святого Вита. Покрывавший леса грязный брезент, развеваясь на ветру, открывал лишь фрагмент большой мозаики на фасаде. Скорее всего, из-за промозглой погоды перед воротами боковых нефов собралась лишь горстка туристов. Более того, на каждой дверной ручке висела одна и та же табличка на нескольких языках: «Закрыто на реконструкцию». Хогарта это вполне устраивало. Они бы все равно измучились, пытаясь в этом лабиринте из живых изгородей и гравийных дорожек найти правое крыло Национальной галереи.

На вращающемся стенде они купили брошюру, в которой сообщалось, что в Штернберкском дворце выставлено около семидесяти картин Гойи, Рембрандта и Рубенса. Именно туда они и решили отправиться. Походив кругами, наконец, нашли Градчанскую площадь, на которой стоял дворец – внушительное здание с высокими окнами и богато украшенным фасадом. Ивона обменялась парой слов с женщиной в билетной кассе, после чего им разрешили пройти бесплатно.

Как и в любом старом музейном здании, здесь пахло известью и паркетом. От обилия тяжелых и пыльных многовековых картин Хогарту становилось дурно. Он с детства не любил музеи и обычно прогуливал школьные экскурсии, предпочитая утренние сеансы в кинотеатре.

Он прошел через вестибюль к парадной лестнице, рядом с которой висела картина Октавиана «Мученичество святого Себастьяна». В тело чернокудрого обнаженного юноши, облаченного в набедренную повязку, впивались бесчисленные стрелы. И все же он милостиво улыбался, будто прекрасно зная, что его судьба – служить высшей цели. Ограждение не давало Хогарту прикоснуться к картине. Потемневший, испещренный многочисленными трещинами слой масляной краски, покрывающий площадь два на три метра, представлял ценность лишь потому, что его мастихином на дерево Октавиан нанес почти четыреста лет назад. Хогарт не был знатоком искусства, но эта картина, как и портреты двенадцати апостолов, произвела на него неизгладимое впечатление. Каким-то образом Октавиану удавалось писать живых, ярких и объемных персонажей. Рядом с портретом висело объявление администрации музея, сообщающее, что выставка, посвященная 365-летию со дня смерти Октавиана, отложена на неопределенный срок.

Хогарт огляделся в поисках одного из смотрителей, следящих за тем, чтобы посетители не подходили к картинам слишком близко. Его взгляд упал на мужчину лет шестидесяти. На табличке с именем на его груди значилось Ян Прикопа. Густые, напоминающие моржовые усы он отрастил, видимо, для того, чтобы скрыть большое родимое пятно, проглядывавшее сквозь волосы рядом с ноздрей. Хогарт предположил, что Прикопе недалеко до пенсии. Однако с небритым подбородком, в фуражке и поношенной синей униформе выглядел он так, будто уже давно на нее вышел. На такой работе никто не пахал до изнеможения.

Ивона объяснила смотрителю, что их интересует, и после того, как Хогарт сунул ему в карман две тысячи крон, Прикопа повел их на второй этаж. Ограда и желтая пластиковая лента перекрывали доступ к отдаленному пустому боковому крылу. Судя по металлическим лесам и расставленным на брезенте ведрам с краской, скоро должен был начаться ремонт.

Прикопа первым перешагнул ленту. За ним последовали Хогарт и Ивона. За поворотом штукатурка на стенах была почти полностью черной, лепнина обуглена, как и деревянные потолочные панели, а обгоревший наборного паркета пол все еще устилали осколки лампочек из люстры. Поскольку на месте разбитого оконного стекла была натянута пленка, гулял прохладный ветерок. При-копа объяснил им, что пожар, несмотря на запрет на курение, скорее всего, возник от окурка, поджегшего приставной столик с брошюрами.

К тому времени последние посетители галерею уже покинули, поэтому никто не заметил, как огонь распространился буквально за считаные минуты. Хогарт понимал не все слова, но недостающее смог домыслить по жестам Прикопы. Невольно он уставился на потолок, где огнем была уничтожена камера видеонаблюдения, но пожарной сигнализации не было. Только две дырки с обугленными дюбелями указывали на то, что сигнализацию кто-то снял. Очевидно, произошло это еще до пожара, поскольку следов расплавленного пластика не наблюдалось, а круглая область на потолке почернела так же, как и весь остальной потолок. В пожарах Хогарт разбирался настолько же мало, насколько и в картинах, но это явно походило на плохо спланированный поджог.

Хогарт продолжил путь по галерее. Глубокие черные прямоугольники на стене выдавали очертания сгоревших картин. Следы деревянных рам были буквально выжжены в каменной кладке и оставались видны до сих пор, поскольку штукатуры с тачками раствора тут еще не появлялись. Таких пятен Хогарт насчитал ровно тринадцать. Но что-то не сходилось. Александра Шеллинг поняла, в чем дело. Хогарт тоже это почувствовал. Он поспешно вытащил из кармана пальто проспект выставки Октавиана. Глядя на представленные в ней картины, он вспомнил слова Кольшмида: «Не для того, чтобы вас разочаровать: размеры картин составляют примерно шестьдесят на семьдесят сантиметров, то есть они чуть больше „Моны Лизы“». Конечно же, все так и есть! Не нужно быть искусствоведом, чтобы понять, что размеры сгоревших картин не совпадают с размерами оригиналов. По прикидке Хогарта, пятна сажи на стенах были меньше размеров картин Октавиана. Кто-то – и явно непрофессионал – наверняка заменил оригиналы более узкими, а главное, короткими копиями еще до пожара. Остатки обгоревших картин находились в химической лаборатории, куда Шеллинг поехала на такси. Она могла бы сэкономить время и деньги на поездку, уже зная, что сгоревшие картины – подделки. Но где оригиналы?

Хогарт указал на потолок.

– Что записала камера? – спросил он по-чешски.

– Тьфу! – пренебрежительно махнул рукой Прикопа. Он объяснил, что камера полностью сгорела. Более того, видеокассета закончилась как раз перед началом пожара, а новую вставить забыли.

Какое совпадение! Хогарт уставился на пожарную дверь в конце галереи.

– Куда она ведет?

– Через лестницу на задний двор.

– В тот вечер дверь была открыта?

– Она всегда заперта.

– Могу ли я взглянуть на эту лестницу?

– У меня нет ключа.

Хогарт кивнул. «Разумеется, нет». Именно через эту дверь вор пронес подделки на второй этаж и подменил ими оригиналы. Почти наверняка на заднем дворе стоял фургон – иначе мошенничество вряд ли удалось бы осуществить. Вор, несомненно, был человек не посторонний, а кто-то из работников галереи, так как имел ключ от этой двери и знал, когда меняют видеокассеты камер наблюдения.

Хогарт вытащил из кармана мятую фотографию Александры Шеллинг.

– Вы знаете эту женщину?

Прикопа подошел так близко, что Хогарт почувствовал его дыхание. На мгновение Прикопа нахмурился, но потом его лицо прояснилось.

– Это дама из страховой компании, – ответил он. – Она приходила сюда в общей сложности четыре раза, чтобы все осмотреть.

На вопрос, знает ли он, где она, смотритель покачал головой. Ивона заговорила с ним по-чешски. Хогарт понял лишь половину, включая название переулка Бернарди, но не вслушивался. Он отошел от них и стал расхаживать взад-вперед по галерее. Обугленный паркет скрипел у него под ногами. После дома Ивоны на острове Кампа это было второе сгоревшее место преступления, которое он видел за последние несколько дней. Очевидно, они имели дело с любителем поджогов. Однако начинал сомневаться, что за этим стоит Греко. Бывший коллектор, поднявшийся на вершину пражского преступного мира, никогда бы не поступил так непрофессионально. Хотя бы потому, что он мог легко попасть в круг подозреваемых из-за своих торгов на аукционе. Но какой еще дилетант мог это сделать?

От размышлений его отвлек голос Ивоны.

– Я спросила у смотрителя про переулок Бернарди, – сказала она.

– Дайте угадаю. Там есть бордель.

– Точно. Смотрителю это прекрасно известно, потому что он в этом переулке живет.

В северной части Пражского Града, прямо у стен замка, располагалась Золотая улочка. Этот последний оплот средневековой Праги выглядел более чем скромно: всего лишь узкая мощеная улочка с покосившимися горбатыми домами. Со времени своего последнего визита Хогарт знал, что раньше здесь жили не обычные стражники или тюремщики, а ювелиры и алхимики. По легенде, им было поручено найти эликсир жизни и добыть из неблагородных металлов золото для пополнения чешской казны. Улочка получила свое название не только поэтому, но и из-за многочисленных, выстроившихся вдоль нее словно палатки блошиного рынка лавок. В хорошо посещаемые дни они, должно быть, представляли собой настоящую золотую жилу, хотя сегодня от этого мало что осталось. Осенью сезон заканчивался. Туристы теперь заглядывали сюда редко, и крестьянин без труда мог проехать на осле по улочке на луг за замком. В этом отношении за прошедшие столетия мало что изменилось, не считая того, что сегодня на месте крестьянских телег стояли сувенирные лавки.

Хогарт шел рядом с Ивоной, рука у него была на перевязи. Утром он забыл принять таблетку, и теперь ему приходилось несладко. Боль в плече с каждым часом усиливалась. Чтобы отвлечься, он заглянул в сувенирные лавки, но везде продавалось одно и то же: открытки, снежные шары, свинцовые миниатюры, тощие фетровые куклы, картины маслом и вышивки, фотоальбомы о Праге Франца Кафки, слайды с изображением замка или уродливые резные фигурки, видимо изображавшие Голема. Идя за Ивоной, он внезапно вспомнил. Он уже бывал здесь. Не ради замка, не ради галерей или музеев. Тогда он подъезжал к Градчанам с другой стороны, поэтому сейчас все казалось немного незнакомым. Он смотрел на один дом – скромное кривое строение, где жил и, согнувшись над столом, писал рассказы Кафка. Хогарта охватила меланхолия. Среди прочего, в его коллекции была перьевая ручка и пожелтевшая фотография Кафки начала 1920-х годов с автографом. В свой первый приезд в Прагу Хогарт даже побывал в этом маленьком доме. Сегодня он был закрыт, но если подойти ближе, можно было заглянуть в окно. Как и тогда, его поразило, насколько бедно жили здесь почти столетие назад. Возможно, эта улочка и прославилась только благодаря рассказам Кафки и Майринка.

– Вы голодны? – спросила Ивона.

Было уже далеко за полдень. Где-то вдалеке пробили церковные часы.

– На этот раз я вас угощу, – предложила она. – В дальнем конце территории замка есть отличная закусочная с хот-догами, но пусть вас не смущает ее вид.

В конце переулка, между двумя долговыми башнями, некогда служившими тюрьмами, находилась закусочная, с виду и правда довольно убогая. Прислонившись к стойке, они съели пару сосисок кезекрайнер с горчицей, запивая пивом из бумажных стаканчиков и наблюдая, как по садам, простирающимся за стенами замка, бродит ослик. На траве у тропинки стояла пара нищих. Мужчина опирался на костыли и протягивал шляпу прохожим, а женщина кормила лохматого фокстерьера. Хогарт заметил страшные язвы у нее на руках. У мужчины дела обстояли не лучше. У него была ужасная волчья пасть, но он тем не менее всякий раз, получая монету, пытался сказать «спасибо».

Внезапно Ивона задумалась.

– Я заметила, что вы все время оглядываетесь по сторонам.

– Замок впечатляет, – солгал он.

– Чепуха. – Она одним глотком осушила стакан. – Вы тоже заметили?

Не говоря ни слова, он пристально посмотрел на Ивону. Она профессионал – неужели он действительно мог подумать, что обманет частного детектива?

– С тех пор как мы оказались в Пражском Граде, у меня такое чувство, что за нами следят, – наконец сказал он.

– Я чувствую то же самое.

– Кто-то из уголовного розыска? – предположил он.

– Маловероятно.

– Греко?

– Возможно.

Или это был тот человек, который уже пытался его убить.

– Ваш пистолет уцелел в пожаре? – спросил он.

Ивона удивленно на него посмотрела. Наверное, не ожидала, что он заметит «вальтер» у нее в прихожей.

– Да, уцелел. Но его изъяла полиция.

– Если на нас нападут, вам придется меня защищать. – Хогарт указал на свою раненую руку.

Она улыбнулась.

– Не волнуйтесь, здесь с нами ничего не случится. Слишком много народу. Пойдемте.

Прежде чем уйти, Хогарт бросил в шляпу нищего банкноту. Ивона посмотрела на него неодобрительно, но промолчала. Через несколько метров они остановились у подножия старой замковой лестницы, ведущей к станции метро.

– Вот это вид, – пробормотал Хогарт.

В воздухе висела мелкая морось. Небо над городом все еще застилали тучи, но сквозь них кое-где пробивались солнечные лучи. Там, где лучи касались крыш, черепица блестела. Даже обычно серая Влтава сверкала серебристой лентой. Но и эта прекрасная панорама не могла отвлечь Хогарта от единственной занимавшей его мысли: времени, чтобы раскрыть дело, у него осталось только до сегодняшнего вечера. После этого Кольшмид отзовет его в Вену. Обратный билет ему уже куплен. Звонить Расту, скорее всего, бессмысленно.

Он повернулся к Ивоне:

– Не могли бы вы попросить брата до вечера проверить для нас одного человека?

Она кивнула, словно ожидала этого вопроса.

– Знаю, смотрителя. Он причастен.