Впервые с момента прибытия в Прагу Хогарт крепко спал, и тут, как назло, в восемь утра его разбудил проклятый мобильник. Сквозь тонкий корпус лодки он услышал голос Ивоны. Судя по ее тону, она тоже была далеко не в восторге. Насколько он мог судить, она разговаривала по телефону с Веселым.

Хогарт мгновенно проснулся. Пока Ивона говорила по телефону в своей каюте, он заварил свежий кофе. Наконец, растрепанная, в пижаме, она вошла в камбуз. Застонала и выгнула спину.

– Это был Веселый, – пробормотала она. – Его жена примерно через полтора часа едет за покупками. В это время мы можем встретиться с ним у моста Манесув.

Она села за стол рядом с Хогартом.

– Он больше ничего не сказал?

– Не хотел обсуждать дело по телефону. Как только уедет Евгения, он выйдет, – пожала она плечами. – Он считает, что лучше ей не знать, что он встречается с нами по поводу убийств.

– Похоже, она ужасно за него переживает.

– Похоже, в их доме брюки носит она, – поправила его Ивона.

– Когда мы встретились на кладбище, у меня такого впечатления не сложилось.

– Это заблуждение. На самом деле она держит мужа на коротком поводке, и лучшего Иеронима она и пожелать не могла.

Хогарт подал кофе, выпечку и яичницу.

– Кто такая Жасмин Зальцман? – внезапно спросила Ивона.

Хогарт тут же перестал помешивать кофе. Казалось, между ними в одно мгновение выросла стена.

– Что Греко рассказал вам о ней вчера вечером? – спросил он в ответ.

– Это не важно. Я хочу услышать это от вас.

На этот раз голос прозвучал менее резко.

– Пожалуйста… – добавила она.

Он отложил ложку и откинулся назад.

– Жасмин Зальцман было четырнадцать лет, дочь профессора музыки, исключительно умная и музыкально одаренная. Она училась в четвертом классе гимназии Терезианум, элитной венской школе-интернате, и в музыкальной школе имени Иоганнеса Брамса, где занималась в классе фортепиано и виолончели. Иногда выступала на школьных концертах. По выходным она всегда ездила домой на электричке. Однажды зимним вечером, когда она возвращалась с вокзала с виолончелью и пюпитром под мышкой, ее сбила машина. Водитель с места происшествия скрылся. Около пятнадцати минут Жасмин пролежала в снегу с переломом шейного позвонка и сильным кровоизлиянием в мозг, пока ее не нашли прохожие. В больнице ее ввели в искусственную кому, но у нее развился паралич нижних конечностей и невосстановимо пострадал головной мозг. Врачи сказали, что остаток жизни Жасмин проведет в инвалидной коляске в состоянии невменяемости. – Хогарт потянулся за сигаретой. – Несколько дней спустя полиции удалось выследить водителя, скрывшегося с места ДТП: девятнадцатилетнего Райнера Шодля. Вот тут-то и появился я. Страховая компания Шодля наняла меня, чтобы я расследовал дело и допросил парня. Я ясно дал ему понять, что ему грозит не только обвинение прокуратуры за оставление места ДТП и неоказание помощи, но и гражданский иск о возмещении ущерба. Поскольку он ездил на старой колымаге без действующего техосмотра, на летних шинах и, вдобавок, без водительских прав, которых его лишили полгода назад за употребление наркотиков, его страховая компания потребует от него возмещения. Тут он вспылил и накинулся на меня: если бы девушка не выжила в аварии, его бы обвинили только в убийстве по неосторожности. А теперь ему придется оплачивать ремонт дома Зальцманов и расходы по уходу за Жасмин.

Хогарт на мгновение замолчал.

– Знаю, это звучит жестоко, но фактически парень был прав.

– Могу представить, к чему это привело.

– Не можете, никто не мог.

Хогарт смотрел в иллюминатор на причал.

– Я знал, как опасно оставлять парня без присмотра. Я считал, что от него можно ожидать чего угодно. И все же я ничего не сделал. Что еще я мог сделать? – Хогарт глубоко вздохнул. – В ночь перед судом мои опасения подтвердились. На первом этаже больницы сработала пожарная сигнализация. Пока медсестры выбегали из отделения интенсивной терапии, кто-то отключил аппараты Жасмин.

– Но вы не виноваты в смерти девочки.

– Нет, это был не я, но я знал, кто виноват в ее смерти. Страховая компания посчитала дело закрытым. Меня отстранили от дела, но я уперся. По собственной инициативе я навестил Райнера Шодля. У него не было алиби на тот вечер, и я пригрозил распять его, ведь теперь его будут судить за преднамеренное убийство. Он просто молча смотрел на меня. На следующий день на опознании тела не выдержал отец Жасмин. Он признался, что ему не оставалось ничего другого, кроме как избавить дочь от страданий.

– Черт! – воскликнула Ивона.

– Именно. Узнав об этом, я бросился к парню, но было слишком поздно. Видимо, из страха перед тюрьмой он покончил с собой передозировкой. Журналисты узнали о моем разговоре с парнем, и теперь уже распяли меня. Конечно, пресса раздула из дела Зальцман семейную трагедию, но факты были неоспоримы: я действовал непрофессионально и нарушил указания работодателя. Мое проклятое чувство справедливости довело парня до смерти. Вся эта история нанесла мне тяжелый удар. С тех пор все стало не так, как раньше.

Хогарт потушил сигарету. Его кофе уже остыл, хотя он так и не выпил ни капли.

– Надеюсь, я больше никогда не окажусь в подобной ситуации. Я ни секунды не сомневался, что могу доверять своему внутреннему голосу в том, какое решение правильное, а какое неправильное.

Он встал и вылил свой кофе в раковину.

– Спасибо, что рассказали.

Ивона тоже встала.

– Пора. Веселый нас ждет.

Хогарт невольно взглянул на коробку с сигнальными ракетами, в которой Ивона прошлой ночью спрятала два пистолета «глок» вместе с магазинами и кобурами. После чего вышел за ней.

Они встретились с Веселым в 9:30 утра у моста Манесув. От реки на берег сползал влажный свинцовый туман, поэтому Веселый был в толстом стеганом пальто, шарфе и перчатках. Лицо у него было изможденным и бледным, словно он всю ночь работал. После короткого приветствия они пошли сквозь туман по тротуару вдоль Влтавы, в сторону из города.

– Если у вас возникают какие-либо трудности с женой, – начала Ивона, – нам, наверное, стоит покончить с этим здесь и…

– Покончить? – Веселый отмахнулся. – Если я хоть как-то могу помочь в раскрытии этой серии убийств, я просто обязан помочь. Евгения этого не понимает. Она думает только о себе. С тех пор как вчера вечером узнала, что я впутываю Павла, она практически заставляет меня держаться от этого дела подальше. Но мы уже слишком глубоко в него ввязались, чтобы останавливаться сейчас.

– Спасибо.

– Хорошо. Я рассказал Павлу об убийствах; он в курсе всего. Без него я бы никогда не смог провести поиски в такие короткие сроки. Всего мы привлекли к работе семнадцать друзей Павла. Их отцы – члены шахматного клуба. Каждый из мальчиков вчера вечером разбирал базу данных одной из стран. Большинство из них работали до раннего утра. Они считают, что это головоломка, которую я придумал, чтобы проверить их интеллект. – Веселый усмехнулся. – Они так усердны, что большинство результатов я получил еще до завтрака.

Хогарт заметил, что руки Веселого дрожат.

– И каковы они? – спросил он.

– Мне жаль, но ни в одной из проверенных баз данных не найдена партия, совпадающая с последовательностью взятых фигур. Однако три страны еще проверяют: Польшу, Румынию и Украину.

– Если мы не сможем найти совпадение и там, значит, партия, которую воспроизводят убийцы, не задокументирована ни в одном архиве.

– Не думаю, – возразил Веселый. – Это определенно историческая партия, просто мы ее еще не нашли. Возможно, мы не там ищем.

Веселый потуже затянул шарф на шее.

– Павел считает, что эта партия, может быть, и существует, но как художественный вымысел.

Хогарт и Ивона недоуменно переглянулись.

– Что вы имеете в виду, говоря «художественный вымысел»?

– Партия, которая никогда не была сыграна, но упомянута в песне, описана в романе или включена в оркестровое произведение композитора.

Ивона простонала:

– Если так, поиски затрудняются еще сильнее.

– «Шахматная новелла» Цвейга имеет какое-либо отношение к Праге? – спросил Хогарт. Это была единственная известная ему связь между литературой и шахматами.

Веселый покачал головой:

– Даже если и так, с точки зрения шахматиста книга разочаровывает. Она не раскрывает привлекательности шахмат и не дает никакого понимания глубины и сложности игры. Более того, упомянут только один дебютный вариант; в остальном роман не имеет практического значения для шахмат.

– Или в песне… – повторил Хогарт слова Веселого.

– Имя Ганс Ландсбергер вам что-нибудь говорит?

– Должен признаться, нет.

Хогарта просто осенила идея. Мысленно он представил себе сидящего на диване немого Миху, дирижирующего своими тонкими пальцами. Внезапно в его ушах снова зазвучала грустная мелодия с пластинки.

– Ландсбергер был немцем, он написал музыку к старому черно-белому фильму «Голем».

– Да, почему бы и не в кино? – воскликнула Ивона. – Ведь Прага – это все-таки кинематографический город.

– Голем, – повторил Веселый. – Еврейская легенда о Големе. Действие фильма происходит в Праге, и речь идет о создании гомункула из глины. Интересно… Как вы это поняли?

Хогарт высказал подозрение, что Миха Зайиц мог быть одним из двух убийц. В конце концов, первой жертвой была его мать, он был левшой, и его ортопедическая обувь могла совпадать со следом, найденным на месте преступления. Более того, изнасилования, совершаемые отцом, всегда происходили в первый понедельник месяца, а убийства – в первый день каждого месяца.

– Мы знаем, что Миха Зайиц обожает немое кино и без ума от музыки Ландсбергера, – поспешно продолжил Хогарт. – «Голем» – немецкий фильм, старший брат Михи говорит по-немецки, его отец работает в немецком посольстве, а убийцы используют немецкие аббревиатуры, которые вырезают на трупах. Более того, в доме доктора Зайица есть жуткая статуя Голема, а также шахматная доска с фигурами из обожженной глины.

Ивона и Веселый скептически посмотрели на Хогарта.

– Я знаю, что это просто куча несвязанных концов, – оправдывался он. – Но я убежден, что они каким-то образом все-таки состыкуются.

В голове лихорадочно проносились мысли: шахматы, Голем, музыка, глина, косолапость Михи и немецкие аббревиатуры… Отдельные фрагменты пазла разбросаны перед его мысленным взором, но он пока не знал, как их соединить и в какую они сложатся картину.

Он повернулся к Веселому:

– Ваш сын сказал, что это может быть музыкальное или литературное произведение… возможно, ключ ко всему хранит этот фильм. С чем конкретно связан этот «Голем»?

– Я с радостью расскажу, но, боюсь, этот фильм не имеет никакого отношения к шахматам.

Веселый остановился у ивы, чтобы набить трубку. Он несколько раз затянулся, пока его не окутал сладкий мятный аромат. Глядя на свинцово-серую реку, по которой мимо них проплывали ветки и бревна, он заговорил:

– На рассвете 1580 года, как гласит легенда, раввин Лев встретился с тремя мужчинами в Пражском гетто. Они отправились в глиняный карьер на Влтаве за городом, чтобы провести каббалистический ритуал. Сначала они замесили глину, из которой слепили двухметровую фигуру, придав ей человеческий облик. Затем раввин и три его помощника семь раз обошли фигуру против часовой стрелки, произнося тайные заклинания. Скульптура начала парить и дымиться. Она стала горячей, как будто подверглась воздействию огня. Образовалась защищавшая фигуру глазурь. Глиняная фигура отсырела, и из нее начали выходить пары, проросли волосы и ногти. Когда масса остыла, раввин вставил в пасть чудовища пергаментный свиток, на котором было написано имя Бога, которое религиозным евреям запрещено произносить. Существо медленно зашевелило пальцами. Затем раввин Лев и его помощники, стоя у ног чудовища, прочитали фразу из книги «Берешит» – «Бытие»: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою». Затем существо открыло глаза – и Голем ожил! – Веселый смотрел на воду. – Согласно старым источникам, Голем был оживлен комбинацией букв. На лбу Голема было божественное имя Яхве, буквы «YHWH», которые и оживили гомункула.

– Как и буквы, вырезанные на груди трупов, только они приносят смерть, – заметила Ивона.

Мимо них прошла баржа, груженная углем. Ее навигационные огни светились в тумане, словно горящие красные глаза. Хогарт явно не ожидал такого подробного рассказа.

– И как же продолжается эта история?

Веселый кивнул.

– Еврейское слово «голем» встречается уже в псалмах Ветхого Завета, где оно обозначает «бездушную материю», «нечто бесформенное». Создав слугу из глины, евреи хотели продемонстрировать свою образованность и высокий уровень знаний. Голем должен был защищать избранный народ от врагов. – Веселый пыхнул трубкой. – Когда всем евреям императорским указом было приказано покинуть Прагу, император дал раввину Леву последнюю аудиенцию, во время которой тот представил свое творение. Голем спас жизнь императору, после чего император отменил свой указ. Но, как и все еврейские истории, эта заканчивается трагически. После того как Голема подстрекали к убийству, он перестал подчиняться приказам своего хозяина. Он стал представлять угрозу, но все попытки раввина уничтожить свое творение провалились. В конце концов маленькая девочка за воротами Праги положила конец Голему. – Веселый продолжал сквозь туман смотреть на воду. – Легенда гласит, что Голем возвращается в Прагу каждые тридцать три года – срок жизни Иисуса, – появляется у окна любой комнаты в гетто и снова исчезает.

Заметив, что трубка погасла, он чиркнул спичкой.

– Так было всегда… в тумане Влтавы размывается граница между сном и явью.

– Серия убийств началась как раз в тридцать третий день рождения Михи, – напомнил Хогарт.

– Может быть, он считает себя перевоплотившимся Големом? – предположила Ивона.

Веселый их не слушал. Он снова затянулся трубкой и посмотрел на реку. Только звонок мобильного вырвал его из раздумий. Он поспешно вытащил телефон из кармана пальто и посмотрел на экран.

– Павел!

После короткого разговора Веселый спрятал телефон.

– Даже самые обширные базы данных не дают никаких зацепок, – вздохнул он, помрачнев. – Мы снова вернулись к исходной точке наших поисков.

– Тогда остается только фильм, – подытожил Хогарт.

– Чрезвычайно слабый след, – сказал Веселый.

– Вы не знаете, где мы можем раздобыть копию? – Хогарт посмотрел на Веселого, затем на Ивону.

Веселый нахмурился.

– Фильму больше восьмидесяти лет. Возможно, копия есть в Пражском киноархиве.

Он снова потянулся за мобильным телефоном.

Молодой коллега-шахматист Веселого, сотрудник местной радиостанции, рассказал ему по телефону, что от расположенной в одноименном районе Праги киностудия «Баррандов», где в 1950-х и 1960-х годах снималась значительная часть чехословацких фильмов, сегодня остались лишь огороженные склады, полные забытого реквизита, декораций и кинопленок. В Пражском киноархиве, филиале киностудии, старые фильмы реставрировались и оцифровывались. Судя по всему, именно туда им и надо.

Здание киноархива в конце пешеходной зоны Вацлавской площади напоминало построенный из грузовых контейнеров музей современного искусства. На стенах контейнеров, а также на рекламных столбах зияющей пустотой автомобильной парковки красовались киноафишы черно-белых фильмов 1930-х годов. Заняты были только места для велосипедов. По-видимому, работали тут в основном студенты, которые не могли позволить себе машину.

После прогулки вдоль Влтавы было ужасно холодно. Тем не менее, пройдясь по территории киностудии, Хогарт почувствовал себя на редкость непринужденно. Окружающая обстановка излучала что-то знакомое. Меланхолия золотого века кино была приятной переменой после барочных зданий, церковных шпилей и серых памятников, которыми была усеяна Прага. Словно шагнув в другой мир, Хогарт оказался лицом к лицу с чешскими версиями Петера Лорре, Кэри Гранта, Бетт Дэвис и Чарльза Лоутона. Внешность актеров не сильно отличалась. Он бы отдал все, чтобы попасть на один из складов, забитых реквизитом. Готов был часами рыться в коробках с плакатами и старыми фото кинопроб. Разглядывая киноафишы, он все больше и больше отставал, пока Ивона, в конце концов, не потянула его за собой.

Поскольку в помещении не было ни швейцара, ни камеры видеонаблюдения, они незаметно проникли в самый большой контейнер, в котором, судя по табличке на двери, располагались офисы. Помещения больше напоминали открытое хранилище для папок, картонных коробок и кинопленок, чем офисы. Стук клавиатуры доносился из единственной ниши. Над стопкой папок торчала растрепанная черная мужская шевелюра; судя по звукам, ее обладатель сидел за компьютером. В оконном отражении Хогарт заметил на мониторе раскладку покера.

– Привет! – крикнула Ивона.

Сотрудник тут же бросил игру. Поднявшись со стула, он оказался немногим выше, чем сидя. Еще молодой, чуть за двадцать, и довольно пухлый. На носу немодные очки в стиле Бадди Холли, рубашка расстегнута и не заправлена в брюки. Испачканная кофе или кетчупом футболка под ней обтягивала внушительный живот. Приблизившись, Хогарт узнал выцветшее изображение на футболке: силуэт Джеймса Дина.

Ивона тут же обратилась к парню по-немецки:

– Конечно, вы очень заняты, но…

– Вы из профсоюза? – пронзительным голосом, причем на недурном немецком, перебил он ее.

– Нет.

Он посмотрел на нее недоверчиво.

– Из налоговой?

Ивона покачала головой.

Вдруг он улыбнулся.

– У нас тут не так уж много дел. Большинство сотрудников – фрилансеры: студенты-киноведы, художники кино, начинающие сценаристы… Главное ежедневное событие – общая встреча у кофейного автомата, где обсуждаются диалоги, операторская работа и приемы монтажа. Есть два противоположных мнения: одни считают «Амадея» Милоша Формана произведением искусства, другие – коммерческой поделкой. Если хотите узнать больше о студиях, у меня есть брошюра…

– У вас есть копия фильма «Голем»? – вмешалась Ивона.

– «Голем»… – Он на мгновение задумался, а потом вдруг указал на Веселого. – Вы Иероним Веселый!

– Это я.

– О господи, я не могу в это поверить! Вы – легенда! Я – Мысливец, но, пожалуйста, зовите меня Музилем – меня все здесь зовут Музилем.

Он вытер руку о штаны и протянул ее Веселому.

Хогарт обратил внимание на толстые пальцы, несколько секунд не отпускавшие руку Веселого.

Веселый кашлянул.

– У вас есть фильм?

– Фильм, да. Пойдемте со мной, – предложил Музиль.

Он вывел их из ниши в коридор и остановился у кофемашины. Там он вставил в щель жетон на связке ключей и налил чашку кофе.

– Хотите? – спросил он.

– Нет, спасибо. Фильм… – напомнила ему Ивона.

– Да, да, «Голем». – Музиль осторожно потягивал горячий напиток. – Поскольку ни оригинальные бобины, ни неиспользованные кадры не принадлежат семье Веге-нер, а десятилетиями хранились в Праге, фильм – около года назад – отреставрировали здесь. Насколько я помню, в фильм были вставлены все вырезанные эпизоды, кроме одного. В отреставрированной версии фильм длится целых 93 минуты вместо оригинальных 86 минут. – Он постучал себя по лбу. – Все здесь! Музиль – ходячий архив!

– Этот фильм о шахматной игре? – спросил Хогарт.

– Про шахматы? Нет, приятель, – улыбнулся юноша, словно имел дело с полным идиотом. – Это про Голема, понимаете! Поэтому фильм так и называется.

Хогарт продолжал настаивать:

– Но, возможно, в фильме есть сцена с шахматами, упоминается какая-то конкретная партия или показана шахматная доска.

Юноша покосился на Веселого:

– Вы напишете об этом в своей следующей книге?

Веселый облизнул губы, но в тот же миг Ивона бросила на него предостерегающий взгляд.

– А… да, – пробормотал Веселый. – Эссе по истории шахмат.

Музиль кивнул.

– Надо подумать… – У него на лбу появились морщины. – Там есть сцена, где император дает аудиенцию раввину и его Голему. Эту сцену я как раз помогал оцифровывать. Возможно, в ней в углу зала императорского дворца присутствует шахматная доска. – Музиль улыбнулся.

Хогарт пристально посмотрел на парня.

– И все?

– Да, и все, приятель! Но если вы мне не верите, можете спросить моего коллегу, который реставрировал пленку. Он работает здесь только днем. Если подождете до двух часов, то сможете…

– У нас не так много времени, – перебил Хогарт.

– Понимаю, у вас не так много времени, – иронично повторил Музиль.

– Можем ли мы посмотреть фильм? – спросила Ивона.

– Самого фильма здесь нет, он в каком-то архиве на киностудиях. Мы его только что отреставрировали, поэтому здесь хранятся лишь эпизоды, вырезанные из оригинального фильма, – эти контейнеры напоминают больницу скорой помощи.

Хогарт на мгновение задумался.

– Вы только что сказали, что в новую редакцию фильма вошли все эпизоды, кроме одного. Не могли бы вы показать нам этот эпизод?

– Если это вам поможет, пленка должна быть где-то здесь. Сначала мне нужно ее поискать… Приходите-ка лучше завтра.

Хогарт серьезно посмотрел на юношу.

– О да, приятель, у вас не так много времени. Все равно приходите завтра.

Прежде чем Хогарт успел что-либо сказать, Веселый по-отечески положил руку на плечо молодого человека.

– Это необходимо для моей книги по шахматам, – сказал он по-чешски.

Музиль со вздохом отвернулся.

– Только ради вас. Пойдемте со мной.

Хогарт вошел в архив, и первой его мыслью было продать тонны хранящегося там хлама на блошином рынке. Архив представлял собой бесконечно длинный контейнер без окон с батареей голых люминесцентных ламп на потолке. Слева и справа громоздились шкафы со старой пленкой. Чтобы вернуться в 1920 год, им потребовалось пройти в другой конец контейнера.

– «Голем, как он появился на свет» Пауля Вегенера по роману Густава Майринка, – на цыпочках пробираясь между полок с кинопленками, бормотал Музиль. – Немая классика немецкого экспрессионистского хоррора… А вот и коробка!

Музиль стащил с верхней полки серую коробку. Канцелярским ножом разрезал скотч. В картонной коробке лежал пожелтевший сценарий, перевязанная пачка писем и намотанная на деревянный сердечник катушка пленки длиной около девяноста метров, что соответствовало длительности фильма чуть менее четырех минут. К коробке был приклеен клочок бумаги с расплывшейся немецкой надписью: «Эпизод 151 – не одобренная для показа цензурная вырезка – „Как Голем произвел впечатление на императора“».

Сначала Музиль пролистал стопку писем. Найдя письмо Густава Майринка Паулю Вегенеру, датированное январем 1919 года, он открыл его.

– В нем Майринк выступает против использования этой сцены в фильме. – Он смущенно протянул бумагу Хогарту. – Похоже, вы были правы.

Хогарт пробежал глазами документ, написанный аккуратным почерком. Чем дальше он читал, тем яснее чувствовал, что они приближаются к разгадке тайны и вот-вот им все станет ясно. В этом письме, спрятанном в коробке, среди архивных кинопленок в контейнере длиной с грузовой вагон, лежал ключ к разгадке серии убийств.

В письме говорилось, что во время съемок в Праге Пауль Вегенер изначально представлял себе, как Голем пленит императора своим интеллектом, победив его в состязании. Эта сцена была снята, но ее вырезали из финальной версии фильма после письменного протеста Майринка, поскольку в романе ее не было и она исказила бы образ Голема. Вместо нее была снята сцена, в которой Голем спасает жизнь императора, и в финальной версии присутствует эта сцена. Хогарт почувствовал, как по его спине пробежал холодок, когда он прочитал, что состязание было шахматной партией. Он сложил письмо и указал на катушку с пленкой.

– Не могли бы вы показать нам эту сцену?

Музиль надул щеки.

– В какой-то момент катушка отсырела. В изображение въелась плесень. Пленка уже далеко не в самом лучшем состоянии, но мы можем попробовать.

– Прямо сейчас? – спросила Ивона.