Это был необычный туман, белый-белый, как вата, как насыщенный пар в римских термах, никакой границы, разделявшей горизонт, не существовало. Сережа оказался в вязком белоснежном пространстве, даже свет солнца пробивался через него с незавидной слабостью. Сережа подумал, что, так же, должно быть, выглядит жизнь на самом деле – нет никакой черты между добром и злом. Никакого разделения между хорошим и плохим. Нет вообще ничего, кроме белого, бесконечного шума.

Его выписали из больницы спустя несколько дней, и он направлялся домой, рассекая разбитые улицы. Калашников не выздоровел полностью, и швы все еще болели, но смысла лежать в палате было. Сережа был рад – зеленые больничные стены, запах хлорки и окно без штор начинали сводить его с ума, и даже книга Терентьева, прочитанная за пару дней, не спасала ситуацию.

– Ты кого-то приводила, пока меня не было? – грозно спросил Сережа, пристально осматриваясь в квартире. Он уловил слабый запах вонючего мужского одеколона и алкоголя. За все время, что он лежал в больнице, мать навестила его всего один раз.

– Нет-нет, что ты, – пробормотала она.

Сережа вышел на кухню и ахнул – такой грязной он ее еще не видел. Пустые бутылки лежали даже в шкафу с посудой и в раковине. На полу была разлита какая-то желтая жидкость.

– Ты не могла даже прибраться перед моим приездом? – колючее разочарование, волной прокатившееся по его телу, заставило его почувствовать неожиданную слабость.

– Я же не знала, что ты так скоро… Сереженька, иди к себе, я сейчас тебе суп подогрею. Я сейчас, сейчас тут все уберу…

Сережа лег на кровать и уставился в потолок. Ему снова стало пусто. Он накинул на плечи старый отцовский халат. За окном бушевала пурга, зима была в самом разгаре. С грустью Сережа вспомнил, что у него скоро день рождения. С тех пор, как отец сел, все его дни рождения стали для матери просто лишним поводом выпить. Раньше, в детстве, когда еще были живы его бабка и дед, они отмечали всей семьей. Доставали из кладовки складной стол-тумбу и выносили его в зал, к дивану. Раскрывали его так, что он становился большим, застилали скатертью, заставляли его разными блюдами и закусками. Бабушка и дед всегда дарили ему один подарок на двоих. И часто это было какое-то вязаное изделие, носки или шарф. Папа, еще до отъезда в горячую зону, тоже дарил подарки… Однажды он преподнес ему санки, и еще маленький Сережа катался на них со Стасом всю зиму… Сейчас у Сережи осталась только мать. Которая, наверное, даже не вспомнит, что ее сыну скоро семнадцать.

Калашникова охватило одиночество так сильно, как никогда раньше. Он буквально ощущал себя на самом дне колодца.

В комнату вбежала мать и поставила ему на стол дымящуюся тарелку с супом и хлеб.

– Тебе надо больше кушать, ты так исхудал… – в ее голосе Сережа с раздражением услышал нотки приближающихся слез. Он не без труда переместился к столу, машинально хватаясь за живот. Суп выглядел так, будто Олеся сварила его неделю назад и забыла на плите.

– Что это за отстой? – спросил он.

– Тебе не нравится?.. Ну, ну хочешь, я в магазин схожу? Что купить тебе? —

Олеся шмыгнула носом.

Сережа стиснул в руках ложку.

– Купи мяса. Или пельменей на худой конец, – процедил он.

– Ладно, ладно, сейчас… – суетливо она убежала в прихожую.

– Смотри, водки не покупай, – рявкнул Сережа до боли в животе и глухо закашлялся.

Когда мать вышла на улицу, Сережа еще раз понюхал суп. Запах напоминал ему прокисший труп. Он взял горбушку хлеба и отправился на диван жевать ее. Он с сожалением подумал, что теперь вынужден влачить еще более нищую жизнь, чем до этого. Деньги давно кончились, а заработать их больше не представлялось возможности.

Сережа лежал на кровати, скучающе разглядывая рисунок на настенном ковре. Рядом, на тумбочке, стояла тарелка с уже остывшей гречневой кашей. Вернувшись из больницы, он ждал, что будет поглощать домашнюю, нормальную пищу, но аппетит так и не вернулся.

В запотевшее окно прилетел снежок. Сережа нехотя поднялся с кровати и выглянул на улицу. На душе как-то сразу стало спокойнее – за окном стоял Стас и радостно махал ему рукой.

Сережа вихрем добежал до двери и впустил в подъезд морозный воздух.

– Чего стоишь, как не родной, заходи, – радостно крикнул он другу.

Стас подбежал и протянул красную от мороза руку.

– Здарова! Погода – улет. Щас бы погулять!

– Да, с этим туманом не видно уродства. Но гулять мне нельзя. Давай, заваливайся.

Сережа заметил соблазнительную пластиковую бутылку, торчащую из-под пуховика Терентьева.

– Это я с гостинцем, еще чипсоны вот взял.

– Нормально, четко, – улыбнулся Сережа, – щас посидим перед телеком. Щас как раз новые серии «Улицы побитых бомжей».

Стас скинул куртку, оставшись в новеньком вязанном свитере с оленями.

– Ничесе, – заметил Сережа. – Да ты модник теперь.

– Бабка купила, с оленями, а я ей говорю, че с оленями? Я че, олень, а она говорит, а с чем тебе? А я говорю, ну с тигром каким-нибудь.

– Да ничего такой свитер. Мне нравится.

Друзья присели на диван, разложив на столе чипсы и винорку, излюбленный газированный напиток жителей Глухого. Сережа включил телевизор, по первому каналу шел сериал «Улицы побитых бомжей». Калашников разлил винорку по стаканам и высыпал чипсы на тарелку. На экране возникло бородатое лицо известного актера Гнидовского, игравшего следователя по фамилии Ларин.

«Очередной труп бездомного остывал на Невской набережной. С началом зимы их становилось все больше. Так бывало каждый год, но в этот раз виновата была не только паленая водка. В Северной столице орудовал маньяк».

– Скучно тебе, наверное, здесь сидеть? – спросил Стас.

– Ну, уж точно не Диснейленд. Смотри, Гнидовский пришел к майору Жуву. Его же убили в Ораназии, вроде бы…

– Его не убили, а ранили. В третьем сезоне его не было, он типа в больнице лежал. А теперь вернулся в отдел, и видишь, погоны, он теперь полковник.

– А че не убили бы? Емае, вообще никого из следаков не убили. Одни и те же рожи уже столько серий.

– Точно, без убийств никак, – Стас отхлебнул винорки и растянулся на диване. – А маман твоя не дома?

– Ушла она.

– Переживает, наверное, за тебя. Ко мне вот Пчелкин приходил.

Сережа медленно отхлебнул из стакана и посмотрел на Стаса.

– Зачем?

– Да ты не переживай. Не поэтому. Светка наша пропала, найти не могут. Спрашивал меня.

– Какая Света?

– Ну Лопухова, одноклассница наша. Ты еще говорил, что она с Димкой тусит.

– А, эта.

У Сережи вдруг промелькнула в голове странная картина. Ее розовые туфли в лесу. А было ли это на самом деле? Калашников теперь не был уверен, что ему не показалось.

– Да и черт с ней, – Сережа устало схватился за голову. – Я, вроде бы, ее туфли в лесу видел. У нее же такие были, розовые со стразами?

– Ну, какие-то типа того, – Стас слегка напрягся. – А где именно, в лесу?

– Ну, когда девочку эту тащил… Не знаю, все как в тумане было. Все было… – Сережа дернул себя за ухо пытаясь подобрать подходящие слова, – в состоянии аффекта.

– Чего?

– Когда вроде было, а вроде не было.

– Типа, белая горячка?

– Ну типа.

Стас замолчал, уставившись в телевизор. Сериал прервался рекламой. Двое гуманоидов смаковали бутерброды с плавленым сыром. Старший выл от вкуса, младший спрашивал, отчего такой дивный вкус. «Сыр Хохланд – настоящая фантастика».

– Э-эх, знал бы кто, что они войну объявят, – вздохнул Стас. – А казалось, такие безобидные существа. На дождевых червяков похожи.

– Брехня это все, батя мой говорил, что они как кальмары выглядят.

– С щупальцами?

– Да, сама голова овальная, с лица щупальца свисают. Танки у них тоже с щупальцами. А вместо калашей – лазерные пушки, которые на километр бьют без промаха.

– Во дела, – Стас подавился виноркой. – А женщины у них есть?

– Не, они вроде бы по-другому как-то… А ты че хотел?

– А я, – Стас покраснел, – да я так, представил, попадает она в плен, с щупальцами. А наши ее…

– Емае.

– А я по телеку видел, америкосы на Луне зайца нашли! – сменил тему Стас.

– Гонишь, америкосы вообще на Луну не летали. Это все в Голливуде снято.

– А я тебе говорю, нашли зайца, – убежденно продолжил Стас. – А если зайца нашли, то и волка найдут. А там и кабана, и новую цивилизацию, нафиг.

– Ой блин, – Сережа закинул руки за голову, сложив пальцы в замок. – Что ты несешь…

Друзья утихли, уставившись в телевизор.

– Знаешь Федю Касаткина из одиннадцатого класса? – после небольшой паузы вдруг сказал Стас, растягивая рот в хитрой улыбке.

– Ну, знаю. Кучерявый такой, худой. В прошлом году с него бабки тряс на общак, а он давать не хотел, – Сережа усмехнулся, отхлебывая винорку. – Он такой, борзый слишком. Весь такой на понтах, родители у него то, се. А потом с ним уже не я, а Димон разговаривал.

– Ну, кто б Димона не испугался, – согласился Стас.

Вспомнив Гвоздрева, Сережа нервно заерзал на диване. До сих пор он не мог поверить, что его больше нет. И более того, он сам его убил. Все это был какой-то дурной сон.

– Федя этот, таки поднялся. Пока тебя в школе не было, я слушок узнал. Переезжает он.

Сережа подавился третьей кружкой.

– Этот фуфел?! А деньги откуда?

– Заработал на какой-то схеме, хитрый жук. Открыл ИП-шку, и нефтяники из Северодарска с помощью него обналичивали деньги из заграницы. Эти комерсы, ясен пень, налоги платить не хотят, а потому бабос напрямую заносят крыше из налоговиков. Так им выгоднее получается. Плюс торговать можно в черную, без контрактов, с кем хочешь. Со всякими папуасами, например.

– Ой, муть какая-то, – от выпитого у Сережи слегка закружилась голова. – Давно я не бахал винорки, емае, с трех стаканов уносит.

– Ослаб ты, после больнички-то, – хихикнул Стас, доставая из кармана еще одну бутылку с кроваво-красным содержимым. – Надо еще.

– Вот уроды они. На эти бабки можно больницы строить, дедам раздать, а то подыхают все с голоду… – пробубнил Сережа. – Эти нефтяники, на трубе сидят… А падлы, а мы для них кто… Ресурс!

– Дедам раздать? – удивился Стас. – Да дедам этим помирать скоро. А больницы, ну, это да, важно. Но суть не в этом. Суть в том, что честным трудом мы отсюда не выберемся, Серега.

– И что ты думаешь? – от винорки Сережу развезло. Звуки и изображение в телевизоре слились в большую синюю кучу. Голова кружилась, то и дело падая на грудь.

– Давай прессанем этого фуфела, бабос заберем. Он и пикнуть не сможет. И возьмем себе тачилу, и уедем отсюда. Ты же хотел большие бабки.

– Ну ты даешь, Терентий, – Сережа выключил надоевший телевизор и грустно уставился на опустевшие стаканы и тарелку с остатками чипсов. – Я еле выжил, а ты мне такое предлагаешь. Жизнь – отстой, без денег – считай, что мусор, – задумчиво бросил в пустоту Калашников.

– Серега, – голос Стаса дрогнул, – ты чего раскис? Ты ж, блин, никогда не унывал. Ты ж кореш мой! С первого класса!

Сережа дернулся, чувствуя подступающий к горлу комок.

– Стас, братик. Ты мой лучший друг, внатуре.

Сережа с сожалением подумал, что сейчас расплачется. А ведь он никогда не плакал перед кем-то. Он вообще редко плакал. Сережа обхватил Стаса за плечо, и Терентьев поддался ему навстречу.

– Отстой это все, полный, – прошептал Стас.

Друзья крепко обнялись, сидя на диване. Сережа чувствовал, как его глаза становятся влажными от слез.

***

Когда солнце село, и комната погрузилась во мрак, Сережа был дома один. Его мать как будто провалилась сквозь землю, хотя до ларька – рукой подать. Может быть, она все-таки купила водку и ушла к подруге?

Сережа вышел во двор, прихватив коробочку с папиросами. Туман давно рассеялся, воздух был колючий, но освежающий. Винорка уже успела выветриться, оставив после себя лишь тошнотворное ощущение в желудке плескавшейся там кислоты.

Не успел он закурить, как вдруг сквозь сизый сумрак заметил приближающегося к его дому человека. Это была не мать – не ее походка и рост. И не соседи. Старый ветеран уже давно не выходил из квартиры, а баба Люба была слишком толстой для этого силуэта.

Калашников прищурил глаза. Он узнавал шубку и шапочку с помпоном. «Лера? – с изумлением подумал Сережа. – В такой час, и одна?» Сережа молча выжидал, теряясь в догадках, что могло заставить младшую Белову посетить его жилище. «Наверное, хочет высказать мне, какой я подонок».

– Лера, ты? – окликнул он девочку, когда та приблизилась.

– Я. Пришла навестить тебя, – сказала она.

Сережа отошел в сторону, пуская в подъезд Леру. В квартире Лера принялась неторопливо раздеваться. Сегодня что-то странное было в ее лице и поведении. Будто она повзрослела на пару лет.

Комнату освещал тусклый свет с экрана телевизора, по которому шло какое-то комедийное шоу. Сережа оставлял его включенным по вечерам каждый раз, когда оставался один, но никогда не слушал. Тихий шум голосов и музыка, наполнявшие квартиру, заглушали чувство внутренней пустоты. Лера осела на диване, где еще недавно сидел Стас. На столе перед телевизором стояла недопитая бутылка винорки.

Видеть в своей берлоге ухоженную, богатую девушку было для Сережи непривычным, даже пугающим зрелищем. Ему стало неловко за царящий вокруг бардак.

– Будешь что-нибудь? – спросил Сережа.

Лера пожала плечами.

– Ну, можно.

Сережа как в тумане двинулся на кухню и открыл холодильник. Он достал залежавшийся сыр «Российский». Взгляд упал на лоток с яйцами – внезапно захотелось съесть простую яичницу. Калашников вернулся в гостиную с сырной нарезкой. Он посмотрел на Леру. Она, как птичка, ютилась на продавленном диване.

– Как тебя отпустили одну, после всего?.. – спросил Калашников.

– Нам больше нечего бояться…

Калашников налил им по стакану винорки, поставил тарелку с сыром, а сам сел на другой конец дивана.

– Я здесь с мамкой живу. Она уходила за пельменями… – неловко сказал Сережа.

– А кем работает она?

– В поликлинике.

– Медсестра?

«Ага. Полы хлоркой лечит». Сережа промолчал.

Краем глаза Сережа заметил, что Белова поднесла к губам стаканчик и, поморщившись, отпила.

– Что это?

– Это винорка. Наше местное изобретение. Понимаешь, просто нам в ларек мало что завозят. Приходится самим себя развлекать. Вот наши и придумали такой напиток.

– Противный.

– Противный, ага.

– И… как ты себя чувствуешь?

– Неплохо! Все обошлось, – бодро заявил Сережа, внимательно наблюдая за Лерой. – На мне все заживает, как на собаке.

– Я решила ничего никому не рассказывать, – вдруг сказал она. – Про то, что ты сначала был с ними заодно.

– Почему? – непонимающе спросил Сережа. – Разве ты не злишься?

Лера посмотрела ему в глаза.

– Ты же передумал. А значит, в твоей душе есть что-то доброе.

– Ты так считаешь?

Сережа окончательно смутился. Чтобы чем-то себя занять, он принялся щелкать каналы.

– Нет, я и на самом деле очень виноват перед тобой. Тебе не стоит прощать таких людей, как я. Но знаешь, черт со мной. Димон рассказал, что вашу семью ищут. Так что я бы на вашем месте переехал.

Лера погрустнела.

– Я знаю. У нас был семейный совет, папа сказал, что поговорил со своим бывшим начальником, и они договорились, что папа вернется в Москву и отработает то, что им должен. Только так нас не тронут. А мы остаемся здесь. И у нас нет денег.

Голос Беловой задрожал, а потом она неожиданно заплакала. Она плакала не так, как плакали местные толстокожие девушки. В ее слезах и тихих всхлипах слышалось что-то хрустальное, чистое, нежное. В груди у Сережи что-то неприятно зашевелилось.

– Ну… Ну. Слушай, не все так плохо. Мы ведь тоже здесь живем. И тоже без денег. И так всю жизнь. Нужно ценить то, что имеешь, во. У тебя есть мама, есть брат. Шуба вот есть какая.

Вопреки ожиданиям, слова Сережи не подействовали на Леру успокаивающе. Девочка заревела пуще прежнего и неожиданно кинулась ему на грудь.

– Если бы не ты! Нас бы вообще всех убили! – стенала она. – А мой папа! Ему конец! Нам конец!

Сережа застыл, будто статуя. Пшеничные волосы девочки защекотали ему подбородок.

– Ну ладно, ладно, не переживай. Твой папа – здоровенный лось, что с ним может произойти? Такого кто тронуть рискнет?

– А твой отец – тоже здоровый лось? – внезапно спросила она.

– Не-а, он у меня метр с кепкой. И худой к тому же, болел в детстве часто. А ничего вот, войну прошел. Спас Ораназию от пришельцев. Он в тюрьме сейчас. За то, что морду набил директору завода, – Сережа помедлил. – А и правильно сделал, что набил. Этот директор принудительно всех мужиков в Ораназию отправлял, с одной винтовкой на троих. Половина там и осталась. Так что мне за него не стыдно.

Лера вздохнула, вытирая слезы и отодвигаясь.

– А он у тебя получается тоже герой?

– Я считаю, что да, – Сережа поковырялся в памяти, выискивая выцветающий портрет отца. – Я ему и в подметки не гожусь.

– А у тебя из еды только сыр, что ли? Какой-то он… необычный. С плесенью как будто.

Сережа обратил внимание, что Лера стала говорить медленнее, чем вначале.

– Яйца будешь? – спросил Сережа. – С сосиской.

– Давай. Необычное блюдо.

– А что в нем необычного?

– Не знаю, мы никогда не едим сосиски с яйцами. Мама вообще говорит, что сосиски делают из копыт и транс-жиров.

– Странный вы народ, москвичи.

Сережа поднялся с дивана, разминая затекшее тело. Он пошел на кухню и достал из холодильника яйца, одним движением ножа он разбил их на сковороду с разогревающимся маслом.

– Сосисок нету, – крикнул он Лере, оставшейся на диване.

Сережа отвернулся и заглянул в дымящуюся сковородку. Белок уже свернулся, а желток все еще оставался жидким. Именно так он и любил. Сережа ловко посыпал яичницу солью и разложил две порции по тарелкам. На кухню вышла растрепавшаяся Лера и присела на табуретку.

– А тебя точно не наругают, что ты здесь? – забеспокоился Сережа, вглядываясь в сгущающуюся тьму за окном.

– Нет, – пискнула Лера, ковыряя вилкой белок. – Они вообще не знают.

– Как это так? – удивился Сережа.

– Мама с Артуркой поехали отвозить папу в аэропорт.

Так вот оно что. А Лера оказалась не таким уж и наивным ребенком. «Сбежала, ко мне, среди ночи, – усмехнулся Сережа. – Во дает».

– А мне вот мыться запретили после операции. Я, наверное, воняю, ужасно. Кхм, но сам ничего не чувствую.

– Ну, что-то такое есть, но тут все село так пахнет, – хихикнула Лера. – А сколько времени прошло с операции?

Сережа попытался прикинуть в уме, но цифры не сходились, расплываясь в серой жидкости внутри черепа.

– Не знаю, кажется, что уже целая вечность прошла. А у меня котел протоплен как раз, водичка быстро нагреется…

– Я бы обалдела столько не мыться, – фыркнула Лера.

– Поспал, пожрал, теперь надо помыться, – буркнул Сережа себе под нос и решительно двинулся в ванную. Поставив корыто на раковину, он наполнил ее теплой водой, а после перелил содержимое в чугунную ванну.

– Зато за столько дней много тепла скопилось, – бормотал Сережа. – Мать видать не мылась совсем. Не тратила тепло… А ты… Ты тут посиди пока что.

Ванна быстро заполнялась водой.

Сережа с наслаждением втянул теплые пары влажного воздуха. Тихонько он опустился в ванну, испаряясь приятном горячем небытие.

Он опустил голову под воду. Свежие швы пощипывало. Вынырнув, Сережа откинулся на бортик ванны, чувствуя, как его тело уносится куда-то далеко-далеко, как мир становится крошечным, микроскопическим.

– Вот живу я, живу здесь, как собака бесхозная, – бормотал он. – Цели вроде имею, а вроде и нафиг они нужны? Чтобы какая-нибудь Надя похвалила? Но так ведь свет клином на ней не сходится… К чему, в итоге, все должно прийти? Да и смысл приходить к чему-то? Даже если село наше опустело. Все в этой жизни – недолговечное. Все мы боимся умереть. Хватаемся за свою жизнь, будто есть в ней что-то важное. Цепляемся за бабки, как будто никогда не умрем. А ведь мы уже все умерли. Просто еще не поняли… А деньги… они же сами по себе они не обладают никакими качествами. Это люди наделяют их ценностью… Банкнота в пять тысяч рублей мало чем отличается от листка бумаги своими физическими свойствами. Кто-то скажет, что смысл жизни – просто быть счастливым. Да, человек по своей природе заточен на поиск этого самого счастья, но оно – лишь мираж в его голове, он никогда не будет достижим. Все – иллюзия. Все ложь в нашей голове, и ничего, кроме этого не существует… И зачем мне чего-то хотеть? Я могу ведь просто остаться здесь, в этой ванне. Как капелька. Обезьяны были рыбами, а рыбы были капельками, кап-кап, возвращаемся обратно в океан. Где-то я уже это слышал? Кто-то мне это уже говорил, а кто? Не помню.

Сережа вспомнил, как он однажды ждал на свой день рождения, это было еще далеко-далеко в детстве, ждал лошадь-качалку, такая стояла в магазине в Краснорожье, на металлических полуокружностях, с длинной косматой гривой. Он представлял, что будет на ней сидеть, как настоящий всадник, и что лошадка эта будет его самым настоящим, верным другом. Ждал он месяца два, тогда такой срок казался целой вечностью. Он думал, что как только он заполучит эту лошадку, станет самым счастливым в мире ребенком. И вот, когда ему исполнилось лет пять, бабушка, дед, мать, отец, все скинулись ему на подарок, на его долгожданную кобылку. Сережа действительно был счастлив. Но эйфория эта продлилась не долго, практически сразу Сережа захотел уже другую игрушку. И тогда его мысли вновь заполнились тем тягостным, выматывающим ожиданием. Было ли счастье в той лошадке? Или оно стало началом бездонного болота, засасывающим его в мир бессмысленной боли?

Сережа задумался, что значит вечное, и как что-то в принципе может исчезнуть. А потом он нырнул в остывшую воду, приоткрыл глаза и уставился в темноту. Когда воздуха стало совсем мало, он вынырнул, тяжело дыша. Он вдруг ощутил, как сильно у него кружится голова. И как все это время ныли его швы.

Он быстро помылся куском дегтярного мыла, оделся и вышел из ванной.

В доме было пусто, темно и тихо. Сереже вдруг стало страшно, что приход Леры был плодом его воображения. Сходя с ума, он забежал на кухню. На столе стояли две пустые тарелки.