Жесты – это телесные движения, в которых обнаруживает себя вот-бытие. Из них можно вы́читать, как жестикулирующий есть в мире, и сделать это можно именно потому, что жестикулирующий убежден, что совершает свои движения произвольно, хотя при этом он понимает, что они, как и любые движения, обусловлены. Указание на причины (каузальное объяснение) его не удовлетворит. Даже если бы я перечислил все причины, которые объясняют, почему я закурил трубку, я всё равно останусь при мнении, что мог бы вместо этого жевать жвачку. Если я задаюсь вопросом, почему курю трубку, я спрашиваю не о причинах (не о каузальных, научных объяснениях), а о мотиве (побудительном основании). Каузальные объяснения «прочитывают» мир, в котором мы существуем; объяснения мотивов «прочитывают» то, как мы в нем существуем. Побудительные основания, а значит, и решения, не относятся к компетенции науки. И как раз то обстоятельство, что жесты не могут быть удовлетворительно прояснены с научной точки зрения, позволяет «вычитать» в них вот-бытие.
Вопрос, который поднимает жест разрушения, – это вопрос зла. Вопрос о том, наличествует ли воля к разрушению, – не научный, это ненаучное вопрошание о жестах, при совершении которых воля к разрушению была свободно выбрана в качестве мотива. Поэтому он касается не «так называемого зла», а зла в собственном, этическом смысле.
То обстоятельство, что вопрос этот формулируется на немецком языке, – одновременно преимущество и трудность. Немецкий, разумеется, относится к западным языкам, однако, в отличие от других, он не так сильно привязан к латинским корням. «Разрушение» и «деструкция» означают не совсем одно и то же, и разница эта затрудняет, но вместе с тем обогащает наш диалог. «Деструкция» означает скорее разбор и демонтаж, чем разрушение, а «разрушение» – скорее дезобструкцию, или устранение помехи, чем деструкцию. Ибо «разрушение» направлено на отрицание того, что мешает, а деструкция – на отрицание того, что возведено. Только приравняв то, что мешает, к тому, что было возведено, можно было перевести «разрушение» как «деструкцию». Вопрос, относится ли – и насколько – зло к разрушению, или же, напротив, оно относится – и насколько – к деструкции, будет растолкован на двух конкретных примерах.
Когда заключенный ходит кругами по камере, он натыкается на четыре стены (и бьется о них). Даже если столкновение сильное, в нем не следует видеть жест; не будет жестом и россыпь отчаянных ударов кулаками по стенам, даже если при этом одна из стен окажется пробита. Во всех таких случаях речь идет скорее о рефлексах, вызванных столкновением со стенами. Но стоит заключенному принять решение обследовать стены в местах швов, чтобы узнать, в каком месте их можно пробить, тогда такое поведение неизбежно будет названо жестом разрушения, даже если его действие никак не скажется на стенах. Поэтому от других движений жесты отличаются не действенностью, а тем фактом, что через них дает о себе знать решение; что они – феномены, располагающиеся на этическом уровне действительности, обнаружения вот-бытия. Словом, они «мотивированы».
В данном случае решено, что стены мне мешают, и потому их следует разрушить, хотя, скорее всего, это не удастся. Такое решение выступает мотивом жеста. Это ясно, если взглянуть на него теоретически. Можно заметить, что жест разрушения сближается с жестом труда. Труд – это жест, мотив которого лежит в решении сделать нечто другим, не тем, что оно есть сейчас, потому что оно не таково, каким должно быть. Как и труд, разрушение решает, что нечто – не таково, каким должно быть. В отличие от труда, однако, разрушение не решает сделать нечто иным – оно решает его устранить. Оно отрицает не так-бытие своего объекта, но вообще сам объект как мешающий. Из этого можно было бы заключить, что разрушение – радикальнее, чем труд. Но это было бы ошибкой. Оно менее радикально, потому что его решение не добирается до корня долженствования-не-быть. Оно не располагает образцом долженствования. Труд революционен. На место того, что не должно быть, он ставит то, что должно быть. Разрушение не революционно: оно, конечно, отрицает, но не диалектически. В жесте разрушения обнаруживается вот-бытие, которое менее радикально существует в мире, нежели то, которое артикулируется в жестах труда.
В приведенном примере разрушение и деструкция совпадают. Ведь чтобы разрушить стены, заключенному придется разобрать камни, из которых они сложены. Стены мешают ему, потому что они так сложены из камней, что не дают ему (и всякому, кто в них заперт) вырваться на свободу. И хотя в случае с его жестом речь в равной степени идет о разрушении и деструкции, у нас не складывается впечатления, что здесь мы имеем дело со злом. Не происходит ничего злого, потому что намерение жеста идет дальше разрушения и деструкции (а именно: он стремится вырваться из клетки). Мотив жеста – это разрушение стен с целью освободиться. Что жест не является злым, становится понятным не из самого жеста, а из намерения, трансцендирующего сам жест.
Рассмотрим пример другого жеста. Возьмем шахматиста, который в ходе игры оказался в безнадежной ситуации. Если, не справившись с нервами, он переворачивает доску, в этом не следует видеть жест разрушения. Это пример поведения, вызванного нервным напряжением. А вот если он решает опрокинуть доску, чтобы избежать ожидаемого или уже привычного поражения, тогда необходимо говорить о жесте разрушения. Для этого жеста характерно, что он представляет собой «ход» в шахматной игре, а не привходящую акциденцию, «происшествие» – как в случае нервного опрокидывания доски. Разрушительный жест не относится к «несчастным случаям на производстве» (как не относился к ним нацизм), он представляет собой этический феномен: «мотивированное» движение. Не случай и не неизбежность (которые, как мы знаем, располагаются на одном и том же уровне действительности), но свобода – вот настроение, в котором совершаются жесты разрушения как этические феномены.
Опрокидывание доски – это «ход» в шахматной партии: один из тех жестов, которые могут быть совершены в универсуме игры. Но это «ход» не по правилам. Разрушитель поэтому не тот, «кто перестал вести партию», а тот, кто решил ее продолжить в обход правил. Только это решение показывает, что правила ему мешают. Если бы он перестал играть, тогда они не могли бы ему мешать. Он решает разрушить мешающие ему правила (опрокинуть доску, избежав неминуемого поражения) именно потому, что решение это он принимает в ходе партии.
В этом примере разрушение и деструкция не совпадают. «Подвергнуть деструкции» означает упразднить правила, которым подчинены вещи, вследствие чего распадаются сами вещи. При опрокидывании шахматной доски происходит нечто иное. Шахматные правила не отменяются, даже напротив – они подтверждаются тем, что им не следуют (или разрушают; так, вор подтверждает свод законов). Разрушители (варвары) необязательно деструктивные духи. Напротив, они могут оказывать конструктивное действие. Разрушив римское государство, германцы перенесли его правила (его структуры) в иные области (например, в церковную сферу). Если бы верх одержали деструктивные духи (например, киники или эпикурейцы), империя была бы не разрушена, а подверглась бы деструкции. Разрушители разрушают мешающее, а деструкторы подвергают деструкции структуры. Разрушители – это воры, а не отрицатели свода законов, как деструкторы. Разрушители – это фрустрированные консерваторы. Деструкторы – это фрустрированные революционеры.
Игрок переворачивает доску из опасения, что в противном случае проиграет. Его мотив в том, чтобы избежать поражения, совершая «ход» против правил. Он намерен прервать, сломать игру. Он «намеренно» переворачивает доску, и именно в силу этого его жест не злой, не дьявольский, хотя «дьявольский» (от греческого diabalein) означает «сеющий рознь, разделяющий». Злым поступком было бы опрокинуть доску, за которой сидят два ему незнакомых игрока. Мотив такого жеста состоял бы в решении прервать неинтересную игру. Это был бы жест без намерения. Мотив его был бы «чист» (в кантовском смысле «незаинтересованого удовольствия»). Потому как этому жесту мешает и мотивирует его на разрушение не наличная игровая ситуация и не правила игры – как было бы в случае деструкции, – а тот факт, что тут разворачивается упорядоченный правилами процесс. Решение не в том, чтобы «нарушить эти правила», и не в том, что «эти правила неправильные», но в том, что «эта игра мешает, потому что она идет по правилам». А значит: не «возведенная, но мешающая» и не «неправильно возведенная, а потому мешающая», но «возведенная и поэтому мешающая». Вот это было бы «чистым злом». Такое зло редко, потому что оно нечеловеческое, а именно ни на что не нацеленное. Жест с чистым мотивом.
Человек – полностью в мире, но так, что он при этом противостоит миру. В качестве окружающего мир для него – объект. Это позволяет ему жестикулировать: действовать в качестве субъекта. Основная тенденция мира – энтропия. В целом, согласно второму принципу термодинамики, он движется к наиболее вероятному. Он всё больше деформируется, становится всё хаотичнее, потому что форма – это менее вероятное, хрупкое и исключительное состояние. Не исключение подтверждает правило, но само правило – это исключение, которое подтверждает вероятный случай. Эта тенденция к вероятности (при которой случай становится необходимым) есть «объективное время», и с его помощью (например, ориентируясь по распаду радиоактивных элементов) можно «объективно» измерять отрезки времени.
Как внутримирное сущее человек подчиняется тенденции возрастания энтропии (например, он неизбежно умрет). Но как субъект, как этический агент он этой тенденции противостоит. Он отрицает ее, устанавливая правила и упорядочивая вещи за счет того, что он «возводит» и «производит». Произведенный мир («культура») маловероятен. Именно эта маловероятность и называется «человеческим духом». Произведенное освобождает, потому что оно отодвигает от человека к горизонту случайным образом необходимое, и ни случай, ни необходимость не допускают решений. Но произведенное в то же время мешает, потому что простор для принятия решений ограничен введенными правилом параметрами. Поскольку произведенное мешает, найдется и разрушитель. И поскольку произведенное маловероятно, а потому могло бы быть произведено иначе, потому есть и деструкторы. Это по-человечески: свобода как намерение.
Решение «возведено и поэтому мешает», однако, нечеловеческое. Принимая его, человеческий дух объединяется со злым духом мира и выдает заговор человеческого духа против духа зла. Он делает это из чистых мотивов, потому что при этом не может преследовать никаких целей. Вне произведенного – в вероятном, в случайным образом необходимом – «стремиться» не к чему. Это по-дьявольски: чистое зло.
Рассмотрение разрушительного жеста позволяет поставить вопрос о зле. Оно позволяет избежать ловушки, расставленной утверждающими, будто разрушение и деструкция злы. Подобным морализаторством можно спокойно пренебречь. Потому что решение этих моралистов звучит как «произведено, значит благо». Они защищают не дух, а дух, окоченевший в произведенном, то есть труп духа. В своей основе их решение гласит: «Разрушение и деструкция злы, потому что они мне мешают». Разрушение и деструкция, однако, не злы, покуда они служат средством для достижения какой-нибудь цели. Бесцельное разрушение – это фрустрированный консерватизм, а целенаправленная деструкция – это фрустрированная революция. Если они совпадают, получается фрустрированный труд. В таких жестах можно вычитать фрустрированное, то есть поверхностное, нерадикальное, «неподлинное» так-бытие. Подобные разрушение и деструкция «фальшивы» (неподлинны), но не злы. Они даже «правильны», когда становятся фазами подлинного жеста труда. Поскольку трудиться всегда означает разрушать и подвергать деструкции. Отличить фальшивые разрушение и деструкцию от подлинных, революционных жестов – задача непростая, но важная: например, руины – от недостроенного дома или же скептика – от ученого, занятого опровержением тезиса.
Но рассмотрение жеста разрушения позволяет избежать и ловушки тривиализации зла, которую расставляют те, кто всё релятивизирует. И этими имморалистами тоже можно спокойно пренебречь, поскольку они сами пренебрегают достоинством человека, когда игнорируют злое в нем. Бывают – хотя и редко – жесты чистого разрушения и деструкции безо всякой цели, предательство духа (образа, свободы) из чистых мотивов. В этих жестах можно вычитать вот-бытие как присутствие зла в мире, как подлинное, радикальное зло. «Дьявол» существует.
Когда разрушение и деструкция осуществляются с целью, когда они «прагматичны», их мотивы «нечисты», а потому они не представляют собой «чистого зла». А то, что не является злом в чистом виде, то и вовсе не зло, а фрустрированный поиск свободы. Когда же они не преследуют никаких целей, когда они вершатся из «чистых мотивов», тогда они злы, но так бывает редко, потому что это – нечто нечеловеческое (как и, к сожалению, «чистое доброе»). И тогда они представляют угрозу.