Симметрия наших рук такова, что потребовалось бы повернуть левую руку в четвертом измерении, дабы она могла совпасть с правой. Поскольку такое измерение рукам в действительности не доступно, они навечно обречены быть зеркальным отражением друг друга. Разумеется, мы можем представить себе, что благодаря какому-нибудь сложному манипулированию перчатками или какой-нибудь кинематографической уловке такого соответствия удастся достичь. Но если мы попытаемся это проделать, нас охватит головокружение сродни философскому. Потому что противопоставление рук – одно из условий человеческого бытия, и, если мы представляем себе их конгруэнтность, мы тем самым представляем себе, что переступили через основоустройство человека. Тем не менее до известной степени мы можем через него переступить: мы можем совершить жест, посредством которого обе руки будут приведены в соответствие. Разумеется, это будет не тот «пустой» жест, когда мы прикладываем одну ладонь к другой. Этот жест как раз подтвердит противоположность обеих рук. Но мы можем попытаться достичь конгруэнтности рук в каком-нибудь препятствии, в какой-нибудь проблеме или предмете. Таким «полным» жестом окажется делание (Machen). Этим жестом на предмет давят с двух сторон, дабы обе руки могли встретиться. Под давлением предмет меняет форму, и эта новая форма, эта запечатленная в предметном мире «информация», – один из способов переступить через основоустройство человека. Потому что это один из методов сделать так, чтобы обе руки совпали в предмете.

Слова, которые мы используем, чтобы описать это движение наших рук – «брать», «хватать», «схватывать», «манипулировать», «производить», «изготавливать» – превратились в абстрактные понятия, и мы часто забываем, что значение этих понятий было отвлечено от конкретных движений наших рук. Это позволяет осознать, насколько процесс нашего мышления формируется нашими руками посредством жеста делания и того давления, которое они оказывают на предмет в попытке соединиться друг с другом. Если мы представим себе существо, как и мы, наделенное мышлением, однако не имеющее рук, мы представим совершенно иное мышление, чем наше. Предположим, что мозг осьминога был бы похож на наш. Тем не менее он никогда не сможет ни постигать, то есть схватывать, ни давать определения, ни делать расчеты, поскольку всё это – аспекты движения наших рук (только если он не станет жестикулировать щупальцами, будто руками). Чтобы понимать, как мы мыслим, необходимо взглянуть на наши руки: на пальцы и на то, как большой палец противопоставлен остальным; на то, как покоятся кончики пальцев; на то, как рука раскрывается ладонью, а закрывается – кулаком; на то, как руки противопоставлены друг другу.

Чтобы описать наше положение в мире, недостаточно сказать, что мир – на «расстоянии вытянутой руки». У нас две руки. Мы обнимаем мир с двух противоположных сторон, и поэтому мир становится доступен восприятию, постижению, пониманию и действию. Мы охватываем его не с восьми сторон, как осьминог. Благодаря симметрии наших противопоставленных друг другу рук мир для нас «диалектичен». Мы можем вообразить, что мир антропоморфен. Но эта фантазия не «практична» («удобна для рук»), потому как мы не можем ее «ухватить», «схватить», «сделать с нею что-нибудь». Для нас мир обладает двумя сторонами: хорошей и плохой, прекрасной и отвратительной, ясной и темной, правой и левой. И если мы схватываем целостность, мы схватываем ее как конгруэнтность двух противоположных сторон. Так понимаемая целостность есть цель жеста делания.

Жест делания навязан структурой наших рук, состоящей в том, что они стремятся к целостности («совершенству»), однако он обречен никогда не достигать этой целостности. Потому что симметрия наших рук исключает их конгруэнтность в трехмерном пространстве предметного мира. Мы можем спроецировать четвертое измерение «по ту сторону» мира, чтобы получить модель для жеста завершенного делания: «Бог как творец». Созидатель, чьи руки достигают полной конгруэнтности в «трансценденции» сотворенного им мира. Шаровидное существо у Платона непостижимо. И всё же не нужно проводить специального теологического исследования, чтобы согласиться с тем, что сама эта модель – продукт отдельно взятого жеста человеческого делания. И таковы любые образцы – они продукты пары наших рук. Поэтому невозможно приблизиться к жесту делания при помощи моделей, не угодив при этом в порочный круг. Этот жест нужно рассматривать без моделей. Это значит, что нужно предпринять феноменологическое усилие. И это не просто, потому что мы и есть жест делания. Это значит предпринять усилие с целью понаблюдать за самими собой как делающими, как homines fabri. Мы должны стать обитателями Марса.

Наблюдая за нашими руками, житель Марса, пожалуй, испытал бы сильное отвращение, как и мы, когда наблюдаем за движениями паука. Наши руки практически никогда не находятся в покое – они напоминают пауков с пятью лапками, которые беспрерывно ощупывают мир и его содержимое, без конца шевелятся, копошатся и трогают. Неприятно будет обитателю Марса встретить на Земле и те сущности, что подобны нашим рукам: органы восприятия, атакующее и оборонительное вооружение, средства коммуникации. Но ему не встретится ничего столь же голодного, постоянно находящегося начеку и готового к прыжку, как наши руки. Этот вызывающий отвращение способ быть в мире принадлежит исключительно человеку.

С точки зрения порядка, гармонии и совершенства, то есть с нечеловеческой точки зрения, руки чудовищны, поскольку их неутолимая жажда, их активное любопытство угрожает любому порядку. И действительно, внутри порядка вещей руки действуют как агенты провокации и подрывной деятельности, они внедрились в природу и разлагают ее, и, как противоестественные, они отвратительны, с ними что-то неладно. И совершенно ясно, что руки – это один из способов, которым мы, люди, существуем в мире. Мы, люди, неизбежно должны вызывать отвращение у других животных (за исключением разве что собак).

Наши руки движутся почти безостановочно. Если бы нам удалось запечатлеть – скажем, на видеопленку – линии, которые крест-накрест прочерчивают наши руки, у нас была бы картина нашего бытия-в-мире. В действительности у нас есть такое видео – мир культуры. Это мир, в котором тысячелетиями фиксировались траектории наших рук, пускай они и видоизменились под действием сопротивления, которое предметный мир оказывает движениям наших рук. И, разумеется, мы со своей точки зрения считаем его символом красоты.

Сложность жеста делания такова, что любые его описания смешны. Но из дидактических соображений можно разложить жест на простые фазы. В этом упрощении жест делания предстает примерно таким: обе руки тянутся к предметному миру. Они хватают предмет. Они выдергивают его из его окружения. Они надавливают на предмет с двух сторон. Они изменяют его форму. Упрощение в том, что внимание сконцентрировано на руках. Ведь очевидно, что в жесте делания принимает участие всё тело целиком (а на ином онтологическом уровне и «дух» – на случай если нельзя обойтись без того, чтобы вводить его в игру), и всё же упрощающее внимание подсвечивает только руки, а всё остальное оставляет на размытой и затемненной периферии зрительного поля.

Поэтому в первую очередь руки тянутся к миру, они расставлены, пальцы растопырены, ладони повернуты друг к другу. Нам знаком этот жест. Это жест приветствия, принятия, открытости будущему. Можно было бы назвать его «жестом восприятия». Но не дадим обмануть себя его кажущимся дружелюбием и покорностью: восприятие – это не непорочное зачатие. Это насильственный, активный жест. Он причиняет миру насилие, потому что разделяет мир на ту его часть, которая находится между ладонями (и которую он принимает), и ту, что оказывается по другую сторону (и которую он отвергает). Он действует на будущее, поскольку открывает канал, по которому одни события потекут свободно, а другие будут исключены. Это жест разделения, в кантианском смысле «категориальный» жест. Он улавливает предметный мир категориями, которые были открыты в жесте восприятия.

Когда руки определили себе поле действия, они начинают двигаться навстречу друг другу, пока что-нибудь не остановит их движения. Разумеется, их может остановить много что, ведь предметный мир «наполнен». Даже если это будет воздух, сквозь который скользят руки. И всё же, когда нечто не оказывает рукам достаточного сопротивления, когда рукам удается без всякого усилия двигаться сквозь это нечто, рассеивая его, руки не относятся к нему всерьез. Для них это не предмет. Потому что дело в империалистическом, властном жесте, который презирает мир и овладевает им, если тот не сопротивляется. Такой мир состоит из мошек, которых руки отгоняют при движении навстречу друг другу.

Бывает, что в ходе сближения руки совсем не наталкиваются на препятствия; они воспринимают «ничто». Такой жест будет «пустым». Но бывает и так, что руки наталкиваются на нечто такое, что мешает им продолжить свое движение. Тогда открываются две возможности. Руки могут либо отдернуться, либо продолжить настойчиво двигаться навстречу друг другу. В первом случае мы имеем дело с жестом испуга, бегства, избегания или жестом неприятия, отвращения, и такие жесты не составляют темы настоящего рассмотрения. Нас интересует, как ведут себя руки в альтернативном случае. Они начинают ощупывать предмет кончиками пальцев, они двигаются вдоль его контуров, взвешивают его на ладони (оценивают его), перекладывают его из одной руки в другую (раздумывают над ним). Это «жест постижения», или «схватывания». При этом речь не идет (несмотря на утверждения нашей научной традиции) о «чистом» жесте «объективного» наблюдения. Верно, что руки не заинтересованы в самом предмете, который они схватывают; они «играют с ним», и в этом состоит специфически человеческое поведение. Тем не менее один интерес у них есть: они хотят встретиться. Они не заинтересованы в предмете «самом по себе», разумеется: предмет интересует их как «проблема», как препятствие. Жест схватывания не является «чистым», он не созерцателен. Он «практичен», у него есть намерение, как и у всякого другого жеста. Чистого схватывания не существует; «чистая» наука – это миф.

Жест схватывания практичен. Ему не нужно схватывать в предмете всё. Такая цель была бы абсурдна. Руки никогда не смогут схватить предмет со всех сторон, потому что всякий предмет с практической точки зрения обладает бесчисленным количеством сторон. Поэтому предмет «конкретен»; практическая неисчислимость сторон делает его единственным в своем роде и несравнимым с другими. Но руки не зависят от абсурда тотального познания предмета – чтобы встретиться, им достаточно ухватиться за те стороны, которые для этой встречи считаются: стороны, с которых представляется возможным проникнуть в предмет. Соответственно, именно на этих сторонах концентрируются руки. Это «жест понимания» (cum-praetendere). В действительности это жест, который сравнивает данный предмет с теми, которые уже были схвачены прежде. Конечно, предмет в своей конкретности несравним с другими. Но по некоторым из своих сторон он может быть обобщен. Традиция говорит о классификации, индукции, о поэтапном обобщении. Эти понятия создают впечатление, будто речь идет о логической, математической, формальной и абстрактной деятельности. Когда забывают, что значение этих понятий – результат абстрагирования, которое совершается в жесте достигаемого при помощи рук понимания, тогда понимание и вправду превращается в некое движение «духа». Но когда мы возвращаемся к движущимся вокруг предмета рукам, когда мы даем им слово, мы можем видеть, насколько здесь и в самом деле речь идет о конкретном движении. «Понимание» снова становится «совместным схватыванием», или «со-держанием», и даже обобщающим схватыванием различных предметов с целью вникнуть в них.

Предмет понят практически, когда руки начинают в него проникать. Разумеется, есть и непонятные предметы. Существуют предметы, которые показывают рукам, желающим в них проникнуть, что на практике они непроницаемы. Такие предметы не подходят для жеста делания. Когда такое случается, руки совершают совсем иные жесты – те, которые не являются темой настоящего эссе. Однако всегда нужно помнить, что существует непостижимое, неухватываемое, и его наши руки схватить не могут. У жеста делания есть граница: непонятное.

И всё же огромное число окружающих нас предметов понятны, и благодаря своим движениям руки постоянно расширяют эту область мира. Они играют с еще не понятыми предметами, дабы их понять. Они пытливы и падки до всего диковинного, короче говоря, они любопытны. Разумеется, в нашей традиции есть весьма благородные размышления на эту тему: любопытство наших рук – это настроение, в котором наши руки всё больше и больше овладевают миром. И всё-таки, когда мы концентрируем свое внимание на конкретных движениях наших рук, объяснение их пытливости кажется не столь возвышенным. Руки стремятся сомкнуться, ведь такова их симметрия. Но им это не удается, поскольку на пути у них встает предмет. Поэтому в силу самого своего устройства они вынуждены постепенно продвигаться к пониманию, к завоеванию мира. Любопытство наших рук – одно из навязанных нам условий.

Теперь следует описать, как движутся руки после того, как они поняли предмет. Но в этом пункте у нас на пути возникает одно препятствие. Ведь мы не забываем, что мы описываем именно движение наших собственных рук. И в этом пункте у нас возникает чувство, что на жест влияет и его преображает некий «внутренний» – неизвестно откуда действующий – мотив. Интеллектуальная честность требует признать это препятствие, вынуждающее нас перевести внимание с рук на «внутреннее». Мы можем надеяться, что после этого отступления мы очень скоро вернемся к рукам.

Возникшее чувство состоит в следующем: после того как руки поняли предмет, они как будто знают, каким предмет должен быть. Теперь перед нами весьма малоудовлетворительное предложение. В нем сомнительно каждое слово. Что это за таинственная сущность, которая «знает»? Что такое «знать», если не «понимать»? И что это за различие между «бытием» и «должным», между действительностью и ценностью? Разумеется, на эту тему в нашей традиции велись широкие и нескончаемые (и притом малоудовлетворительные) дискуссии. Но разве мы не отбросили все подобные дискуссии разом, заключив их в скобки? Всё это верно, но власть наших рук над нашими мыслями столь сильна, что, будь мы честны, избежать этой бесплодной диалектики «субъекта и объекта», «действительности и ценности», «материи и формы» не сможем. Старое круговое рассуждение «двух рук» замыкается, и честного способа выскользнуть из него нет.

Сформулируем это неопределенное чувство с помощью «ручных» понятий: понятый предмет понят, оказавшись между обеими руками. Левая рука поняла, что есть предмет, то есть сравнила этот предмет с другими предметами. А правая рука поняла, чем предмет должен быть, то есть она сравнила его с некой формой. Разумеется, в предыдущем предложении понятия «левая рука» и «правая рука» употреблены метафорически и речь не идет об описании или наблюдении. И всё же между левой и правой рукой есть наблюдаемая разница. Будем надеяться, что метафорическая фигура речи в определенном отношении отразит это наблюдаемое различие. Будем метафорически называть левую руку «практикой», а правую – «теорией», и скажем, что движение, в котором обе руки устремлены навстречу друг другу, – это попытка превратить теорию в практику, а практику подкрепить теорией; что это движение, за счет которого предмет видоизменяется, чтобы стать таким, каким ему следует быть. Руки встретятся друг с другом, когда предмет станет наконец таким, каким ему следует быть, «должное» станет объективным и предметным, предмет – ценным, а ценность – предметом. Это и есть «четвертое измерение», в котором руки должны повернуться, если хотят достичь соответствия, – измерение ценности. Желанная целостность обретается в сфере ценностей.

Поняв предмет, руки начинают чеканку, придавая ему ценность и форму. Левая рука пытается втиснуть предмет в форму, а правая пытается оттиснуть форму на предмете. В этом заключается «жест оценки». Руки каким-то образом пришли к согласию о надлежащей форме предмета. Они поняли, что предмет «кожа» годится для формы «ботинок», а форма «ботинок» – для предмета «кожа». Оценивание – это жест взвешивания, при котором руки выступают весами, взвешивающими бытие и долженствование.

Разумеется, жест может совершаться и в противоположном направлении. Руки могут выбрать предмет, который будет соответствовать форме. Традиция гласит, что речь при этом идет о разных жестах. Когда некоторая форма выбирается в зависимости от предмета, тогда говорят, что налицо технический жест, возникающий вследствие «безоценочного» научного исследования. А когда, напротив, предмет выбирается в зависимости от формы, тогда нам сообщают, что мы имеем дело с художественным жестом или дизайном. Однако традиция преувеличивает разницу между техникой и искусством, между жестом изготовления ботинок и жестом дизайна форм ботинок. Выбор формы исходя из предмета и выбор предмета исходя из формы предполагают друг друга, потому что тут речь идет как раз о диалектическом отношении теории к практике, и не столь существенно, ставится ли первоначальный акцент на форме или на предмете. Жест делания столь быстро переходит от предмета к форме и от формы к предмету, что первоначальное различение между технической и художественной оценкой становится совсем неинтересным. Традиция отделяет искусство от техники, что не оправдывается наблюдением. Впрочем, если кто-то мыслит формально, например применяя графопостроитель, тогда форма превалирует над практикой, а положение первой половины нашего столетия form follows function оборачивается, словно перчатка, и теперь звучит как function follows form.

Когда предмет оценен, обе руки начинают его «информировать», менять его форму. Они прикладывают к нему силу, они не позволяют ему быть таким, каков он есть. Они отрицают предмет. Они утверждают себя относительно предмета. Совершаемое руками отрицание предмета и утверждение самих себя представляет собой «жест производства». Он вырывает предмет из его окружения. «Производить» означает выводить предмет из одного контекста в другой, изменять его онтически. Это значит вынимать его из отрицаемого контекста (мир, который не таков, каким ему следует быть) и ставить в контекст утверждаемый (мир, который таков, каким ему и следует быть). Жест производства – это жест, который отрицает предметный мир, поскольку он утверждает, что предметный мир – неправильный, плохой и уродливый. Мир не дает рукам встретиться. Поэтому наши руки – чудовища: своим жестом производства они говорят, что мир, в котором они оказались, – неправилен, плох и уродлив, если с ним ничего не делать. Именно такая монструозность и составляет наш человеческий способ быть в мире.

На всех фазах жеста делания, предшествующих жесту производства, предмет попросту наличествовал – пассивный, немой, глухой, тупой, «подручный». Его пассивность и тупость – это как раз и есть способ, которым наличествует предметный мир: в этом состоит его бытие как предмета. Но внезапно, под давлением производства, предмет начинает реагировать. Он сопротивляется превращению его в продукт, он противостоит причиняемому насилию. Он становится коварным. «Сырой» материал. Руки им гнушаются. Как следствие, предмет становится презренным. Сырой предмет ранит руки, чинящие над ним насилие, а из-за этих ран меняется и жест производства. Руки ощущают сопротивление сырого материала и реагируют на него ранами. В этом состоит «жест исследования». Посредством этого жеста материал допрашивают, даже проникают в него, и руки открывают в материале его сопротивление навязываемой ценности.

Наблюдение за жестом делания показывает разницу между пониманием и исследованием. Мы понимаем мир, когда сравниваем предметы, но мы исследуем мир, когда проникаем в него, чтобы сравнить предметы с нашими ценностями. Исследовать предметы означает провоцировать их на то, чтобы они оказали сопротивление давлению рук, вынуждать их раскрыть свои внутренние структуры. Исследование мира – это поздняя стадия жеста делания. Сначала нужно понять, чтобы потом суметь исследовать. Руки располагаются на поверхности предмета, когда они его понимают, и внутри него, когда они его исследуют. Исследование поэтому проникает глубже, но и менее объективно, чем понимание. Когда исследуют, находятся внутри, оказываются втянуты в исследуемый предмет.

Верно, что в ходе исследования проникают только в те предметы, с которыми имеют дело. Но из этого не следует, что исследующее схватывание – только функция практики. Напротив, исследовать – значит пытаться сделать так, чтобы внутри предмета теория стала конгруэнтна практике. Жест исследования не столь свободен, как жест понимания. Он является жестом, которому сопротивление предмета постоянно наносит раны, то есть это жест, постоянно отклоняющийся от выбранного направления. Вследствие этого исследование менее объективно, чем понимание, и всё-таки оказывается, что в жесте исследования предмет говорит многое. Чтобы исследовать, человек должен что-то делать, а это предполагает теорию и практику. Механическое, лишенное теории обращение с предметами не позволяет нам схватывать их, равно как не можем исследовать мы их и с помощью «чистой» теории, не применяемой для дела. Ни рабочий на фабрике, лишенный теоретической руки вследствие разделения труда, ни «чистый» теоретик с ампутированной практической рукой исследовать предмет не будут. Следовательно, это «отчуждение».

Сопротивление, которое сырой материал оказывает давлению производства, различается по виду и по степени в зависимости от предмета. Такие предметы, как стекло, разбиваются под давлением, а другие – такие как вата – абсорбируют, поглощают его, третьи – как вода – проскальзывают между пальцами, четвертые – например, мрамор – обнаруживают скрытые недостатки. Всякий предмет по-своему коварен, мешая стараниям рук, которые хотят навязать ему ценность. Каждый предмет требует особой стратегии и метода. Существуют предметы, с которыми нужно обращаться грубо, другие требуют нежности, третьи же нужно перехитрить. По мере исследования своего предмета руки открывают стратегию придания ему формы. В той мере, в которой предмет ранит руки, он выдает свои слабости, свои тайны. И когда руки исследуют эти тайны, когда они схватывают, как следует изменять предмет, их жест видоизменяется снова. Теперь это «жест изготовления». Теперь руки способны навязать предмету ценность, они могут проникнуть его насквозь, до самой сердцевины, чтобы встретиться друг с другом и совпасть.

В этом пункте нашего описания жеста делания возникает новая трудность: проблема специализации, разделения труда. Всякий предмет требует особой стратегии, а значит, жест изготовления будет меняться от предмета к предмету, и всё это усугубляется тем, что различные жесты изготовления кажутся несравнимыми между собой. Однако достаточно понаблюдать за одним-единственным типом такого жеста, чтобы увидеть структуру всех жестов изготовления. Тысячи ветвей древа специализации присутствуют в каждом жесте изготовления как структура. Чтобы увидеть дерево, необязательно следовать за руками, по мере того как они в своем стремлении к «целостности» скользят по его бесчисленным ветвям. В рамках негативного определения оно присутствует в каждом отдельном жесте, стоит только присмотреться. Потому что изготовить предмет означает не изготовить все остальные. В этом состоит жест «решения».

Исследовав свой предмет и раскрыв его тайну, руки могут также постичь и свою собственную тайну: присущую им сноровку и ловкость в обращении с предметом. Нам известны выражения «это для меня» и «это не для меня». В основе это означает, что предмет исследован и схвачен. Когда руки постигли, что предмет не для них, они бросают его в жесте разочарования и даже отчаяния, а другие руки на другой ветви дерева его хватают. Но когда руки постигли, что предмет им подходит, они радуются и начинают над ним работать. Всякий жест изготовления поэтому является доказательством того, что руки нашли свой определенный предмет после того, как исключили все остальные. В исключении негативно присутствует всё дерево целиком.

Жест изготовления основан на том, что он внял некоему «голосу», последовал «призванию». Еще одно благородное понятие. Наблюдение за жестом изготовления дает то преимущество, что оно позволяет демистифицировать это понятие. Призвание – это не воззвание некоего таинственного голоса, который откуда-то доносится до ушей и сподвигает выбрать именно этот предмет, а затем запечатлеть в нем ценность. Не существует никаких особых, привилегированных предметов вроде музыкального звука или полотна художника. Открытие призвания – это результат борьбы рук с хитростью предмета – любого произвольного предмета. Речь попросту идет об открытии того, что любая пара рук отлична от любой другой, и что некоторые руки наловчились изготовлять обувь, а другие – стихи, и что башмачник – столь же благородная профессия, что и поэт. Любая пара рук обладает собственным способом двигаться в мире, и ни один из этих способов не превосходит другие. Точно так же наблюдение за жестом изготовления – когда призвание демистифицировано – открывает его решающее экзистенциальное значение. Можно конкретно наблюдать, насколько потерянно руки снуют по миру, когда не находят «своего» предмета. Когда руки не находят предмета, которому можно придать форму, в котором можно запечатлеть ценность, мир для рук в буквальном смысле не представляет ценности. Они не могут встретиться друг с другом, их движение абсурдно. Разумеется, они могут постигать, понимать, оценивать, производить и исследовать, но они постигают, понимают, оценивают и исследуют именно то, что мир – не для них. И всё же в тот момент, когда руки находят свой предмет, их движение наполняется смыслом. Оно превращается в жест изготовления. С этого момента руки используют для претворения ценности в действительность. Они нашли свое призвание.

Поэтому вполне возможно описать структуру любого жеста изготовления, наблюдая за одним-единственным. Предмет схватывается как принадлежащий рукам сырой материал, практическая рука крепко удерживает его, в то время как теоретическая рука, держащая ценность, надавливает на предмет, чтобы придать ему форму. Так руки давят навстречу друг другу, чтобы совпасть в осуществленной ценности. Разумеется, в ходе этого процесса предмет меняется, но меняются также ценность, форма и идея. Перед лицом упрямой, коварной защиты несформированного предмета теоретическая рука вынуждена подправлять форму, которую она пытается запечатлеть в моделируемом предмете. Это постоянное переформулирование формы под встречным давлением предмета представляет собой «жест творчества». Таким способом руки отпечатывают на предметном мире новые формы.

Наблюдение показывает, что новые формы всегда вырабатываются под давлением, которое оказывает сопротивляющийся предмет. Они создаются не благодаря глубокому вдохновению, как думала романтическая традиция, они не появляются во всеоружии, как Афина из головы Зевса. Все они возникают в опыте столкновения уже сложившихся форм с сопротивлением того или иного материала. «Иметь оригинальные идеи» не означает быть творческим. Сотворение – это разработка идей в жесте делания. Не творят руки и тогда, когда насильственно запечатлевают уже готовые идеи или стереотипы в произвольном материале, как бывает в случае с промышленным производством. Руки лишь тогда действуют творчески, когда в ходе борьбы с едва схваченным сырым материалом им приходится вырабатывать новые идеи, то есть прототипы.

Промышленное производство, которое отличает нашу эпоху и представляет собой насильственное овладение подлежащим информированию посредством стереотипов, ad hoc заготовленным материалом, не является по этой причине творческим изготовлением. Но изготовленные в лаборатории прототипы в действительности не менее далеки от творческих, потому что они представляют собой виртуальные стереотипы. Индустриальное общество приводит к кризису творческой деятельности.

Причиной тому, вероятно, один глубоко укоренившийся предрассудок западной культуры – платоновский предрассудок. Платон смотрел на жест делания так: руки совершают свои движения в двух разных местах. В одном из них (topos ouranikos) существуют вечные и неизменные идеи. В другом (physis) существуют изменчивые предметы. В жесте делания первая рука берет неизменную идею, а вторая – изменчивый предмет, и обе руки сближаются. В результате предмет и идея меняют свою форму. Но поскольку «настоящая» идея измениться не может, идея, происходящая от жеста делания, – лишь «фальшивая» идея. Она всего лишь мнение (doxa). Поэтому Платон, как и подобает крупному землевладельцу, отверг грязный и вульгарный жест художественного ремесла (techne). Он видел в нем предательство по отношению к истинным идеям. И этот предрассудок относительно жеста делания, который в основе своей есть предрассудок против творческого созидания, сопровождает нас и по сей день.

Наблюдая за конкретным жестом сотворения, мы можем заметить, насколько заблуждается Платон в культивируемом отказе пачкать руки. Мы можем наблюдать, что идеи не хранятся на небе, чтобы их разглядывала философия, но что в ходе борьбы теории с сырым, сопротивляющимся миром постоянно возникают новые идеи. Это наблюдение очевидно, и всё-таки предрассудок платонизма стоек. Например, может показаться, что марксистский анализ труда его преодолел, но в действительности и его преследует платоновский призрак созерцаемого неба, на этот раз в форме «материалистической диалектики». Быть может, преодолеть этот предрассудок и окончательно освободить творчество не удастся никогда, потому что эта «диалектическая идеология» навязана симметрией наших рук.

Посредством жеста сотворения руки отыскивают новые формы и запечатлевают их в предметах. Это борьба. Может случиться так, что в этой борьбе рукам – рукам человеческим, а значит, слабым, уязвимым и легко ранимым – будет грозить уничтожение. Разумеется, если такое случится, руки могут отступить или сдаться. В этом состоит жест испуга, и, к сожалению, он нам хорошо известен – крушение творческой деятельности и начинаний из-за грубой глупости мира. Тем не менее у рук, которым грозит опасность, есть альтернатива. Они могут временно отстраниться от непокорного предмета и поискать вокруг что-нибудь такое, что могло бы их усилить, а затем вновь предпринять натиск на предмет. Эта альтернатива – разведать местность вокруг предмета с целью вернуться к нему – есть «жест создания орудия». Это жест делает нечто побочное, чтобы вернуться к первоначальному предмету. Неоднозначный и опасный жест.

В определенном смысле вся проблематика жеста делания целиком скрыта в этой фазе его протекания. Руки отказываются от изначального, «собственного» предмета. Они движутся в окрестности, в предметном мире, чтобы отыскать себе предмет иного рода: предмет, который в некотором отношении будет «похож на руку», но не так уязвим, как она. К примеру, это может быть камень (похожий на кулак) или ветка (похожая на палец). Разумеется, камень и ветка далеко не так сложны, как кулак или палец, но они вполне пригодны для раскалывания и прокалывания. Руки выдергивают эти предметы из их объективного контекста, а затем применяют их против этого контекста. Так применяемые предметы превращаются в упрощенное и более эффективное продолжение рук. Руки хватают, постигают, исследуют и изготовляют эти предметы как раз с целью в конце концов применить их к первоначальному предмету. Прерванный неуступчивостью первоначального предмета жест делания теперь может возобновиться, потому что орудующие инструментом руки стали менее уязвимы.

Неоднозначность и опасность подобной вылазки в место изготовления орудия объясняются тем, что процесс изготовления инструментов и сам образован серией жестов делания. Он и сам есть движение, посредством которого руки стремятся совпасть в предмете, – движение, посредством которого руки хотят отыскать свое призвание. В этом смысле изготовитель инструментов ничем не отличается от любого другого творца. Он является столь же творческим, как и башмачник с живописцем. Однако в этом утверждении скрыто опасное противоречие. Ведь орудие в силу своего онтологического статуса не относится к предметам, которые необходимо «ин-формировать». Это предмет, служащий для того, чтобы придавать форму другим предметам. Больше того, чтобы произвести орудие, нужно в практически бесконечном регрессе произвести другие орудия. И вдобавок орудия и орудия орудий занимают руки, и занимают настолько, что те забывают о первоначальном предмете. Отлучка в мастерскую может поэтому занять столетие (как в случае Нового времени), а первоначальный предмет исчезнет за горизонтом поля деятельности. Такова сегодняшняя ситуация индустриального общества: его внимание приковано к производству орудий и орудий для орудий, а первоначальный предмет жеста делания пребывает в забвении.

Но чем это опасно? Если производство орудий труда похоже на любое другое делание, если руки находят в этом жесте свое призвание и через него могут совпасть друг с другом, затем вообще различать исходные и производные предметы? Ответ гласит: потому что орудия оснащенных рук непохожи на голые руки. Орудие стимулирует руки, а оснащенные орудиями руки стимулируют орудия. Чтобы понять эту вызванную орудием метаморфозу рук, нужно вернуться к изначальному описанию жеста делания.

Он представляет собой господствующий и империалистический жест, который отрицает предметный мир. Но с этической точки зрения в этом жесте нет ничего неправильного. Он направлен против предметного мира, а мир этот не обладает ценностью. Только благодаря жесту делания этот мир впервые становится «ценным». Именно руки запечатлевают в мире ценности. И голые руки кончиками пальцев, ладонями, всей своей чувствительностью способны ощутить разницу между предметом и человеком. Предмет тверд, инертен, он просто находится тут, в то время как человек отвечает рукам, которые касаются его рук. Руки не могут взять человека, потому что человек отвечает на жест хватания своим собственным, соответствующим жестом. Поэтому руки могут узнать себя в другом, и такой жест рукопожатия – не то же самое, что жест делания. Разумеется, руки могут ошибиться и принять человека за предмет. Они могут превратить другого в вещь, они могут применить к нему силу, чтобы суметь его схватить. Но с принципиальной точки зрения в предметном мире голые руки движутся, совершая жесты делания, а в социальном мире – совершая иные жесты.

И всё-таки снабженные орудиями руки не обладают чувствительностью голых рук. Они не могут отличить предмет от человека. Теперь можно обработать, изготовить всё. Люди стали предметами: их можно понимать, исследовать, изготовлять, их можно даже сделать орудиями, изготавливающими орудия. Для оснащенных орудиями рук, позабывших свой первоначальный предмет, социальный мир перестал существовать. Их жест делания аполитичен и неэтичен. В оснащенных орудиями руках царит особый солипсизм: они в этом мире одни, они больше не способны признать других рук. И это опасно, потому что, когда нет других, делание превращается в абсурдный жест. Опасность жеста изготовления орудий поэтому состоит в том, что первоначальный предмет, а вместе с ним и разница между предметом и человеком, оказываются позабыты.

Когда первоначальный предмет не забыт, оснащенные орудиями руки возвращаются к нему, чтобы сломить его сопротивление. Теперь они могут добраться до самого его ядра и там достичь соответствия. Процесс этот сложен. Орудие вместе с руками проникает внутрь предмета. Под давлением рук и орудия предмет изменяется. Запечатлеваемая на нем форма – ценность – меняется не только из-за неподатливости предмета, но и из-за формы инструмента. В конце концов изготовленный продукт запечатлеет воздействие не столько самих рук, сколько инструмента. Наконец претворенная в действительность форма, словно зеркало, отразит изначально задуманную форму, неподатливость предмета и работу инструмента. Поэтому результат перестанет быть произведением рук. Однако в предмете обнаружится новое, «четвертое» измерение – измерение ценности. В этом измерении руки смогут стать конгруэнтны друг другу. Этот жест, в котором руки возвращаются к первоначальному предмету, чтобы наконец в него проникнуть, есть «жест осуществления».

Взглянем на результат жеста делания – произведение с его двумя наиболее заметными аспектами. Во-первых, предмет стал «ценным». Во-вторых, руки «осуществили» себя, ценность стала объективной. Но есть и третий аспект произведения – провал. Не только потому, что предмет оказался не таким, каким должен был, а первоначально задуманная ценность не реализовалась, но и потому, что две руки, соединившись, совпали не «полностью». Первая причина настроения провала, которым охвачено готовое произведение (причина, которую Платон считал «предательством истинной идеи»), скорее теоретическая: первоначально задуманная форма была лишь идеологией. Но вторая причина имеет экзистенциальный вес. Обе руки в предмете бесконечно сближаются друг с другом, но их окончательное совпадение никогда не случится. Тут пограничная ситуация. Ни в какой момент времени нельзя будет сказать, что произведение закончено. Всегда остается дистанция, какой бы бесконечно малой она ни была, и она разделяет обе руки в предмете. Интеграция рук в предмете, то есть «целостность», всегда ускользает. С точки зрения представления об «окончательной готовности» предмет всегда будет оставаться не доделан. Жест делания – это бесконечный жест.

И всё же он подходит к концу. Он оканчивается, когда руки отстраняются от предмета, ладони широко распахиваются, и предмет начинает свободно скользить в контексте культуры. Этот жест нам известен. Это жест принесения в жертву, отречения и дара: «жест приношения». Жест этот руки совершают не тогда, когда они довольны произведением, но когда они знают, что продолжение жеста делания не имеет для произведения никакого значения. Руки выставляют произведение, когда они больше не могут сделать его еще более завершенным.

Но это не всё. Разумеется, это последняя фаза жеста делания, однако она совсем непохожа на другие фазы. Жест делания – это жест ненависти. Он отделяет, исключает, подвергает насилию, видоизменяет. Жест приношения, напротив, – это жест любви. Он одаривает, отдает, предоставляет себя, сдается. Преподнося свое произведение, руки предлагают себя рукам другого. Они опубликовывают свое произведение, делают его публичным. Жест приношения – это политический жест. Это жест открытия. Жест делания оканчивается раскрытием рук навстречу другому. С точки зрения его окончания жест делания таким образом представляет собой адресованный другому жест любви. Целостность, которую руки ищут, но никогда не находят в предмете, – это жест разочарованной любви. Это специфически человеческий жест. Он стремится преодолеть основоустройство человека, проходит через отречение, а заканчивает любовью.