Наши жесты вот-вот изменятся. Мы находимся в кризисе. Нижеследующее эссе, составляющее последнюю главу нашего феноменологического наброска о жестах, выдвигает тезис, согласно которому наш кризис в своей основе – это кризис науки: кризис нашего «жеста поиска». На первый взгляд, этот тезис неочевиден. Напротив, он выглядит так, что жесты исследователя, лаборанта, библиотекаря и преподавателя более или менее не изменились за столетие, в то время как другие жесты – например, танец, манера сидеть или есть – обрели новую структуру. Предложенный нами тезис гласит, что все наши жесты (наши действия и наши мысли) структурированы научным исследованием и что наши жесты потому меняются и становятся другими, что начинается меняться жест поиска.

Ясно, что ведомая наукой техника (то есть исследовательские результаты, удачные открытия) глубоко влияет на наш образ жизни и жесты. Техническое манипулирование окружающими нас предметами (которое осуществляется уже двести лет), как и техническое манипулирование людьми и обществом (которое только начинается), – это очевидные причины кардинального изменения жестов по сравнению с тем, как они были устроены в доиндустриальную эпоху. Однако в то же время жесты техники в основе своей выступают образцом не для всех наших жестов. Они и сами сформированы жестами так называемого чистого исследования. Жест поиска, при котором мы заранее не знаем, что ищем, – жест на ощупь, который называется «научным методом», – представляет собой парадигму всех наших жестов. Он приходит на смену доминировавшему в Средние века ритуальному жесту. В эпоху Средневековья всякий жест – в искусстве, политике, экономике и науке – формировался жестом религии. Всякое действие (как и всякое мышление, всякое желание, всякий пассивный опыт) совершалось в религиозной атмосфере, в которую погружена структура ритуального жеста. В настоящее время каждый жест, включая и ритуальный, несет на себе отпечаток научно-исследовательской структуры. В этом и состоит основной тезис данного эссе.

Научное исследование занимает центральную позицию, так сказать, без каких-либо особенных усилий. Между ритуалом и исследованием (между религией и наукой) никогда не было борьбы за монополию на моделирование жестов. Мало-помалу (в ходе XVI и XVII столетий) от ритуальных жестов попросту отказались, и в открывшейся благодаря этому пустоте закрепился жест поиска. На самом деле жест поиска не может быть моделью для других жестов. Он не ищет какую-нибудь потерянную вещь. Ему всё равно что искать. У него нет цели, нет «ценности». Он не может играть роль «авторитета». И всё-таки он таковым стал. Место, занятое научным исследованием в нашем обществе, противоречит самому исследованию.

Жест поиска – это жест революционно настроенного буржуа. Буржуа – это ремесленник: он работает с неодушевленными объектами. Он ищет, что бы такое с ними сделать. Он не занимается животными и растениями – это дело крестьянина. Он не управляет людьми – это дело дворян и священников. «Практическое» познание буржуа ограничивается неодушевленными объектами. Поэтому современное исследование начинается с астрономии и механики – с тех дисциплин, которые ищут понимание того, как движутся неодушевленные предметы. Это очевидно, хотя и удивительно. Потому что движения эти с экзистенциальной точки зрения не слишком интересны. Буржуазная революция, стоящая у истоков научного исследования, – это революция интереса.

Интерес средневекового человека был направлен на жизнь и смерть – на «душу». Августин говорит: Deum atque animam cognoscere cupisco. Nihil – nec plus? Nihil. (Бога и душу я бы хотел познать. И больше ничего? Ничего.) На протяжении тысячи лет это было главным интересом. Революционер-буржуа ведом иначе направленным интересом. Он хочет познать «природу». Какую природу? Не иудеохристианское Творение и не греческий фюсис; не «божественное произведение», в котором открывается «Его» воля, и не тот космический организм, в котором судьба отводит каждой вещи ее место. Поле, в котором ведет исследования революционный буржуа, – это поле неодушевленных движений.

Стало быть, не слишком интересное поле. Что ищут? Можно, разумеется, сказать, что поиск направлен на то, чтобы произвести орудия труда и машины, чтобы подчинить безжизненные предметы нашей воле. Это интересно, потому что позволяет нам меньше трудиться и больше потреблять. Но говорить так означает угодить в анахронизм. Революционер-буржуа не стремился к индустриальной революции. Она оказалась обстоятельством, которое нельзя было предвидеть за двести лет до этого. Его исследование было «чистым» и незаинтересованным. Он повернулся спиной к интересным проблемам, а счастье и страдание, несправедливость и войну, любовь и ненависть отдал на откуп ненаучных дисциплин, таких как религия, политика и искусства.

Отвернуться от проблем, которые интересуют человека, посвятив себя неинтересным предметам, – это «гуманистический» жест. Потому что неинтересные предметы (те, в которых человек не «принимает участия») сохраняют «дистанцию». Они всего лишь объекты, а человек – субъект. Он располагается в «трансцендентном» месте напротив этих наличных объектов. Благодаря этому он может познавать «объективно». По отношению к вещам вроде камня и звезды человек словно Бог. Он не является им по отношению к таким вещам, как соборы, болезни и войны, потому что с этими вещами он спутывается, они его интересуют. «Объективное» познание – цель гуманизма. В таком познании человек встает на место Бога. В этом состоит «гуманистический» жест, а также жест буржуазного исследователя.

Но это еще не весь жест. Движения неодушевленных предметов можно математически смоделировать, а интересные проблемы – тоже можно, но не до такой степени. Математизация – это древний, не буржуазный идеал. В самом начале она была связана с музыкой, чудом и магией. Математизация поначалу была жестом игры на лире и флейте. И всё-таки этот жест изменился. Он превратился в жест считывания. В исламе природа – это написанная Богом книга, и написана она на языке чисел (арабское слово maqtub означает «письмо» и «предначертанное»). Благодаря Богу человек может расшифровать эту книгу. За бессвязными числами природы он отыщет простые алгоритмы. Революционер-буржуа стремится математически смоделировать движения неодушевленных предметов как раз в такой, «исламской» форме. У него жест поиска – это в то же время жест расшифровки, и как раз благодаря этому аспекту его исследование стало «точным».

Резюмируем: революционная буржуазия наложила на наше общество отпечаток своего жеста (обращение с неодушевленными предметами) примерно в XVI столетии. Поэтому он стал жестом так называемого чистого исследования. Таким образом был открыт новый тип «природы», и природа эта позволяет направить поиски на объективное и точное познание. Человек превратился в трансцендентного субъекта этой природы. Жест трансцендентного субъекта – это жест наук о природе, и он служит образцом для всех наших жестов. Но этот жест вот-вот изменится. «Кризис».

При этом удивляет только, что кризис наступил столь поздно. Потому что буржуазная природа расширяется и становится всё интереснее. В современную эпоху примерно в следующем порядке она присоединила к себе сначала живое существо, затем человеческий дух и, наконец, общество (биология, психология и социология) – словом, интересные вещи. И стало до боли ясно, что подобная экспансия «природы» вновь поставила под вопрос «чистоту» исследования. Познание, к которому стремятся биология, психология, социология и экономика (вместе с так называемыми науками о духе), выходит не таким уж «объективным» и не таким уж «точным. «Чистый» дух поиска оказывается не столь уж и пригодным для подобных вещей. Это стало до боли понятно уже по крайней мере двести лет назад. Но тогда кризис не разразился. Потому что тем временем наступила промышленная революция. Революция эта показала, насколько уместен «чистый» жест поиска, когда речь идет о неодушевленных предметах. Но промышленная революция уже усвоена, а кризис «чистого» исследования только начинается. Из-за того, что он наступил поздно, он грозит стать тем опаснее.

Теперь понятно, что объективность и точность – это «идеалы» (для буржуазной идеологии); что таких вещей, как «чистый дух» и «чистое познание», не существует; что научное исследование не может быть тем, чем оно должно быть по воле буржуазии, то есть жестом трансцендентного духа; и что оно не может закончиться техническим манипулированием объективной природой извне, в чем и состоит идеал буржуазии. В настоящее время мы видим, на какой способ быть обречена наука: она есть человеческий жест, который погружен в мир и заинтересован в том, чтобы изменить его сообразно тому, что необходимо для человека, сообразно тому, чего он желает и о чем грезит. Кризис жеста поиска в том и состоит, что мы не можем этого не замечать.

Жест поиска объективного и точного познания вот-вот станет невозможным. С другой стороны, мы можем наблюдать зарождение жеста поиска нового типа.

Объективного познания хотят достичь посредством жеста приведения в соответствие познающего субъекта – познаваемому объекту. Предполагается при этом, что субъект и объект – это отличные друг от друга единства, которые сошлись друг с другом в жесте познания. Научное исследование не «беспредпосылочно»: упомянутая дистинкция составляет его предпосылку – предпосылку, проблемный характер которой признают по меньшей мере со времен Декарта, это нам уже ясно. Неясно, как возникает соответствие «ума и вещи», «мыслящей и протяженной вещи», и Декарт стал говорить о содействии со стороны Бога (concursus Dei). Но признание этого основополагающего затруднения не помешало исследователю веками стремиться к идеалу объективности. В настоящее время это затруднение стало непреодолимым.

Жест поиска в настоящее время всё очевиднее показывает, что субъект и объект постоянно проникают друг в друга. Субъект – всегда субъект какого-то объекта, а объект – всегда объект какого-то субъекта; нет ни субъекта без объекта, ни объекта без субъекта. Познание – это не встреча субъекта с объектом. Оно есть конкретное отношение, из которого лишь абстрактным образом можно абстрагировать, извлечь некий субъективный и некий объективный полюса. Субъект и объект – это абстрактные экстраполяции некоторого конкретного отношения. «Трансцендентный дух» и «объективно данный мир» – это идеологические понятия, которые были экстраполированы из конкретной действительности – той действительности, которая есть мы сами и в которой мы есть.

Это показывает сам жест поиска. В физике он показывает, насколько жест поиска порождает, определяет и меняет искомый объект. В психологии он показывает, насколько искомый объект порождает, определяет и меняет жест исследователя. Еще ярче он показывает это в социологии, экономике, лингвистике и родственных им дисциплинах. Нет ни объекта, который заранее не был бы превращен в объект самим поиском, ни субъекта, который вообще ничего бы не искал. Объект – значит быть искомым, субъект – значит искать. Идеологический – неважно, «идеалистический» или «реалистический», – концепт объективности затуманивает жест поиска. Его приходится оттуда вычитывать. И это меняет структуру жеста.

Буржуазный исследователь подходит к своему предмету «беспредпосылочно». Он не дает «оценок». Что за милое противоречие! Ценность «чистого» исследования состоит в том, что оно не допускает никаких ценностей. На это противоречие указывали всегда, но оно не помешало исследователю искать чистоты. Он занят этим и сейчас. Потому что в настоящее время сам жест показывает, что он является человеческим действием – действием, которое совершается погруженным в толщу действительности живым существом. Невозможно искать, ничего при этом не желая и нисколько при этом не страдая; не имея «ценностей». Познание, помимо прочего, – это страдание, а страдание – это разновидность познания. Всё это происходит в полноте человеческой жизни, внутри человеческого «бытия-в-мире». Жест «чистой», этически нейтральной установки – жест жульнический. Это нечеловеческий жест, отчуждение, помешательство.

Когда речь идет о познании неживых предметов, упомянутое отчуждение – только эпистемологическое. В этом случае оно попросту представляет собой ошибку. Но когда дело касается иных вещей (болезней, войны, несправедливости), такое отчуждение преступно. Исследователь, занимающийся обществом так, словно оно муравейник; технократ, управляющий экономикой, словно это игра в шахматы, – это преступники. Они утверждают, что благодаря объективному познанию преодолели любые идеологии. На деле же они жертвы идеологии объективности. Технократия – это способ правления буржуазных идеологов, которые хотят превратить общество в контролируемую массу (в неживой предмет).

Технократия опасна, потому что она работает. Общество и вправду становится предметом, если подходить к нему с этически нейтральной установкой. Оно становится объективно познаваемым и управляемым аппаратом, а человек – объективно познаваемым и управляемым функционером. Статистика, пятилетние планы, графики роста и прогнозирование в самом деле превращают общество в муравейник. Но это безумие: такое общество – не то, которое нас интересует, и такой человек – не тот, кто живет с нами в мире. Сегодня мы можем наблюдать это безумие в действии, и мы знаем, что оно является следствием «чистого» исследования. Сегодня сам жест поиска показывает, что объективность преступна. Она должна быть выведена на чистую воду. Но одного этого не хватит, чтоб изменить структуру жеста. Потому что он по своему существу есть соответствие субъекта и объекта. Он происходит так, что объект должен быть понят через субъекта, а субъект должен быть в состоянии понять объект. Значит, жест этот состоит из двух стратегий: «объективной» и «субъективной».

Со стороны «субъекта» стратегия состоит в избегании любых оценок и предварительном программировании субъекта посредством математики и логики. Так возникает совершенно особый, подозрительный субъект – «исследователь». В литературе он известен как Франкенштейн, в лабораториях – как ученый, а в истории – как случай Оппенгеймера. Со стороны «объекта» стратегия состоит в том, чтобы отделить феномен от его конкретного контекста посредством определения, которое впервые только и делает из него «объект». Это превращение феномена в объект есть операция, которую проводят в лабораториях над веществом и над духом. Так, пение птицы превращается в акустические колебания, а боль – в дисфункцию организма. После того как в результате всего этого субъект и объект установлены, начинается приведение их в обоюдное соответствие. Далее – поверхностное описание жеста:

Для начала исследователь должен подвергнуть себя катарсису, очищению. Он старается не думать о том, что кто-то оплатил его поиски, что ему нужно либо публиковаться, либо умереть (publish or perish), что он станет известным, если сделает какое-нибудь открытие, что его находка окажется либо полезной, либо вредной для общества, включая все остальные ценностные соображения. Так он очищает совесть. Затем он сохраняет в памяти структуры логики и математики, а также ряд высказываний, унаследованных от предшествующих научных исследований. Затем он берется за уже подготовленный к этому мероприятию объект и пытается узнать, можно ли встроить объект в сохраненные структуры и высказывания. Он старается, чтобы его жест над объектом не был насильственным; он позволяет объекту сказать «да» или «нет» предложенным структурам и высказываниям. Эта фаза исследования называется «наблюдением». Если объект говорит «да», считается, что структуры и высказывания «подтверждены наблюдениями», а объект – «объяснен». Но в действительности исследование начинается, только когда объект говорит «нет». Исследователь отбрасывает одно из сохраненных в память высказываний и предлагает другое. Отброшенные высказывания становятся «гипотезами, опровергнутыми наблюдениями», а вновь предложенное высказывание – «оперативной гипотезой». Эта фаза исследования называется «методическим сомнением», а последовательность высказываний этого типа – «научным прогрессом».

Оперативная гипотеза (рабочая гипотеза) – это орудие исследования, которое можно применять многократно. Она даже может использоваться для того, чтобы изымать еще не подготовленные для исследования феномены из их конкретного контекста. Эти феномены называются «обнаруженными объектами». Таким образом с помощью оперативных гипотез впервые открывают объекты, например звезды, биологические виды или элементарные частицы. Поэтому научно исследуемый мир постоянно расширяется. Расширение со своей стороны ведет к тому, что исследования ветвятся. Это называют «нарастающей специализацией» научного исследования.

Оперативные гипотезы в их совокупности обладают сохраненной в памяти исследователя логической и математической структурой. Поэтому их можно разделить на группы, чтобы увидеть, являются ли они когерентными. Эта фаза исследования называется «теорией». Когерентные группы гипотез, то есть теории, – это объяснения обширных регионов предметного мира. Они обладают преимуществом всеохватности. И всё же когда одна из гипотез фальсифицирована наблюдением, отбрасывается вся теория целиком. Фаза исследования, в ходе которой ведется подкоп теорий, называется «исследованием оснований». Фальсифицированные теории могут быть замещены другими, которые в том смысле «лучше» функционируют, что они проще и всеохватнее, чем опровергнутые теории. И тогда мы имеем знаменитую «смену парадигмы».

Жест поиска, который мы описали лишь поверхностно, всегда сопровождался хором критических возражений (философия науки). Хор задавал вопросы. Что такое «истина» научных высказываний, является ли этот вопрос научным или философским? Являются ли теории более или, наоборот, менее истинными, чем гипотезы? Предписывается ли высказываниям их наперед данная логическая и математическая структура за счет предварительного программирования субъекта, или же за счет структуры предметного мира, или же дело обстоит как-то иначе? На эти вопросы (и другие того же типа) еще не было дано удовлетворительного ответа. Потому что, как сегодня замечают, они были плохо сформулированы. Все они вслед за самим жестом предполагают отделение субъекта от объекта. Впрочем, отсутствие ответа роли не сыграло, ведь техника по-прежнему функционировала, а это давало неопровержимый практический аргумент. Сегодня наши вопросы к жесту поиска ориентированы иначе. Как вообще можно считать, что этот «чистый» исследователь, этот подозрительный субъект, этот Франкенштейн, этот специалист может познать действительность? Разве его высказывания не представляют собой всего лишь идеологические абстракции? И является ли вообще эта вырванная из конкретной действительности взаимосвязь объектов, о которой говорит исследователь, – является ли она вообще миром, который мы хотели бы познать и изменить? Разве это не фантастический, непредставимый мир? Не потерял ли исследователь всё, не отыскав ничего? Разве сам этот «прогресс» – не безумие?

По всей видимости, от этого еще не утрачивает силы практический аргумент, состоящий в том, что применительно к неодушевленным объектам техника функционирует замечательно. Это неудивительно, потому что мы и вправду до известной степени трансцендируем эти объекты, а техника функционирует приблизительно – например, автодорожные мосты чаще всего держатся крепко. Но в случае с другими вещами техника замечательно работает, только когда сами эти вещи были превращены в неодушевленные. Зубные мосты именно тогда держатся не менее крепко, чем автодорожные, когда зубной врач обращается с пациентом как с чем-то неодушевленным. Но всё-таки удивительно, что во время установки зубного моста с человеком обращаются как с чем-то неодушевленным. Можно допустить, что люди готовы превратиться в неодушевленные объекты ради хорошо установленного зубного моста, но это не есть нечто безусловно желательное, и прагматический аргумент в защиту техники начинает шататься.

Мы утратили веру в этот аргумент и в технику. Разумеется, мы не ставим под сомнение, что предметный мир становится всё больше подконтролен благодаря технике. Но мы считаем, что у этого мира есть границы. Несомненно, можно и дальше изобретать всё более изощренные технические безделушки. Можно объективировать, а затем оперировать человеческое тело. Можно управлять экономикой. Можно программировать человеческий дух, а затем управлять им. Не исключено, что можно изготовить и самого человека. Но есть два соображения. Первое поднимает вопрос, не является ли это прогрессирующее объективирование лишь нарастающей утратой конкретной действительности, а второе соображение спрашивает, представляет ли это прогрессирующее объективирование интерес. В этом состоит экзистенциальное сомнение.

Жест поиска стал сомнительным с эпистемологической, этической и экзистенциальной точек зрения. Он ложен, преступен и неинтересен. Его обязательно нужно изменить, а вместе с ним – и все наши жесты. Потому что он служит моделью всех наших жестов. Мы находимся в кризисе.

Основанием жеста поиска было различение субъекта и объекта, человека и мира, «Я» и «оно». Мы находимся в процессе отказа от этого основания. За этой онтологической революцией последуют эпистемологическая, этическая и эстетическая революции. Меняются все наши жесты. Потому что мы больше не понимаем мир как объект манипулирования, а человека – как субъекта, осуществляющего манипулирование. Мы начинаем постигать мир как окружающий мир, в котором и с которым мы обращаемся и который обращается с нами, и мы наконец начинаем понимать человека вместе с его манипулированием объектами как игру жестов самого этого окружающего мира. Мы больше не думаем, что мы делаем жесты, но мы сами и есть эти жесты. Эта онтологическая революция, которая упразднит буржуазную (гуманистическую) космологию и антропологию с их ложными проблемами «идеализма» и «реализма», выражается в изменении наших жестов и в первую очередь – в изменении жеста поиска.

Исследование начинается не с гипотезы с одной стороны и наблюдения – с другой, а с конкретного, полного, живого опыта бытия-в-мире. Это не имеет отношения к эмпиризму XVII века. Это скорее «эстетическая» отправная точка, если мы будем переводить aistheton как «переживание» и aisthethai как «переживать». В точности как и искусство, наука есть жестикулирование, а значит, жульничество, и тем самым буржуазное различие между ними отпадает. Но проживаемый опыт является эстетическим не только в ограниченном смысле этого понятия. Он к тому же представляет собой наслаждение и страдание, и он создает ценности. Исследователь, который исходит из подобного опыта, ищет одной ценности: свободы. Он пытается преодолеть собственную предпосылку. Так он упраздняет роковое буржуазное разделение науки, техники и политики. Ведь политика касается свободы. Исследователь перестает быть «чистым» субъектом и становится живым человеческим существом: это значит – живым существом, которое в равной степени вовлечено эпистемологически, этически и эстетически. Так исследование меняет свою структуру, а понятие «наука» – свое значение. По сути, это революция интереса.

Вдруг становится ясно, что исследователь встроен в окружающий мир, который ему интересен издалека и вблизи (который касается его). Некоторые аспекты окружающего мира его живо интересуют, а другие почти не трогают. Чем больше какой-то аспект окружающего мира интересует исследователя, тем «действительнее» он для него. Мерой действительного становится интенсивность интереса, «близость». И из этой меры спонтанно вырастает структура, mathesis его исследования: так набрасывают карту для ориентирования.

Исследователь располагается в центре окружающего его мира. Неважно, что это за место, – там, где он находится, там и будет центр. Вокруг него происходит множество событий, некоторые из которых живо затрагивают его. Они теснятся вокруг него, а он устремляется к ним навстречу, приступает к их разработке. На горизонте масса событий становится всё более разряженной и всё менее интересной. И всё же эта масса приближается, а исследователь двигается в направлении своего горизонта. Поэтому измерение «близости» динамично, и его динамика – это динамика человеческой жизни. В этой динамической структуре, то есть в своей жизни, исследователь ищет собственный путь в направлении своего горизонта.

Вследствие этого понятие «теории» революционным образом меняет значение. Для древних людей «теория» была созерцательным взглядом на вечные формы. Для буржуа теория была группой когерентных гипотез. Сегодня теория становится стратегией живого бытия-в-мире. Современный исследователь, современный теоретик измеряет окружающий мир по степени его приближения, но не для того, чтобы рассмотреть его форму или гипотетически его объяснить, а для того, чтобы превратить близящиеся возможности в свободу. Даже в своем теоретическом аспекте жест поиска снова становится жестом жизни.

Близость (проксемика) – совершенно иное измерение, нежели «см/сек» буржуазного исследования. Она не измеряет расстояние между объектами. «См/сек», которые отделяют меня от зубного врача, пока я жду приема, – не те же, что отделяют меня от моего сына, который должен приехать. Конечно, близость тоже имеет дело с «см/сек», однако она их экзистенциализирует. Она измеряет мои надежды, мои страхи, мои проекты. Она измеряет мое приближение дали, то есть как раз то, на что указывает приставка «теле».

Но близость ни в коем случае не «субъективна». Поэтому современный исследователь вовсе не солипсистский субъект, который якобы парит над миром. Вместе с ним в мире всегда есть и другие люди. И они тоже измеряют свой окружающий мир близостью. И поскольку эти окружающие миры связаны с моим, различные измерения перетекают друг в друга, оказывая взаимное влияние. Мы измеряем сообща. Благодаря этому исследование становится диалогичным. Близость – это интерсубъективное измерение. Она измеряет бытие, которое я делю с другими людьми в мире. Я случайно встречаюсь с другими людьми во время моего исследования в моем окружающем мире. Поэтому они более или менее близки мне, более или менее интересны. Я должен приложить масштаб близости к другим. Но когда я встречаюсь с ними, мы можем вместе измерять наш окружающий мир. Так жест поиска снова становится жестом, который ищет другого.

Это придает исследованию «прогрессивный» ход, но совершенно не в смысле буржуазного «прогресса». Буржуазное исследование – это дискурс, утопической целью которого является всё более объективное познание мира. Сегодня исследование становится диалогом, утопическая цель которого – всё более интерсубъективное познание наших жизненных обстоятельств. Утопический результат буржуазного исследования – это техника, которая позволяет полностью манипулировать предметным миром. Сегодня утопический результат исследования состоит в том, чтобы оптимальным образом трансформировать жизненные обстоятельства и приблизить возможности – телематика. Для такого рода исследования нет никакого линейного прогресса. Прогресс – это скорее взаимное сближение с целью создания общих возможностей.

Это неизбежно приводит к изменению модели. Для буржуазного исследования образцом времени был поток, который течет из прошлого в будущее через воображаемую точку под названием «настоящее». Образцом для пространства был пустой трехмерный ящик, центр которого устанавливался конвенционально, а оси его терялись в бесконечности. Сегодня нам приходится создавать совершенно иную модель окружающего мира. Мы больше не можем проводить различие между временем и пространством. Центральной точкой нашей модели служит настоящее, и настоящее – там и тогда, где и когда мы есть вот здесь. Со всех сторон настоящее осаждают события, и следовательно, все стороны – это будущее. Но все стороны – это и пространство событий. Настоящее и будущее поэтому представляют собой пространственно-временные понятия. А что касается прошлого, то оно перестало быть измерением времени, которое располагается на том же уровне, что настоящее и будущее. В нашей модели прошлое – это аспект настоящего, которое доступно в форме памяти или утрачено в форме забвения. Память и забвение – это тоже временные понятия.

Становится видно, что новая модель, возникающая на почве изменения жеста поиска, сказывается и на самом жесте. Это видно по историческим исследованиям. Мы больше не можем прикладывать буржуазную арифметическую шкалу к историческим событиям. Речь о разделенной на годы, столетия и геологические эпохи шкале, нулевая точка которой теряется в бездне прошлого и которая заканчивается в настоящем. Мы вынуждены прикладывать к историческим событиям логарифмическую шкалу, нулевая точка которой – настоящее, а деления становятся тем более тесными и размытыми, чем дальше шкала уходит в так открытую бездну памяти и забвения. Это значит, что мы больше не можем объяснять настоящее – прошлым, ведь настоящее для нас – исходная точка. Для нас настоящее больше не открыто прошлому; оно открыто будущему. Поток событий отныне движется для нас не из прошлого в будущее, но из будущего – в настоящее. Это значит, что наш жест поиска перестал быть буржуазным – жестом, направленным вниз, то есть размышлением, обращенным в прошлое.

Разумеется, смена модели изменяет и все параметры жеста до единого: физический и психологический, социологический и экономический. Но как раз в случае с историческим параметром становится видна революционная сторона этого изменения. Мы больше не можем проецировать прошлое в будущее посредством кривых развития, статистики и футорологических предсказаний. В нашей модели течение времени направлено в обратную сторону относительно подобных проекций. Мы больше не проецируем прошлое на будущее – мы набрасываем вперед самих себя. Именно это наилучшим образом обнаруживает новую структуру жеста поиска: он есть проекция самого себя в будущее, которое наседает со всех сторон, – набросок сценариев на будущее. Это значит, что жест поиска стал человеческим: словно длинными руками примата мы вновь тянемся к чему-то несущественному.

Наши жесты меняются. Это значит, что вот-вот изменится и наш способ бытия. Речь идет о затяжном и болезненном кризисе. Многие из наших жестов по-прежнему отличаются традиционной структурой. Другие удивляют, а потому иногда отталкивают. Новое всегда монструозно. Нам стало трудно ориентироваться во всем этом многообразии старых и новых жестов, потому что его можно наблюдать не только у других. Мы и сами совершаем свои жесты таким противоречивым способом. Наш кризис – не просто внешний кризис. Он в то же время в строгом смысле слова наш.

Но возможность ориентации существует. Потому что жест поиска по-прежнему остается моделью для всех наших жестов. В соответствии с предложенным здесь тезисом, затяжное и мучительное превращение этого жеста лежит в основе изменения всех остальных наших жестов. Это превращение можно наблюдать во всех областях исследования: как в физике, так и в биологии, как в экономике, так и в археологии. В основе своей это не столько методологическая, сколько онтологическая революция. Или, если угодно: речь идет о новой вере, которая рождается в муках. Поэтому наши жесты и меняются; наша действительность схвачена в момент ее превращения. Мы перестали думать, что действительность – это мир противостоящих предметов и что человеческий дух противопоставлен этому миру. Мы начинаем верить, что действительность – это факт того, что мы экзистируем в мире с другими. Но разве эта вера в других не является старой иудеохристианской, а также «гуманистической» и марксистской верой в новой форме? Разумеется, но интересно другое. Интересно, что речь идет о новой форме. И что эта новая форма интересна, можно увидеть именно по тому, как сегодня меняется жест поиска. Вместо раздумья, закапывающегося в основания, он становится вдаль простертым устремлением к возможностям, которые нужно приблизить.