Его облик в ходе истории часто менялся и может служить примером развития дизайна. Но, несмотря на разницу между настенным телефоном с его металлической рукояткой и батареей цветных пластиковых телефонов на столе менеджера (не говоря уже о «красном телефоне» в Москве и Вашингтоне), его функция за долгую историю изменилась лишь однажды, с появлением автоматизации. Для понимания логики нашей коммуникативной ситуации важно, что по сравнению с дискурсивными массмедиа телефон сохранил архаический и палеотехнический характер. Одно из возможных определений свободы (и необязательно худшее) гласит, что она тождественна параметру открытости диалогу. Соответственно, можно было бы измерить свободу в том или ином государстве, основываясь на разветвленности и эффективности его телефонной сети, а относительно палеотехнический характер телефона во всех странах позволил бы сделать вывод, что ни одна страна не заинтересована в слишком свободных гражданах.

Если мы хотим описать функцию телефона, мы вынуждены подходить к телефону с двух совершенно разных точек зрения: с позиции того, кто звонит, и с позиции того, кому звонят. С этих двух точек зрения один и тот же аппарат предстает каждый раз совершенно разными предметами, что служит прекрасным примером феноменологического тезиса о том, что всякий предмет дан исключительно в отношении к той или иной интенциональности. Потому что с точки зрения того, кто звонит, телефон – немое и пассивное орудие, терпеливо ждущее, чтобы им воспользовались; а с точки зрения того, кому звонят, речь идет об истерически вопящем ребенке, который хочет, чтобы ему тотчас же уступили, и тогда он умолкнет. Поэтому в глубине души мы лелеем мечту, что у нас появится телефон, который звонит, но на который нельзя позвонить. Такая мечта показывает, что означает всемогущество (божественное или сексуальное). Повсюду и во всех обществах (не только в диктатурах) самые могущественные люди располагают такого рода телефонами. Это довод в пользу глупости той утопии, которая стремится к обществу всемогущих существ: телефонная сеть, состоящая из аппаратов, которые только звонят, но не принимают звонки, не может функционировать. Но там, где нет ответственности, нет и свободы.

С точки зрения звонящего телефон представляет собой орудие, из которого выходят многочисленные провода, на другом конце которых несметное количество людей ожидают звонка. Таким образом, орудие позволяет позвонить всем этим людям одному за другим, но не двум в одно и то же время.

Тому, кто ею распоряжается, такая структура позволяет требовать индивидуального ответа на вызов, неважно, отдает ли он приказ, кричит в отчаянии или задает вопрос. Поэтому с точки зрения вызывающего орудие служит тому, чтобы установить диалогическую коммуникацию, инициированную им самим.

Материальные или нематериальные провода с задней стороны телефона вводят параметр выбора. Чтобы выбрать между вызываемыми людьми, у вызывающего должен быть в распоряжении каталог, в котором этим людям сопоставлены ряды цифр. Этот каталог хранится в двух местах: в мозгу и в телефонной книге. Это показывает, насколько архаичен телефон: было бы удобнее хранить номера в самом телефоне, что, впрочем, в настоящее время реализовывают с помощью минителя. Нумерация – это код безо всякой избыточности, то есть каждая из образующих номер цифр имеет значение в ряду: одна-единственная неправильно набранная цифра установит не то соединение, которое нужно. Телефонный код – это лишь один из доступных нам неизбыточных линейных кодов. Другим таким кодом является код банковских чеков. К этому типу не относится код счетов, потому что иерархичность делает его избыточным. Когда, к примеру, кто-нибудь составляет счет во франках, ему нужно сосредотачивать внимание на тысячных в левом числовом ряду, в то время как сантимами в правой колонке можно пренебречь. Одна из тенденций коммуникативной революции состоит в устранении всякой избыточности, то есть в стремлении к тотальной информации. Другая тенденция указывает в противоположном направлении. Если побеждает первая тенденция, если общество будущего построено на равноценных и невзаимозаменяемых числах (подобное равенство и братство необходимо для кибернетики), тогда телефонный код, несмотря на все его ошибки и несовершенства, – более важный предтеча подобного общества, нежели столь часто упоминаемые тюрьмы и казармы. Кибернетическое общество присваивает номера как телефон, а не как тюрьма, что необязательно является более утешительной мыслью. Раньше в больших городах в рамках телефонного кода использовались телефонные буквы, и некоторые аппараты по-прежнему меланхолически напоминают об этом, ведь алфавит был исключен из кода как несовместимый с арифметическим расчетом, а это говорит о том, что не только литература, но и алгебра, символическая логика – словом, любая алфавитная нотация неизбежно вытесняется арифметическим кодом, поскольку ни одна из упомянутых нотаций не может передавать нужную нам информацию.

Прежде чем набрать номер, следует взять ту часть аппарата, которую подносят к уху. Обыкновенно при этом слышат кодифицированный тон, который означает, что теперь можно набирать номер, однако касательно этого тонального кода общего консенсуса нет: он варьируется вместе с географией. Поэтому часто бывает так, что мы слышим тон, значение которого расшифровать не можем. В этих случаях разумно начать весь процесс заново. Разочарование, которое при этом возникает, – это не только разочарование во всемогуществе, но и разочарование от непонимания загадки. Мы не понимаем, что происходит в телефоне, и поэтому он превращается в черный ящик – со всей подразумеваемой этим черной магией. Но в случае подобного происшествия есть и еще одно, более пагубное измерение. Тональные коды зачастую обладают более антропоморфным характером, нежели коды визуальные: они представляют собой «голоса». Тон, который слышно в акустике телефона, насмешливый, но еще хуже, что тут нет онтологической ошибки, ведь насмешка и вправду есть овеществление другого, а звук телефона превращает разочарованного всемогущего в элемент плохо работающей телефонной сети.

Лишь после того как в трубке послышится правильный сигнальный тон, можно приступить к набору номера, но этот процесс будет меняться в зависимости от того, насколько аппарат автоматизирован. Когда автоматизация – полная, набираемый номер будет состоять из цифр, образующих линию, длина которой отражает дистанцию между вызывающим и принимающим вызов (что наводит на мысль о возможности составления карт местности, которые наподобие телефона линейно кодированы и сгенерированы вычислительным путем). В ходе набора серия цифр прерывается свистящими шумами, шепотами и заиканием, которые досаждают уху вызывающего. Речь идет о тональном коде, который ритмически упорядочивает набор номера, и весьма удивительно, что нам необязательно понимать его, чтобы подчиняться его приказам. Здесь открывается широкое поле для исследований функции кода в кибернетическом обществе будущего. Если всё идет правильно (вероятность чего обратно пропорциональна длине набираемого номера), мы в конце концов услышим механически повторенную последовательность звуков, пульсацию, которую мы интерпретируем как звон аппарата на другом конце провода.

Чем несовершеннее автоматизация, тем скорее в процесс набора номера и в щелкающие шумы кода вмешается человеческий (как правило, женский) голос. В этот момент происходит диалог между голосом и звонящим, аналогов которому в человеческой истории и других медиа нет. Звонящий называет числа, просит, злится, унижается, врет, в то время как голос механически и терпеливо повторяет за ним цифры – довольно часто неправильные – и без предварительного уведомления замолкает. Таким образом, человеческий голос гораздо менее человечен, чем тональный код, потому что его механическое дружелюбие еще насмешливее. Единственный пример такого диалога, если не считать телефон, – это диалог между человеком и Богом у Кафки, но в случае с телефоном эти горячие мольбы по крайней мере оканчиваются (если всё идет как надо – звонком на другом конце провода), и это – признак того, что телефонная сеть функционирует лучше, чем кафкианский Бог.

В этом месте нашего обзора нам нужно сменить точку зрения и встать в позицию вызываемого, потому что в этот момент механически повторяющийся, идиотски настойчивый звон просверливает жизненный мир вызываемого – звон, от которого ему не спрятаться, даже если звучит он не как обычно, резко и металлически, а мелодично и нежно. Естественно, оказываемое этим вторжением действие будет зависеть от структуры пронзенного им жизненного мира. Оно будет варьироваться в зависимости от того, случится ли оно в банке или в больничной палате, но императив этого идиотского призыва всегда будет категорическим, а значит, вновь напомнит божественный призыв у Кафки. Нельзя ли попытаться подразделить нарушаемые телефонным звонком ситуации в соответствии с четырьмя типами ожидания, надежды – словом, веры, дабы прояснить производимое вызовом действие?

В первой ситуации человек нетерпеливо ждет – со страхом или надеждой – какого-то конкретного звонка и молчащий телефон располагается в центре жизненного мира. Звон вызывает напряжение, которое в крайних случаях может приводить к настоящему экзистенциальному кризису – например, если вызывает не тот человек, которого ждали, или если связь обрывается. Во второй ситуации телефонный звонок мешает сосредоточиться на каком-нибудь предмете или человеке, и в этом случае речь идет о проникновении публичной сферы в сферу личного (то есть о вторжении). В третьей ситуации звонок действует на расслабленного – спящего или слушающего музыку – человека, как удар ножом в сердце или живот, то есть представляет собой агрессию. В четвертой ситуации (например, в бюро или на вокзале) звонок – это органичная составляющая того жизненного мира, в который он проникает, и это единственная ситуация, которая открыта для вызова. Разумеется, четыре упомянутых класса ситуаций соответствуют теологическим категориям, и в этом нет ничего удивительного: вызов как призыв – одна из таких категорий.

Таким образом, диалог по телефону после того, как раздался звонок, погружен в экзистенциальную атмосферу, которая может сильно меняться и зависит как от степени разочарования совершающего вызов, так и от степени удивления принимающего вызов. Но всегда существует взаимное признание этого диалогического напряжения. Например, вызывающий – тот, кто совершает действие, а вызываемый – тот, кто претерпевает действие, однако это отношение «атакующий – атакуемый» компенсируется обоюдным признанием, то есть атакующий выбирает момент для нападения (например, время телефонного звонка, прежде всего, когда есть географическая разница во времени), ориентируясь на атакуемого – он ставит себя на его место. Фактически такое взаимное признание выступает предпосылкой диалога в собственном смысле. Оно навязано самой структурой телефонного вызова, и без него диалог невозможен.

Диалог начинается ритуальными словами вроде «алло» или «слушаю», то есть специфически телефонными словами, но он быстро переходит на нетелефонный язык. Здесь возникает не только проблема так называемых «языковых уровней», но и новая проблема механизации речи. Голос, который высказывает эти слова, – не просто голос какого-то человека, но и голос того, кого слушатель может индивидуально узнать. Поэтому, взяв трубку, он может сказать «ты», но при этом есть специфически телефонное качество, которое создается не другим человеком, а телефоном. Нам приходится приложить усилие, чтобы средство связи отождествилось с нашим собеседником (так же как мы идентифицируем с ним его грудную клетку), а диалог по телефону превратился в интерсубъективное отношение. Несмотря на все старания, диалог все-таки пока остается с экзистенциальной точки зрения неудовлетворительным. Коммуникативный анализ создает впечатление, что причиной тому ограниченность телефона линейным тональным кодом. Поэтому можно было бы счесть, что открытие телефонной сети для более богатых кодов, например для двухмерного визуального кода, как в случае диалогового ТВ (изначальный замысел ТВ, как следует из понятия «телевидение»), или диалоговое использование видео могло бы восполнить этот экзистенциальный недостаток. Но это далеко не так. Разумеется, бедность телефонного кода влияет на ограниченность этого средства коммуникации, но недостаточная удовлетворительность имеет более глубокие основания.

Всякому средству коммуникации присуща своя диалектика: оно связывает и разделяет тех, кто с его помощью коммуницирует. Между прочим, именно эта диалектика стоит за понятием «средство, посредник» (Medium), хотя существуют и такие средства коммуникации, о чьем присутствии в процессе коммуникации забывают (так называемые face-to-face средства коммуникации). Например, если кто-нибудь ведет диалог за круглым столом, о наличии стола забывают, а уж тем более – о присутствии воздуха, в среде которого идет разговор. В эти моменты складывается – по-прежнему обманчивое – впечатление, что мы находимся в непосредственной коммуникации, даже если наши тела не двигаются. Это впечатление по-прежнему обманчиво, потому что не бывает непосредственной коммуникации (разве что в мистическом единении, которое совершенно не поддается анализу), но хотя это впечатление и неверно, благодаря нему коммуникация удовлетворительна. Телефон – это посредник, о чьем присутствии никогда не забывают. Это связано не с технической стороной вопроса: телевидение с технической точки зрения устроено гораздо сложнее, и несмотря на это, мы забываем о его наличии, что, к несчастью, делает телевизионный дискурс удовлетворительным. Диалог по телефонной сети мог бы стать удовлетворительным, только если бы удалось сделать его коммуникативное посредничество экзистенциально незаметным. Это не только технический, но и в собственном смысле политический вызов.

Но бедность телефонного кода всё же является важным фактором. Она заключается не только в ограниченности линейного кода, но и в обеднении звуковой окраски, которая сообщает лингвистическим символам большую часть коннотаций. Семантический анализ может показать, что средство коммуникации телефон рассчитано на обмен сообщениями о пережитом опыте. Например, он не слишком хороший посредник для того, что мы называем «искусством». И всё-таки в условиях ограниченного выбора доступных диалоговых коммуникативных средств люди довольно часто пытаются заставить телефон передавать такие сообщения, к которым он не приспособлен. Эту ошибку совершают, конечно, одинокие люди (например, молодежь и женщины), и в этом можно видеть, быть может, патетическое объяснение загруженности телефонной сети.

Техническая структура телефонной сети позволяет совершать жест, который недоступен никакому другому диалоговому средству коммуникации: можно прервать другого на полуслове, бросив трубку. Брутальность этого жеста тем действеннее, что в этом случае речь идет о новом и потому еще не исчерпанном жесте. И конечно, есть и другие телефонные символы, чье значение непереводимо и которые еще не до конца поняты. Достаточно вспомнить, например, о магнитофонной ленте, которая отвечает вместо отсутствующего человека и открывает новый диалогический параметр нетрадиционного типа. Благодаря телефону мы учимся переживать присутствие удаленно, как телеприсутствие, а не face-to-face. Телефон как средство обучения телеприсутствию и приставка «теле-» в слове «телефон» имеют педагогическое значение.

Предложенное здесь описание телефона не претендует на то, чтобы быть исчерпывающим. Его следует понимать как рекомендацию, указывающую на исходный пункт для анализа не только телефона, но и диалоговых средств коммуникации вообще. Следует запомнить, что в нем присутствуют все элементы, характерные для двустороннего диалога (обращение, ответственность, признание другого и в другом). В нем есть и все элементы, характерные для кругового диалога (выход в публичное, обмен, поиск новой информации). Это значит, что описание телефона позволяет измыслить такие диалогические средства коммуникации будущего, которые создают условия для утопической политической жизни.

Но кроме того, это описание позволяет установить, что технически возможно встроить телефонную сеть в вещательные СМИ. Она позволяет представить, что в будущем мы будем вести друг с другом диалог только через эти централизованно управляемые СМИ. Первые признаки этого уже можно констатировать на примере телевидения. Отсюда два возможных диагноза: либо телефонная сеть в будущем будет играть роль образца для всё более разветвленных сетей, например для реверсивных видеосетей и компьютерных терминалов, и в этом случае мы движемся в сторону телематического общества признания других и самопознания в других. Альтернатива – центрально управляемое и программируемое массовое общество. Хотя в настоящее время симптомы говорят в пользу альтернативы, она слишком отвратительна, чтобы на нее смотреть. В столь безобидном на первый взгляд орудии, как телефон, можно усмотреть обе эти возможности. Отчасти от нас зависит, какая из них станет действительностью.