Главное отличие курящих трубку от некурящих в том, что они необычайно зависят от карманов. По меньшей мере один карман – для табачного кисета, один – для трубки, один – для зажигалки, один – под щетку для чаши и один – под проволочный шомпол для мундштука, но, кроме того, могут понадобиться запасные карманы, например для второй трубки, для спичечного коробка, для проволоки разной жесткости и изгиба. Форма этих карманов не может быть какой угодно, и они не могут быть расположены где угодно на одежде. Табачный кисет, например, следует помещать в глубокий карман брюк, потому что ему нужно тепло; трубка должна располагаться во внешнем нагрудном кармане, потому что ее чаша должна смотреть вниз, а мундштук – оставаться снаружи, а зажигалка должна быть наготове в правом внутреннем кармане кителя, чтобы ее можно было удобно вытащить левой рукой (правая держит трубку). Поэтому главное отличие курящего трубку от не курящего трубку в том, что он зависит от одежды определенного типа. Но в то же время было бы неверно утверждать и думать, будто существует какая-то рабочая униформа, по которой можно узнать курителя трубки. Потому что жест курения трубки, как нам предстоит убедиться, – это не труд, а наоборот, нечто противоположное работе, то есть досуг. И наряд курящего трубку как таковой распознать нельзя, потому что сущность кармана в том, чтобы быть спрятанным и чтобы прятать. Поэтому возникает следующий вопрос: если курение трубки (а) усиливает зависимость курящего от обстоятельств и в этом смысле уменьшает его свободу, (б) представляет собой сложный жест, который, в отличие от труда, ничего не «производит» и (в) не «выделяет» курящего (за исключением торчащей изо рта трубки в момент курения), почему некоторые люди курят? Форма этого вопроса парадигматична для целого класса вопросов. Например, можно заменить «курение трубки» на «рисование» или «игру на скрипке». «Классовый характер» этого вопроса, показывающий, что курение трубки принадлежит отдельному классу жестов, и как раз весьма подозрительному классу, объясняет и то, почему в качестве темы данного рассмотрения был выбран жест курения трубки.

К этому вопросу можно подойти с разных сторон. Можно, например, попробовать объяснить его исторически и начать, скажем, с открытия Америки. Или можно попробовать подойти к нему социологически, оперируя такими понятиями, как «социальная прослойка» или «культурный круг». Или же можно попытаться привлечь для объяснения нейрофизиологические понятия вроде «воздействия алкалоидов на нервную систему», но ровно с тем же успехом воспользоваться психологическими понятиями «фаллической и вагинальной символики». Все эти попытки объяснения (а количество их в точности равно количеству различных естественных и гуманитарных наук) объединяет то, что они пытаются вскрыть причины курения трубки. Но каузальные объяснения не ухватывают сути жеста. Когда я спрашиваю, почему я курю трубку, я имею в виду не причины, которые обусловили курение трубки мною. Я, собственно говоря, убежден, что точно так же мог бы и не курить трубку, и именно эта убежденность подталкивает меня спросить, почему я курю. Это различие между причиной и мотивом, между обусловленным поведением и жестом показывает, почему каузальные объяснения, какими бы правильными они ни были, чаще всего промахиваются мимо вопроса. Точка зрения, с которой нужно отвечать на вопрос – с которой нужно смотреть на подразумеваемое им, – это точка зрения, из которой совершается выбор и в которой принимаются решения. Потому что вопрос означает: почему я решил курить именно трубку, а не жевать жевательную резинку, ведь я вполне мог бы поступить и так? Поэтому ответить на вопрос призвано не научное исследование, а вчувствование в «сущность» жеста.

Если занять упомянутую точку зрения, тогда в первую очередь становится ясно, что всякая попытка «рационализировать» курение трубки – результат полного непонимания этого жеста. Разумеется, можно сконструировать трубки, которые никогда не засоряются; или комбинированные, легкие в использовании ершики для чистки трубок; или мешочки, в которых можно удобно и компактно хранить трубку, табак и ершик. Подобные и многие другие gadgets доступны в продаже. Но они бы в буквальном смысле уничтожили жест курения трубки. Это показывает, что мотив курения трубки – не только фактическое курение, то есть втягивание табачного дыма, что, пожалуй, имеет место при курении сигареты, и что курящий трубку относится к никотину иначе, чем курящий сигареты. Можно даже предположить, что фактическое втягивание табачного дыма отчасти лишь предлог для сложного жеста, который предшествует ему и следует за ним, и что мотив курения трубки по крайней мере настолько же часто следует искать в этом сложном жесте, как и в фактическом курении. При этом напрашивается одно сравнение. Не следует ли уподобить разницу между курением трубки и курением сигарет разнице между утренним чаепитием и японской чайной церемонией? Это сравнение – в той мере, в которой оно оправданно, – позволяет прийти к мысли, что в случае курения трубки речь в значительной степени идет о ритуальном жесте. Естественно, курение трубки располагается не на том же «сакральном» уровне, что чайная церемония (не говоря уже о ритуальных жестах во время католической службы или магического призывания дождя). И всё же тот факт, что этот жест нельзя «рационализировать», не уничтожив, указывает на то, что речь идет о ритуальном жесте.

Если мы теперь попытается, во-вторых, описать ритуал курения трубки с точки зрения вчувствования (то есть описать жест, мотив которого не может быть объяснен каузально, потому что он есть жест; жест, который к тому же уничтожается любой попыткой его рационализировать, потому что он есть ритуал), тогда мы с удивлением обнаруживаем, что нет никакой общей нормы, в соответствии с которой осуществлялось бы курение трубки. Это значит не только то, что каждый курящий трубку выработал свою особую манеру обращаться с трубкой, но и то, что всякий курящий трубку готов обосновать и защитить свой собственный стиль в беседе с другим курящим трубку. Это наблюдение удивительно, потому что оно на первый взгляд противоречит первому. Разве отличительный признак ритуальных жестов не состоит в том, что они стереотипны (то есть имеют строго предписанную форму) и что поэтому всякий должен всегда и везде производить одинаковые движения во время их совершения? И не указывает ли готовность дискутировать и обосновывать собственный стиль на убежденность любого курителя трубки в том, что он «рационализировал» свой жест, хотя, согласно первому наблюдению, сделать этого невозможно, не уничтожив при этом жеста курения трубки? Что же, получается, первое наблюдение неверно и курение трубки всё-таки не относится к ритуальным действиям?

Но стоит поразмыслить над только что обнаружившимся противоречием, как возникает чувство, что оно не только не препятствует пониманию курения трубки (и ритуала вообще), но и даже наоборот – облегчает его. Потому что это противоречие показывает неразрывную переплетенность теории и практики, как она встречается только в ритуале и ни в каком другом действии. Жесты наподобие курения трубки отличает то, что, с одной стороны, они совершенно непрактичны – в том смысле, что они не направлены на достижение какого-то полезного результата, а с другой стороны – что они совершенно практичны: в том смысле, что у них нет никакой теоретической базы. Поэтому в случае с жестами этого типа мы видим не диалектику теории и практики, на которую пролил свет анализ жестов труда, но как раз упомянутую неразрывную переплетенность, обнаруживаемую тем противоречием, на которое мы натолкнулись. Совершенная непрактичность курения трубки предстает в этом противоречии как борьба мнений (doxai) по поводу того, как лучше курить трубку, в ходе которой каждой из противоборствующих сторон ясно, что спор идет о субъективных предпочтениях, ведь там, где не намереваются достичь какого-то полезного результата, нет и объективно наилучшего метода курения. А совершенная практичность курения трубки в этом противоречии заметна по разнообразию стилей курения, то есть по эстетическим, не теоретико-познавательным их различиям, по теоретически не постижимому и тем не менее стереотипному действию. Иными словами, дискуссия всецело теоретична, и не оказывает никакого влияния на свободный от теории жест курения, и, что странно, совсем не хочет этого влияния. И всё же она разворачивается всякий раз, когда курильщики трубок встречаются, потому что именно свойственная курению свобода от теории перед лицом его совершенной непрактичности для самого курильщика представляет своего рода скандал.

Как было сказано, курение трубки – это профанный жест. Поэтому совершенно безрезультативная теоретическая дискуссия курильщиков трубки касательно различий в стилях курения разворачивается в атмосфере улыбчивой взаимотерпимости. Поскольку курение профанно, а значит, не затрагивает основ вот-бытия, каждый курильщик позволяет другому быть счастливым на свой лад. При этом он остается убежден, что его способ курения – единственно правильный, на том единственно относящемся к делу основании, что это – практика, которая делает его счастливым. Но стоит только перевести взгляд с этой ни на что не влияющей теоретической дискуссии на другие ритуалы (например, на иудейский ритуал кашрут), при которых речь идет об экзистенциально основополагающем, то есть сакральном, как атмосфера меняется. Мы становимся свидетелями ожесточенной и неуступчивой борьбы мнений, иллюстрацией которой могли бы послужить многие комментарии к Талмуду. Поэтому курение трубки могло бы сыграть роль образца для понимания ортодоксальных дискуссий о ритуалах именно по причине его профанного, а потому и безобидного характера. Следует ли забивать табак в чашу сначала плотно, а затем более рыхло – этот вопрос, кажется, относится к тому же типу, что и вопрос о том, следует ли есть яйца, которые курица снесла в субботу. В то же время это всецело теоретические вопросы в том смысле, что они не направлены ни на какой полезный результат, и всецело нетеоретические вопросы в том смысле, что они направлены исключительно на практику. Это показывает, что подобные дискуссии не могут и не хотят «рационализировать» ритуал, но что они относятся к «эстетическим» в этимологическом смысле слова, а именно потому что имеют дело с переживанием. И это показывает, что разум, о котором идет речь в подобных дискуссиях, не является ни теоретическим, ни практическим – он совершенно особый, что бывает только в ходе дискуссий о ритуалах. На иврите они называются pilpul (способы ведения талмудических дискуссий). Неразрывное переплетение теории и практики в ритуале, при котором теория становится нетеоретичной, а практика – непрактичной, в противоположность тому, как в труде теория становится практичной, а практика – теоретичной, проявилось уже в противоречии между первым и вторым наблюдениями.

Хотя курение трубки – это стереотипное действие, поскольку оно «нерационализируемо» и не направлено ни на какой полезный результат, мы сказали, что каждый курильщик трубки курит особым, характерным только для него образом. Здесь, само собой разумеется, возникает вопрос: что имеется в виду под «стереотипом»? Если понимать под «стереотипным действием» некий жест, каждая фаза которого более или менее «предписана», тогда ясно, что в случае с курением трубки о стереотипном поведении речи не идет. Но в этом смысле вообще ни один жест не является стереотипным, потому что понятие жестикулирования уже содержит в себе типично человеческое убеждение в том, что мы действуем произвольно, и это убеждение требует, чтобы внутренние структуры жеста были пластичными. Стереотипные действия в этом узком смысле проще наблюдать у животных, чем у людей (например, танец пчел, уход самцов-рыб за самками, витье гнезд у птиц), и если такие способы поведения наблюдаются у людей, они зачастую имеют патологический, невротически-навязчивый характер. Курение трубки не относится к такому типу, и когда пчелиный танец или невротически-навязчивые манипуляции с мебельной обшивкой называют ритуалом, совершают онтологическую ошибку. Стереотипные действия в узком смысле – это феномены того уровня бытия, которым компетентно занимается естественная наука, а ритуалы – это феномены иного бытийного уровня, на котором компетенций естественной науки недостаточно.

Если тем не менее под «стереотипным действием» понимать жест, общая структура которого устойчива и который совершается для того, чтобы сделать эту общую структуру действительной, а не для того, чтобы достичь цели, указующей за пределы такой структуры, тогда, конечно, курение трубки – действие стереотипное. Слово «стереотипный» здесь означает именно тот факт, что существуют жесты, которые остаются самоцелью и для которых у нас есть образцы. Когда мы в этом смысле жестикулируем стереотипно, мы делаем это не так, как во время труда, – не для того, чтобы изменить мир, – и не как во время коммуникации – не для того, чтобы передать другому человеку сообщение, – но для того, чтобы совершить движения внутри одного из параметров, предоставленных нам образцом. Именно это мы делаем, когда курим трубку. Не исключено, что мы при этом меняем мир (например, сжигая табак) и сообщаем что-то другим людям (например, запах табака). Но было бы ошибкой считать, что изменение мира и коммуникация, которые составляют аспекты всякого жеста, могут «объяснить» стереотипные жесты наподобие курения трубки, и ошибка эта мешает их понять. Призывание дождя не «объяснить», если считать его методом порождения дождя или утверждать, что он якобы представляет собой метод коммуникации в данном обществе, – приблизиться к нему можно, лишь осознав, что он есть действие, которое реализует доступный образец. Нельзя сказать ничего о магии вызывания дождя, если сравнивать ее с иными методами производства дождя или коммуникации, но это можно сделать, если соотносить ее с другими стереотипными жестами, например с жестом курения. Тогда, собственно говоря, и становится понятно, что речь тут идет главным образом о вопросе стиля, об эстетическом вопросе. Становится ясно, что ритуал – это эстетический феномен.

Только что сказанное – смелое утверждение, ведь оно противоречит почти всему, что говорится о ритуале в специальной литературе. И всё-таки его необходимо сделать, потому что к этому вынуждает рассмотрение курения трубки. Стоит попытаться вчувствоваться в жест курения трубки в его этическом аспекте (вдыхание табачного дыма), как пропадают характерные особенности этого жеста, а характерна в нем как раз ритуальность. Поэтому может оказаться, что «этический» аспект (например, вызывание дождя или пресуществление просфоры в Тело Христово) не является решающим для ритуала и предположительно преследуемая в ходе совершения ритуала цель (например, удачная охота или очищение) должна, напротив, рассматриваться как такой аспект, который скрывает существенное в ритуале, как рационализирующая отговорка, которая, правда, имманентно присуща большинству ритуалов. Когда говорят, что кто-то курит трубку, чтобы втянуть табачного дыма, тогда «верят» в то, что говорят, – и это также верно применительно к утверждению, что в церкви люди коммуницируют, чтобы вкусить Тело Христово, и что люди ритуально моют руки, чтобы оставаться чистыми, – но, несмотря на правдоподобность таких утверждений, всё-таки совершают ошибку. В действительности курят трубку, коммуницируют в церкви и ритуально моют руки для того, чтобы совершать жесты внутри доступных поведенческих образцов. И на примере курения трубки это видно лучше, чем на примере других стереотипных жестов, потому что в случае с курением речь идет о ритуале профанном, а значит, сравнительно свободном от идеологии.

Это приводит к следующему соображению: чем более бесцельным является ритуал, чем меньше он преследует цель, которая лежала бы за пределами него самого, тем «чище» он как ритуал. Можно назвать эту трансцендирующую сам ритуал цель его «магическим» аспектом. Магической в ритуале призывания дождя является цель произвести дождь, а в ритуале причастия – преложить просфору в Тело Христово. Если смотреть на дело так, тогда магия как раз выглядит не как внутренне присущий ритуалу аспект, а наоборот – как фальсификация «чистого» ритуала. Тогда можно понять, почему иудейские пророки столь яростно боролись против магии: они стремились к «чистому», не направленному ни на какие цели ритуалу, к непрактичной практике. И тогда иудаизм предстает как не до конца удавшаяся попытка отыскать образец для жестов в «чистом» ритуале, то есть построить такую жизнь, которая была бы непрактичной практикой.

И всё же сказанное еще не ухватывает существенно важного в курении трубки и в ритуальной жизни в целом. Его удается разглядеть, лишь приняв во внимание, что, в сущности, речь здесь идет об эстетическом феномене. Утверждение, согласно которому курение трубки и ритуальные жесты в целом относятся к эстетическим феноменам, смелое прежде всего в том отношении, что оно выставляет вопрос об искусстве в непривычном свете. Дело не в том, что мы не привыкли делать акцент на ритуальном аспекте так называемого художественного творчества: романтическое восприятие искусства и всякое l’art pour l’art и вправду до известной степени понимают художественную деятельность как своего рода ритуал. Непривычно в этом утверждении не то, что оно рассматривает искусство как своего рода ритуал, а как раз наоборот – что оно подразумевает, что ритуал – это своего рода искусство. Оно не говорит, как бывает в романтизме или в l’art pour l’art, что существует некая ритуальная форма вот-бытия, которая выражает себя в специфических жестах и, помимо прочего, в художественно деятельной жизни. Оно скорее говорит, что существует эстетическая форма вот-бытия, художественная жизнь, и что жизнь эта выражает себя в различных жестах, среди прочего – в ритуальных. Не искусство есть разновидность ритуала, но ритуал – форма искусства. Не бывает, например, еврейского искусства, выражающегося в литературе, музыке, но также в ритуалах, а сверх того – еврейской философии и этике; наоборот, еврейство в целом, понятое как ритуальное вот-бытие, – это форма искусства наряду с другими ритуальными формами жизни, и одним из аспектов этой формы искусства выступают еврейская философия и этика, которые грозят перекрыть собой существенное в еврействе, а именно эстетическое. Утверждать такое непривычно и смело, потому что искусство при этом понимается как категория вот-бытия, внутри которой сбываются (ereignen) такие феномены, как ритуал, музыка, живопись и поэзия. Поэтому дело не в том, что, как обыкновенно утверждается, художественная жизнь есть одна из форм жизни наряду с политической, научной или религиозной жизнью или даже что художественная жизнь каким-то образом подчинена религиозной жизни (Кьеркегор); странным образом утверждается, что религиозная жизнь – покуда под этим понимается ритуальная жизнь – есть одна из разновидностей художественной формы жизни. Это непривычное утверждение означает не сакрализацию художественной жизни, а, напротив, десакрализацию ритуала, поскольку оно выдвигается в рамках рассмотрения профанного курения трубки.

Само собой разумеется: только что сказанное поднимает вопрос о значении слов «искусство» и «религия». Потому что, пожалуй, вся разница между только что приведенным утверждением, что религия (как ритуальная жизнь) есть разновидность искусства, и расхожими утверждениями касательно отношений между искусством и религией кроется в определении этих понятий. Идет ли здесь речь о только словесной разнице или о различии в значениях, можно решить лишь после того, как будет прояснен жест курения трубки, послуживший исходным пунктом для упомянутого утверждения. Потому как из подобного рассмотрения обязательно станет ясно, что здесь понимается под «искусством» и «религией».

Поэтому вернемся к нашему исходному вопросу: почему некоторые люди курят трубку, если при этом речь идет о жесте, который «не производит никакого полезного результата» (в отличие от труда) и ничего не «помечает» (в отличие от коммуникации)? Чтобы приблизиться к ответу, нам следовало бы направить свое внимание на то обстоятельство, что такая постановка вопроса имплицитно различает три вида жестов, а именно жесты труда, коммуникативные жесты и жесты типа «курения трубки», которые были определены как «ритуальные жесты». Если принять, что вот-бытие обнаруживает себя в мире как жестикулирование, тогда такая постановка вопроса предполагает, что в жестикулировании можно различить три формы жизни: трудящееся, коммуницирующее и ритуальное вот-бытие. Подобная классификация не совпадает ни с упомянутой кьеркегоровской (эстетическая, этическая и религиозная жизнь), ни с платоновской (экономическая, политическая и теоретическая жизнь), как она была доработана Ханной Арендт. Но к этому расхождению не следует относиться слишком серьезно. Потому что тут речь идет только о феноменальной классификации, и фактически каждый из нас постоянно совершает все три типа жестов, и каждый тип к тому же содержит в себе аспекты двух других типов. Иными словами, мы есть вот здесь, покуда мы всегда в равной мере стилизуем себя относительно мира (труд), других (коммуникация) и самих себя (ритуал). Поэтому подразумеваемая этой постановкой вопроса классификация – не выносимый на защиту тезис, а рабочая гипотеза.

Вопрос, почему некоторые люди курят трубку, – это частный случай вопроса, почему совершаются ритуальные жесты, а кроме того, он включает вопрос, почему из всех ритуальных жестов совершают именно этот. Кажется, что ответ на этот вопрос в обоих его аспектах очевиден: из «чистого удовольствия». Некоторые люди курят трубку, потому что получают удовольствие исключительно благодаря этому жесту. Их радует прерывать все другие жесты, например жест написания предложения или беседы с другом, чтобы разобрать трубку, почистить старыми ножницами чашу трубки, затем прочистить шпилькой для волос мундштук, затем вновь соединить обе части, достать из кармана кисет с табаком, прихватить и растереть пальцами щепотку табака, бережно начинить ею чашу, зажать зубами трубку, медленными круговыми движениями поджечь табак специально для этого сконструированной зажигалкой, втянуть табачный дым в ротовую полость, а затем вернуться к прерванному жесту письма или беседы. Им нравится распределять свое внимание между жестом, к совершению которого они вернулись, и курением трубки, им нравится, что благодаря такому распределению внимания жест письма или беседы погружается в особое настроение курения трубки. Им нравится, что курение трубки, остающееся жестом второстепенным, всё же требует снова и снова прерывать жест письма или беседы. Им нравится, что, закончив курение, им придется вытряхнуть трубку, продуть мундштук, покачать трубку в руках, чтобы остудить, а затем убрать ее в нагрудный карман. Им нравится та особая радость предвкушения, которую они получают в специализированных магазинах, выбирая между разновидностями трубок и табака, им нравится, что они могут предпочесть определенные формы трубок (например, короткие и изогнутые) и определенные сорта табака (например, мелконарезанного). Им нравится, что они могут собрать коллекцию трубок и что некоторые из них лучше годятся для повседневного использования, а другие – для праздничных моментов. Перечисление этих радостей – сплошь «маленьких» – можно продолжать долго, и уже это объясняет, почему, несмотря на то что радости «маленькие», для некоторых людей курение трубки – одно из тех даруемых жизнью удовольствий, от которых не хочется отказываться.

Этот до некоторой степени затянутый ответ на вопрос (затянутый, потому что он пытается описать мой собственный стиль курения трубки) всё равно совершенно недостаточен. Потому что вместо того, чтобы фактически дать ответ, он поднимает целый ряд новых вопросов. Для примера: почему прочистка чаши приносит удовольствие, если при этом речь идет о явно малопривлекательном процессе? Или: в чем состоит удовольствие прерывать письмо или беседу, если мы скорее уж заинтересованы в том, чтобы продолжить труд или коммуникацию? А главное, что тут имеется в виду под словом «удовольствие», ведь ясно, что мы имеем дело с обременительным жестом, со своего рода пагубной привычкой? Не следует ли тогда считать, что сущность пагубной привычки – это претерпевание, а значит, страдание? И разве человек не страдает, когда, к примеру, трубка забивается или табак перестает тлеть? Не говоря уже о том, что курение трубки вредит здоровью? Как и о том, что, как гласит несколько утилитарная мораль (которая, впрочем, как правило, является официальной), вообще любой порок приносит человеку страдания? Было бы совершенно бесперспективно пытаться ответить на этот пучок вопросов, не прибегнув при этом к причинным объяснениям, которые мы исключили как непригодные для нашего рассмотрения курения трубки. Поэтому нужно взяться за дело совершенно иначе, если мы хотим, чтобы предложенный тут совершенно недостаточный ответ получился более удовлетворительным.

Курение трубки приносит удовольствие не по каким-то особым причинам и не по тем или иным специфическим контрпричинам, но потому, что оно представляет собой жест, в котором человек «дает себе волю» и «проявляет себя вовне». Этим довольно расхожим, однако сложным для понимания выражением ухвачена суть курения трубки. «Давать себе волю» означает не только понапрасну растрачивать излишки жизненной энергии, хотя и это тоже. Это «тоже» можно наблюдать в случае курения трубки. Но давать себе волю означает также проецировать изнутри самого себя специфическую, совершенно особую и ни с какой другой не сравнимую экзистенцию. И это значение выражения «давать себе волю» тоже заметно при рассмотрении жеста курения трубки. Важно при этом понимание того, что выражения «давать себе волю» и «распускаться» – это не синонимы, а антонимы. Когда кто-нибудь ведет себя распущенно, он теряет себя в неструктурированных движениях, которые перестали быть жестами, именно потому что теперь они не совершаются «по своей воле». Когда же кто-нибудь «дает себе волю», он узнает себя также извне и тем самым обретает себя, потому что тогда он совершает жесты, присущие только ему. Антиномия между «распуститься» и «дать себе волю» заметна в случае курения трубки, потому что когда курят трубку, тогда в своем поведении сообразуются со «свободно выбранным», специфическим предметом, то есть ограничивают свое поведение параметром, и таким образом становится засвидетельствована собственная экзистенция. Именно это доставляет удовольствие: свободно и без цели засвидетельствовать самого себя в рамках выбранного для этого параметра; узнать самого себя по собственному стилю; а затем все остальные жесты (например, жест письма или беседы с другом) погрузить в этот стиль. Быть может, теперь станет понятным известное утверждение, что человек – это стиль. Иными словами, курение трубки – это жест, который позволяет проявить себя вовне, то есть найти себя в мире по своему собственному стилю. Именно это и подразумевается ответом «курение трубки приносит удовольствие».

Такое удовольствие может быть определено только как «эстетическое», и потому можно сказать, как было сказано выше о смысле слова «искусство», что ритуальные жесты – это феномен творческой жизни. Слово «искусство» подразумевает жест, посредством которого вот-бытие «дает себе волю проявиться вовне», когда оно свободно и безо всякой цели свидетельствует о себе в рамках избранного для этого параметра. Значит, «художественная жизнь» – это та форма жизни, для которой важен стиль, в котором совершаются жесты. «Художественная жизнь» живет не для того, чтобы изменить мир или быть в мире с другими, но для того, чтобы найти себя в мире. Жест курения трубки – прекрасный пример такого рода жизни, потому что ему, в отличие от большинства других жестов «художественной жизни» (например, танца или молитвы), преобразование мира или стремление к другим людям перестают быть важны и вообще едва ли играют роль. Как предстоит показать, своей эстетической чистотой жест обязан тому обстоятельству, что он профанен.

Когда речь идет о художественной жизни, обычно мы думаем не о жестах вроде курения трубки, а скорее о жестах вроде игры на лютне, фотографирования или стихосложения. Почему так? Если художественная жизнь – это форма жизни, при которой человек «дает себе волю проявиться вовне», следует, когда о ней заходит речь, задуматься как раз о жестах вроде курения трубки. Причину непонимания сущности художественной жизни следует искать в том, как в западной истории развивалось понятие «искусство». На Западе «искусство» стало своего рода трудом, который, как и всякий труд, нацелен на произведение. Оно даже превратилось в высшую разновидность труда, потому что от него ждут «новаторства», то есть создания «новых» произведений. В то же время «искусство», по сути, превратилось в своего рода метод коммуникации, потому что от него, как и от всякой коммуникации, ожидают, что оно будет нечто сообщать другим людям. Оно даже превратилось в высшую разновидность коммуникации, потому что от него ждут «оригинальности», новой информации. По причине этого развития существенное в искусстве, а именно «эстетическое» проявление себя вовне, отошло на задний план, и потому, когда речь идет об искусстве, обычно жесты вроде курения трубки не приходят на ум. Иными словами, в ходе исторического развития на Западе сущность художественной жизни была предана забвению. И всё же пример негритянского искусства может вновь напомнить об этой сущности.

Собственно говоря, можно утверждать, что жесты, которые у темнокожего населения Африки и Америки считаются выражением художественной жизни – например, игра на барабанах, танец и изготовление масок – гораздо больше напоминают наше курение трубки, чем нашу живопись. То, что происходит во время изготовления маски, можно описать так: для выполнения своего жеста резчик располагает особым материалом, особыми инструментами и особым образцом. В этом смысле его жест «стереотипен». Он, в отличие от западного ваятеля, не пытается экспериментировать с новыми материалами или инструментами, не пытается «превзойти» образец, он пытается в рамках данного материала, данных инструментов и данного образца выразить свое специфическое своеобразие. Искусство темнокожих поэтому не статичное, как мы иногда склонны думать, не однообразное повторение форм, но в нем – быть может, в большей степени, чем в западном искусстве, – получает выражение индивидуальный стиль. И, вероятно, это так, потому что образцы жестов принимаются как ограничивающие параметры. Именно потому, что негритянское искусство не является «историчным» в нашем смысле слова, оно позволяет не изменить мир или осуществить коммуникацию, а реализовать индивидуальный стиль. В этом существенном смысле оно «чище», чем западное искусство.

Правда, обыкновенно говорят, что негритянское искусство – это аспект религиозной жизни. Они бьют в барабаны, чтобы привлечь богов, дабы те вселились в человеческое тело; они танцуют, чтобы прогнать духов из тел; они вырезают маски, чтобы сделать танцы более результативными. При этом речь идет о недопонимании. Конечно, верно, что звук барабанов, танцы и маски можно использовать и в магических, «религиозных» целях. Но неверно, что эти жесты служат исключительно упомянутым целям. Неверно, что негритянское искусство служит магии, верно обратное: магия – это одна из возможностей, доступных негритянскому искусству. Магия – это не «объяснение» негритянского искусства, наоборот: негритянское искусство объясняет магию. Негритянское искусство – это самоцель: в барабаны бьют, потому что это приносит удовольствие, потому что человек погружен в жест. Тот факт, что звук барабанов побуждает богов вселяться в человеческое тело, как раз представляет собой следствие игры на барабанах и без нее невозможен, но если бы человек стал бить в барабаны только с этой целью, тогда действие перестало бы быть «чистым». Негритянское искусство открывает пространство, которое может занять магия, однако магия – одно из следствий, а не причина художественной жизни. Это позволяет лучше понять, что здесь имеется в виду под словом «религия».

Когда человек бьет в барабаны, чтобы призвать бога, он совершает жест художественной жизни, потому что он выражает свой собственный стиль внутри границ, заданных звуком барабанов, колотушек и ритма. Быть может, люди, которые в ночном Рио-де-Жанейро попеременно барабанят друг другу с разных холмов, узнают друг друга именно по манере звукоизвлечения. Это значит, что человек обнаруживает себя в производимых им ритмах, покуда те потоком льются из него в мир. Именно это узнавание-самого-себя в мире вынуждает бога снизойти. Говоря точнее, бог проявляется не в барабанном ритме, а в самопознании, которое обретается в эстетическом жесте. Бог – это «эстетический» феномен, то есть он есть одно из переживаний человека, который «дает себе волю проявиться вовне». Когда человек играет на барабанах, он переживает самого себя в «экстазе» (то есть извне) – как ритм, как тон, как вибрацию нервов, как упорядочивающее, господствующее над окружающим миром начало, как бога. Таковы разнообразные виды переживания художественной жизни. Можно, разумеется, сосредоточиться на одной из разновидностей. На ритме, на тоне, на боге. Всякий раз мы будем получать разные варианты жеста игры на барабанах: когда мне интересен ритм, я буду бить в барабаны иначе, чем когда меня интересует бог. Но все эти варианты тесно связаны, потому что бог – это аспект ритма, а ритм – это аспект бога. Если же интерес к богу называют «религиозным», тогда неизбежно приходится рассматривать религиозную жизнь как вариант художественной жизни. Именно это имелось в виду под словом «религия», когда мы утверждали, что религия – это искусство. Имелось в виду, что художественная жизнь вообще впервые открывает пространство для религиозного переживания. Жест труда не дает мне религиозного переживания, потому что в этом жесте я переживаю мир, то есть я переживаю «знание». Жест коммуникации тоже не дает мне религиозного переживания, потому что в этом жесте я переживаю общество, то есть я переживаю «ценности». Лишь в эстетическом жесте я могу получить религиозное переживание, потому что в этом жесте я переживаю самого себя, то есть я переживаю «познание». Наука – это одно из возможных следствий труда, этика и политика – возможные следствия коммуникации, а религия – одно из возможных следствий искусства. Это утверждение можно подкрепить теоретически, его можно сделать, изучив бесчисленное множество биографий, о нем свидетельствуют история и доисторический период. Но решающим моментом оказывается следующее: мы убеждаемся в нем, рассматривая сами жесты. Рассмотрение жеста курения трубки показывает, что внутри художественной жизни открывается пространство для религиозного переживания. И это становится заметно именно потому, что мы имеем дело с профанным жестом.

Жесты курения трубки, изготовления маски и игры на барабанах похожи друг на друга тем, что они стереотипны и что, кроме того, в их случае речь идет о стиле. Они относятся к «эстетическим» жестам. Жест вырезания маски отличается от двух других тем, что он нечто «производит», а именно маску. Такое заступание жеста изготовления маски в сферу труда ведет к тому, что в его случае мы имеем дело с эстетическим жестом типа «ремесленное искусство». Жест игры на барабанах отличается от двух других тем, что он сообщает нечто другим людям, что он «помечает» информацию. Такое заступание жеста игры на барабанах в сферу коммуникации ведет к тому, что в его случае мы имеем дело с эстетическим жестом типа «послание». Жест курения трубки отличается от двух других тем, что он не преследует никакой цели, которая лежала бы за пределами самого этого жеста. Подобная чистота жеста курения трубки ведет к тому, что в его случае мы имеем дело с эстетическим жестом типа «ритуал». Тот факт, что изготовление маски направлено на материал, игра на барабанах направлена на других людей, а курение трубки не направлено ни на что, не должен вуалировать то, что во всех трех жестах речь идет об эстетическом, потому что во всех трех случаях главное – это стиль, а значит, «свободное проявление вовне». И всё-таки заступание изготовления масок и игры на барабанах в неэстетические области изменения мира и общества, соответствующая самотрансценденция обоих этих жестов – это своего рода искажение чисто художественной жизни, «магизирующее» искажение. Изготовление масок и игра на барабанах – это магические эстетические жесты, то есть они отчасти направлены на изменение мира и передачу сообщений. «Магию» можно определить так: это заступание эстетического жеста в неэстетические области. Подлинная работа не является магической, потому что в ней, в отличие от магии, эстетический момент не является решающим. Подлинная коммуникация не является магической, потому что в ней, в отличие от магии, вопрос стиля – не главное. Чистый ритуал не является магическим, потому что ритуальный жест не выходит за пределы художественной жизни. Значит, в художественной жизни есть немагические жесты, а именно чисто ритуальные жесты. В негритянской жизни много магических жестов, поскольку темнокожие в основном ведут художественную жизнь. В нашей жизни можно найти сравнительно немного магических жестов, потому что мы подавляем художественную жизнь ради трудовой и коммуникативной жизни. Мы «оставили магию позади», потому что мы подчиняем художественную жизнь труду и коммуникации, а потому для нас понятие искусства затерлось. Но магию можно «оставить позади» и в ином смысле, а именно из-за чисто ритуальной, то есть саму себя не трансцендирующей художественной жизни. Это можно доказать на примере жеста курения трубки.

Жест курения трубки не является магическим. Но профанный он не поэтому. Он профанный, потому что, хотя он и относится к эстетическим, он не открывает пространства для религиозной жизни. И хотя он представляет собой чистый ритуал, однако не тот ритуал, который позволяет пережить «бога» в жесте. Магический жест игры на барабанах позволяет это сделать. Поэтому можно было бы счесть, что жест становится магическим, если открывает пространство религиозного. И всё же бог проявляется в игре на барабанах не потому, что игра на барабанах призывает его (будучи магией), но потому, что игра на барабанах – это жест, в котором барабанщик находит себя богом. В игре на барабанах религиозное пространство открывается не магической, а чисто ритуальной составляющей. Но почему это пространство не открывается в чистом ритуале курения трубки? Ответ: потому что курение трубки есть ритуал, в котором курящий хотя и «дает себе волю», но которому он, в отличие от барабанщика, не отдается целиком. Поэтому курящий трубку, конечно, познает себя в жесте курения, но лишь постольку, поскольку в нем он выражает себя. Этого недостаточно для религиозного переживания. Религиозный опыт столь глубок, что пережить его можно, только когда ритуальный жест полностью мобилизует вот-бытие, а не отдельные его аспекты, как бывает во время курения трубки. Игра на барабанах сакральна не потому, что она магическая, а потому, что в этом жесте отдельно взятое вот-бытие выражает себя полностью. Курение трубки является профанным, но не потому, что оно магическое, а потому, что оно слишком поверхностно, чтобы выразить вот-бытие полностью.

Курящий трубку живет эстетически, когда курит трубку. Но курение совершается в пределах неэстетической жизни труда и коммуникации (во время письма или беседы). Именно из-за этого курение трубки становится чем-то профанным – из-за того, что оно представляет собой чистый ритуал, который совершается внутри «осмысленной» жизни. Да, курение трубки само по себе «бессмысленно», не поддается рационализации и уничтожается любыми попытками рационализировать, но абсурдность курения трубки не составляет жизненной почвы для курящего трубку. Поэтому курение трубки – это профанный жест. Игра на барабанах сакральна, но не потому, что она «осмысленна», где смыслом выступает призывание бога. Она сакральна, потому что она фундаментально абсурдна и потому что в ней играющий на барабанах фундаментально абсурдным образом есть вот здесь. Собственно говоря, магия лишь кажется трудом и коммуникацией: в основе своей она представляет абсурдный способ трудиться и коммуницировать. Абсурдность игры на барабанах скрыта ее магическим аспектом, но именно абсурдность придает игре на барабанах сакральность. Курение трубки, напротив, хотя и абсурдно, но не сакрально, потому что его абсурдность выражает вот-бытие курящего не всё целиком, а лишь в некоторых его аспектах.

Если хотя бы немного постараться вжиться в жест курения трубки, можно заметить, насколько абсурдность ритуала прямо-таки призывает открыться религиозному переживанию. И заметить это можно как раз потому, что во время курения трубки этого открытия не происходит. Стоит понаблюдать за тем, как манипулируют трубкой, табаком и приспособлениями для курения, с каким благоговением совершаются отдельные действия и как при этом самому курильщику понятна абсурдность этих действий, как становится ясно, что мы при этом движемся по кромке того, что понимается под религиозным переживанием. Хватило бы и шажка, чтобы переступить через круг и броситься в бездну, всего лишь один шажок, который делали в ходе чайных церемоний или – еще лучше – во время курения трубки в ходе бразильской религиозной церемонии умбанда. Структура жеста чайной церемонии почти идентична структуре жеста курения трубки, а жест курения трубки во время письма практически неотличим от жеста курения трубки в ходе умбанда. Иными словами, мы догадываемся, что при курении трубки хватило бы и самого незначительного толчка, чтобы превратить этот жест из профанного – в сакральный. Отсюда мы понимаем – именно потому, что жест является профанным, – до какой степени всякий ритуальный жест открывает пространство для религиозного переживания. Именно по той причине, что набивка, чистка и прикуривание трубки весьма близки религиозному переживанию, в этих жестах можно разглядеть сакральность ритуала. В сакральных ритуалах, таких как складывание рук при молитве, осенение себя крестным знамением или обращение в сторону Мекки, не настолько просто разглядеть сакральность, потому что рационализирующая идеология мешает увидеть в них сакральное. Различные религиозные идеологии объясняют свои ритуалы и не допускают, чтобы они оставались абсурдными, а тем самым скрывают их сущность. Курение трубки открыто обнаруживает свою абсурдность именно потому, что остается профанным, а значит, оно позволяет увидеть в абсурде сущность сакральности. Благодаря курению трубки человек узнает, что существенно для ритуальной жизни: открываться религиозному опыту, совершая чисто эстетические, а значит, абсурдные жесты.

Тот факт, что мы познаем самих себя в эстетических жестах – и только в них, – очевиден всякому, кто совершал подобные жесты: только играя на фортепиано, только рисуя, только танцуя, исполнитель, художник и танцор познают, кто они есть и как они есть вот здесь. Положение о том, что самопознание может быть религиозным переживанием, при котором человек узнает самого себя «целиком», лежит в основе дзен-буддизма: поэтому для него чисто эстетические жесты (чаепитие, цветочная композиция, настольная игра) – это сакральные ритуалы. Религиозное переживание как переживание абсурдного и бездонного, «Бог», который случается как необъяснимое, нерационализируемое и «ни к чему не пригодное», – это, разумеется, великое открытие иудейских пророков: отсюда их борьба с магией, отстаивание абсурдных, не преследующих никаких разумных целей ритуалов. Но все эти благородные познания – художника, дзен-монаха и пророков – можно обрести совершенно скромным и профанным образом, если набраться терпения и понаблюдать за такими повседневными жестами, как курение трубки. Тогда мы увидим, насколько каждый из нас – потенциальный художник, потенциальный дзен-монах и потенциальный пророк. Потому что каждый из нас совершает чисто эстетические, абсурдные жесты вроде курения трубки. Впрочем, тотчас же мы узнаем, что отличает большинство из нас от художников, дзен-монахов и пророков: отсутствие полного отречения от разума (в смысле объяснимости и целесообразности), безоговорочной самоотдачи в жесте и жесту, что составляет сущность настоящего художника, настоящего дзен-монаха и настоящего пророка.

В начале этого эссе вопрос звучал так: почему некоторые люди курят трубку, хотя это ограничивает их свободу и при этом не производится ничего полезного и ничего не сообщается? Первый предложенный ответ на этот вопрос гласит: из чистого удовольствия, которое доставляет этот жест. Теперь мы можем несколько уточнить этот ответ. Некоторые люди курят трубку по тем же соображениям, по которым другие люди становятся художниками, третьи – монахами, а четвертые – пророками, а именно для того, чтобы дать себе волю проявиться вовне и найти в этом себя. Только вот курение трубки гораздо менее притязательно, чем жесты художника, еще менее – чем художественные жесты дзен-монаха и ортодоксального иудея, а потому и гораздо менее «открыто». Поэтому для некоторых людей курение трубки – это эрзац или карикатура, то есть профанация ритуальной жизни.