Жест смотрящего настолько сильно стилизован мифом и традицией, что по телевизору и в рекламе ежедневно и повсюду можно наблюдать, как он превратился в позу (например, в позу государственного деятеля, энергично поправляющего звезды). Жест мыслителя превратился в клише благодаря Родену. Жест слушателя, напротив, на первый взгляд кажется не настолько стереотипизированным, хотя он и родственен жестам смотрения и размышления, покуда в случае с ними речь идет не о движениях, а о положениях тела. Если бросить взгляд на средневековую иконографию с точки зрения представленных в ней жестов, мы обнаруживаем, что жест слушания выступает одной из ее центральных тем. Это жестикуляция Марии при зачатии, жест оплодотворяемой словом (logos). Мария «беременеет» (empfängt), что означает: она слышит голос. Поучительно понаблюдать, как изменился этот жест с наступлением эпохи Возрождения. В готический период – это жест удивленной Марии, слышащей обращенный к ней зов, а для Возрождения – жест решительной, прислушивающейся Марии. Когда речь идет о слушании музыки, возрожденческий жест нам важен, и в таком случае нам следует обратиться к Гирландайо, а не к Джотто.

И тут нам сразу же нужно обозначить одно затруднение. Музыку слушают иначе, чем голоса, которые говорят (logoi). Слушая говорящие голоса, мы расшифровываем, «читаем», и поэтому глухие могут читать по губам. Но они не могут этого сделать с музыкой. Мария слышит, читая, и это значит, что она именно «конципирует» – набрасывает конспект и зачинает: она беременеет, понимая. Во время прослушивания музыки, конечно, тоже есть расшифровка, потому что музыка – это кодифицированный звук, и поэтому музыкальное сообщение столь же логично, что и сообщение в форме logoi. Но это не «семантическое чтение», не расшифровка закодированного значения. Несмотря на столетиями длившиеся дискуссии, мы так и не достигли согласия относительно того, что именно расшифровывают во время прослушивания музыки. Собственно говоря, понять это можно только по самому жесту прослушивания музыки. И отправной точкой, конечно, может послужить жест зачатия у Марии, как он был конципирован художниками Возрождения, ведь слушать музыку означает прислушиваться. Но следует помнить, что Мария слышит не музыку, даже если сообщение о зачатии сопровождается звуками небесных скрипок, на которых играют ангелы. В лучшем случае можно сказать, что с точки зрения музыки Мария представляет собой пограничный случай, а именно что она слышит «песнь».

Стоит это допустить, как начинается путаница. Предполагается, что в момент зачатия Мария слышит песнь. Тогда жест слышания зависел бы от песни, которую слышат. Жест, с которым слушают «Марсельезу» или песню Rolling Stones, всё-таки отличается от жеста Марии, и если бы мы принимали «Марсельезу» так же, как принимала Мария, или если бы Мария в момент своего принятия и зачатия маршировала, тогда музыкальное сообщение было бы принято неправильно. Но то, что верно применительно к прослушиванию песен, должно быть применимо и к прослушиванию музыки вообще. Жест прослушивания всё-таки бывает разным, слушаем ли мы камерную музыку или музыку к кинофильму, электронную музыку или музицирование на губной гармошке. Но раз мы допустили, что этот жест зависит от сообщения, которое мы принимаем – примерно так же, как ловят брошенный предмет, – тогда встает вопрос, имеет ли какой-то смысл говорить о жесте слушания музыки во всеобщем смысле.

После некоторого размышления это затруднение всё-таки удается преодолеть. Именно то, что жест слушания музыки настолько сильно зависит от принимаемого сообщения (и не только от его содержания, сколько прежде всего от того, что называют «каналом его передачи»), позволяет и вместе с тем требует от нас отыскать во всех этих формах жеста общее им ядро. И как раз из-за того, что оперу слушают не так, как индийскую ра́гу, оперу по телевизору – не так, как записанную на пластинке, мы должны спросить, что, собственно говоря, дает основания подчинять эти особенные формы слушания чему-то такому, как слушание музыки вообще. Ведь и вправду, кажется, есть что-то такое, что позволяет проводить самое существенное различие между жестами прослушивания оперы по телевизору и раги с пластинки и прочими жестами слушания, даже если эти жесты кажутся близкими жестам прослушивания музыки. Прослушивание оперы по телевизору ближе прослушиванию раги с пластинки, чем прослушиванию спортивной трансляции по телевидению или политической дискуссии, записанной на аудиопленку. Мы должны направить свое внимание на ядро, общее любым разновидностям слушания музыки.

Когда мы принимаем во внимание, что жест слушания музыки зависит от принимаемого сообщения едва ли не сильнее, чем любой иной рецептивный жест (что прослушивание оперы по телевизору гораздо больше отличается от прослушивания «Марсельезы» на политическом собрании, чем чтение романа – от чтения политического памфлета), нам приходит на ум следующая гипотеза: слушание музыки есть жест, который подстраивается к получаемому сообщению, и тот факт, что он меняет форму от сообщения к сообщению, как раз и есть существенное и общее всем этим формам, как раз и есть то, что превращает их в жест слушания музыки. Возрожденческий жест зачинающей Марии подтверждает этот тезис: Мария слушает, то есть прислушивается, льнет к принимаемому сообщению.

Сказанное вызовет по меньшей мере два возражения. Во-первых, как уже было сказано, жест слушания музыки – это не движение, а положение тела, даже если в этом положении тело не застывает в неподвижности. Поэтому речь не идет, как в случае с попыткой что-либо поймать, об активном процессе. Разумеется, изредка можно заметить, что нога движется в такт, губы как будто насвистывают, но в этих случаях речь идет о наивном отведении внутреннего по своей сути напряжения, как иногда человек бормочет при чтении. Поэтому тут нельзя говорить о попытке прильнуть к сообщению в привычном смысле, как бывает, когда что-то ловишь или танцуешь. Кроме того, второй характерной особенностью акустических сообщений является то, что их не столько получают, сколько передают далее. Человеческое тело проницаемо для звуковых волн и именно так, что волны заставляют его вибрировать, передаются ему. Конечно, у тела есть специализированные органы слуха, которые переводят акустические колебания в иные, например электромагнитные колебания, но музыка воздействует не только на слуховой нерв, но и на всё тело. Поэтому там, где сообщение отпечатывает свою форму на самом слышащем, не может идти речи о подстройке к сообщению.

Несмотря на два этих возражения, можно отстоять гипотезу, согласно которой жест слушания, в сущности, представляет собой подстройку тела к акустическому сообщению и этим отличается от других жестов; и не только потому, что ее нельзя опровергнуть этими возражениями, но и, как ни странно, потому, что оба возражения вообще только и показывают, о чем идет речь, когда мы говорим о слушании как о подстройке к звуковым волнам. Поэтому следует внимательнее рассмотреть каждое из возражений.

Слушание музыки – это телесная поза, то есть внутреннее напряжение, которое высвобождается, а значит, отрицает себя в момент, когда выражает себя как движение. Этим жест слушания музыки напоминает стойку смирно или защитную позу боксера. Как гвардеец не может чихнуть, не нарушив выправки, так и слушающий музыку только тогда может хорошо слушать, когда «концентрируется», то есть каким-то образом настраивает мускулы и нервы. Разница между гвардейцем и боксером с одной стороны и слушателем музыки – с другой состоит в том, что гвардеец и боксер настроены не на получение, а на действие. Это значит, что они концентрируют себя изнутри вовне. Слушатель музыки, напротив, как раз концентрирует не себя, а доходящие до него звуковые волны внутрь собственного тела. Это значит, что при прослушивании музыки тело становится музыкой, а музыка – телом.

Соответственно, жест прослушивания музыки – это телесная поза, в которой музыка воплощается. (Характерно, что при этом больше невозможно отделить действие от претерпевания, активность – от пассивности, а значит, музыку – от тела.) Возражение, согласно которому слышащий не может подстроиться под сообщение, потому что он находится в пассивной позе, тем самым оказывается отведено. Поскольку слушатель в момент слушания сам становится слышимой музыкой, поскольку его «самость» – это и есть музыка, постольку подстроиться под музыку означает самому стать музыкой. Что мы имеем здесь в виду (при этом вовсе не впадая в романтику), показывает рассмотрение второго возражения.

Человеческое тело проницаемо для звуковых волн, но не так же, как для рентгеновских лучей. Не вдаваясь в физические подробности, можно сказать, что звуковые волны, проходя сквозь живот, очевидным образом производят совершенно иное действие, нежели рентгеновские лучи. Мы чувствуем их и знаем, что они на нас воздействуют. Это осознаваемое претерпевание в греческом называется pathein. Восприятие музыки животом (грудью, половыми органами, головой – словом, любыми частями тела, которым может передаться вибрация) – это пафос, эффектом которого становится эмпатия, или со-претерпевание, в сообщении. Патетический характер действителен в буквальном смысле только для акустического сообщения, в случае всех остальных о нем можно говорить только метафорически. При прослушивании музыки человек в совершенно физическом (а не в переносном) смысле «тронут» сообщением, он в эмпатии с ее пафосом. (При этом можно вспомнить Пана и Орфея, но также аэродинамику.)

Впрочем, не всё так просто. Во-первых, печень, пожалуй, вибрирует иначе, чем придаточные пазухи носа, во-вторых, печень иным, чем придаточные пазухи, образом связана с нервной системой, а в-третьих, есть только один специализирующийся на восприятии звуковых волн слуховой нерв. Соответственно, эмпатия в сообщении – это сложный процесс. Прежде всего, его сложность состоит не только в том, что возникает кибернетическая обратная связь между отдельными телесными вибрациями, но и главным образом в том, что в нормальном языковом употреблении это сложное патетическое переживание обозначается глаголами «чувствовать», «желать», «грезить», «думать», существительными «счастье», «любовь», «тоска», «красота», «порядок». Короче говоря, ситуация с проницаемостью человеческого тела для звуковых волн не так проста, потому что она переживается как радость, математический порядок и красота.

Никакой другой опыт не показывает так же хорошо, как прослушивание музыки, что слова «дух», «душа» или «интеллект» называют телесные процессы. При этом прослушивание музыки – это не так называемый пограничный случай. Нельзя сказать, что слышание музыки – разновидность массажа, при котором стимулируется некий дух (как, например, в случае диатермии). Напротив, при прослушивании музыки, во время этого акустического массажа ощутимой становится одна из высших форм – а может, и вообще самая высокая форма – духа, души, интеллекта, и происходит это так, что в ходе акустического массажа мой собственный дух и дух отправителя сообщения достигают взаимного согласия. Поэтому изучение слушания музыки с физиологической и неврологической точек зрения, вероятно, представляет собой хороший метод, позволяющий понять процессы типа «логического мышления», «творческого воображения» и «интуитивного понимания» с их телесной стороны.

Если свести воедино оба приведенных возражения против тезиса, что прослушивание музыки по сути является жестом, при котором тело льнет к сообщению, можно сказать так: оба возражения показывают, что означает «тело» и «льнуть» в данном контексте. При прослушивании музыки тело становится музыкой, и внутреннее напряжение телесной позы как раз соответствует напряжению той музыки, которую оно намерено принять. И оно может принять эту позу именно потому, что в высшей степени сложным образом настроено на то, чтобы войти в резонанс с пафосом этой музыки. Этот сложный вид телесного со-резонирования в ином контексте называется «чувствованием», «мышлением», «желанием». Говоря иначе и радикальнее, слушание музыки – это жест, при котором благодаря акустическому массажу тело становится духом.

Такое одухотворение тела посредством акустики (процесс, который не похож ни на какой другой телесный процесс) в одном совершенно непостижимо; говоря кибернетически, оно представляет собой так называемый черный ящик. Поэтому невозможно, чтобы композитор предпринял что-нибудь в духе: я заставлю резонировать слюнные железы слушателя так, что они смогут понять и почувствовать геометрическую структуру фуги, а вместе с ней – и мир в его логическом аспекте. Или: я заставлю резонировать ротовые полости слушателя так, что они мысленно проживут всечеловеческую, всеохватную любовь. Но хотя ни Бах, ни Бетховен не могли сочинять так, их намерением всё же было вызвать в слушателе именно такой отклик. Они действовали кибернетически: они работали с input и output черного ящика под названием «тело». Они подавали на вход колебания, а на выходе получали логику и любовь, не беспокоясь о том, что происходит внутри тела: поэтому описывать слушание музыки как акустический массаж – не означает десакрализовывать дух. Напротив, это впервые позволяет увидеть тайну духовного вообще и музыки в частности: таинственную тьму внутри черного ящика. Только когда мы сводим музыку к акустике, а дух – к нервам и мускулам, мы постигаем тайну пафоса, орфическую мистерию, пифагорейскую «теорему»: гармонию, согласно которой музыка и математика как peri-pathein и em-pathein – нахождение в состоянии бурных эмоций и сочувствие – оказываются искусством (techne), ведущим к красоте и благу, к sofia (мудрости) и kalokagathia (всестороннего совершенства).

Прослушивание музыки – это жест, в котором тело настраивается на mathesis universalis (универсальную науку). Оно способно на это, потому что акустические вибрации не только проходят сквозь кожу, но и вызывают ответное вибрирование. Кожа – ничейная земля между человеком и миром – тем самым из границы превращается в связь. При прослушивании музыки исчезает разделение между человеком и миром, человек преодолевает свою кожу или, наоборот, кожа преодолевает человека, которому принадлежит. Математическое колебание кожи при прослушивании музыки, которое затем переводится в нутро, во «внутреннее», – это «экстаз», «мистическое переживание». Это преодоление гегелевской диалектики. При прослушивании музыки человек обнаруживает самого себя, не утрачивая мира, и он обнаруживает мир, не утрачивая себя, ведь он обнаруживает самого себя как мир, а мир – как себя самого. Потому что он находит самого себя и мир не как противоречие между субъектом и объектом, но как «чистую связь», а именно как акустическое колебание. Только слушая музыку, человек физически, конкретно, нервами, буквально переживает то, что имеет в виду наука, когда говорит о «поле» и «относительности». Человек переживает, как в акустическом поле (частный случай гравитационного поля) человек и мир в рамках чистого отношения, то есть относительно друг друга, становятся одним – «чистой интенциональностью», говоря вслед за Гуссерлем. Поэтому прослушивание музыки – это «абсолютное» переживание, а именно переживание относительности субъекта и объекта в поле mathesis universalis.

Слушание музыки – это жест, который преодолевает кожу, потому что он превращает ее из границы – в связь. Это жест экстаза. Вероятно, есть и другие экстатические жесты. Например, можно, наверное, химически – при помощи наркотиков или механически – при помощи поз йоги принудить тело к жестам, в которых оно само себя преодолеет. И несомненно, есть техники, позволяющие самовнушением спровоцировать телесные процессы, которые ведут к экстазу. Святая Тереза, пожалуй, дает этому пример. Но слушание музыки всё-таки относится к иному типу. Когда я включаю Radio France, чтобы послушать France Musique, я осуществляю совершенно профанный, предельно технический, абсолютно открытый (негерметичный) жест. И если я правильно настроюсь и приму нужную позу, я смогу получить экстатическое переживание. Именно потому что этот жест столь профанный, технический, открытый; потому что существуют музыкальные школы, музыкальная анимация и хэппенинги, – именно поэтому музыка – это величайшая, священнейшая тайна. Ей не нужно прятаться, она темна в своей великой, сверхсложной простоте, в своей математической простоте. Как смерть и жизнь. Потому что она есть жизнь в смерти и смерть в жизни. Чтобы это узнать, не нужно читать Шопенгауэра. Чтобы это узнать, нужно всего лишь попытаться послушать музыку правильно.