Орудия парикмахера – миниатюрная версия орудий садовника, и поэтому их жесты можно сравнить. Если мы это проделаем, перед нами встанет несколько вопросов, которые при ближайшем рассмотрении позволяют глубже проникнуть в экзистенциальные проблемы настоящего. Например: является ли садоводство разновидностью косметического ухода, заботой о красоте человеческой кожи в широком смысле? Или же, наоборот, косметика – это разновидность садоводства, разновидность превращения естественного окружения человека в искусство? Иными словами, является ли газон разновидностью бороды, или борода – разновидностью газона (учитывая, разумеется, что на оба эти вопроса можно ответить утвердительно)? Другой пример: выступает ли жест садовника по отношению к газону жестом, меняющим природу (то есть выступает ли газон для садовника тем же, чем клиент – для парикмахера)? Или наоборот: жест парикмахера по отношению к бороде – это подравнивающий жест (то есть выступает ли клиент для парикмахера тем же, чем трава – для садовника)? Последний пример: поскольку оба жеста относятся к весьма и весьма проблематичному феномену моды, можно ли по косметической моде (например, по длине волос и бороды) судить о тенденциях в урбанистике (например, о тенденциях к субурбанизации и résidence secondaire), и наоборот: по модным тенденциям в урбанистике – о моде в косметической сфере, или же следует задействовать tertium comparationis, например Zeitgeist, «дух времени», или «материалистическую диалектику»? Такого рода вопросы, вызванные сходством между электробритвой и газонокосилкой, или же сходством между жестами подстригания бороды и кустов (можно сформулировать целый ряд подобных вопросов), в основе своей касаются сомнительности понятия кожи как той неопределимой ничейной земли, по которой определяют зону, пролегающую между человеком и миром. Тот факт, что бритье и садоводство можно понимать как дерматологические жесты, показывает, насколько кожа проницаема с обеих сторон и что, несмотря на свою проницаемость, она представляет собой барьер между человеком и миром.

Когда мы рассматриваем волосы бороды, оставшиеся в бритвенном аппарате после бритья, нам сложно удержаться от онтологической рефлексии. Волосы бороды в ходе жеста бритья поменяли свое онтологическое место; прежде они были частью моего тела, а теперь они – часть моей машинки. Но смена онтологического места характерна для жеста труда. «Трудиться» означает делать из вещи нечто другое: например, из чего-то естественного делать нечто искусственное. В соответствии с этим жест бритья следовало бы отнести к трудовым жестам. Впрочем, в случае с жестом бритья смена места относилась не к вещи, а к самому жестикулирующему; поэтому его нужно обозначить как труд над самим собой. Но едва это сделав, мы осознаем, что упустили сущность этого жеста. С одной стороны, о любом жесте труда можно сказать, что он меняет жестикулирующего, – например, жест изготовления башмаков делает жестикулирующего башмачником. Но в случае с жестом бритья речь всё-таки идет не о таком типе самоизменения. С другой стороны, существуют жесты, целью которых действительно оказывается изменение самого себя, например жест чтения или жест путешествия. Но в случае бритья речь идет не об изменении какой-то находящейся в мире вещи или изменении самого жестикулирующего, а об изменении кожи, отделяющей жестикулирующего от его мира. Стало быть, не о трудовом жесте в узком смысле и не о ритуальном жесте, а о таком, который располагается между трудом и ритуалом и который можно назвать дерматологическим жестом; или жестом косметическим, если мы всё еще способны расслышать в этом слове корень «космос».

Посредством бритья волосы бороды, которые прежде были частью моего тела, теперь стали частью машинки для бритья. Но поскольку тут мы имеем дело с дерматологическим жестом, то есть с таким жестом, который совершается на ничейной земле между человеком и миром, онтологическое преобразование волос бороды в ходе бритья оказывается проблематичным. С одной стороны, можно спросить, действительно ли волосы бороды были частью моего тела, не были ли они скорее выведены организмом, не отпав при этом, и не было ли целью бритья как раз завершить это выведение. С другой стороны, можно рассматривать бритвенную машинку как продолжение тела (если «орудие» определять как искусственный орган тела), и с этой точки зрения во время бритья волосы бороды не поменяли своего онтологического места. Они были просто перемещены на теле с одного места на другое, из-за чего всё тело целиком предстает неким аппаратом, которым манипулирует жестикулирующий. Наконец, можно отстаивать мнение, что изменение волос бороды в ходе бритья состоит в том, что они были перемещены из органического мира (тело) в механический (аппарат для бритья), и тогда возникает неразрешимая проблема задать органологию волос бороды из их структуры, функции и онтологического положения. Все эти трудности показывают, что при бритье речь идет о жесте, который располагается в неопределимой промежуточной сфере.

Если мы хотим преодолеть упомянутые затруднения, мы должны предоставить слово самому жесту. Только в этом случае мы избавимся от идеологических предрассудков вроде «я обладаю телом» или «я есть тело». Поскольку этот жест направляется на самого жестикулирующего, а тот выступает одновременно его агентом и пациентом, совершающий и одновременно претерпевающий его человек получает странный, недиалектический опыт. Такой человек узнает на опыте, как рука водит машинкой по коже и как, с другой стороны, кожу царапает машинка, но притом оба эти вида опыта не противоречат друг другу, как и в отношении субъекта к объекту. Именно это называется «пограничным опытом» (о котором в совсем ином контексте пытаются сказать мистики). Было бы легко, но неплодотворно отыскать физиологическое (например, неврологическое) объяснение подобному двойственному опыту. Потому что в этом жесте существенно не биологически объяснимое движение, но как раз экзистенциальная двусмысленность, когда одновременно действуешь и претерпеваешь действие. Если отнестись серьезно к этому аспекту, тогда мы сталкиваемся с феноменом боли.

Велико искушение упростить, заявив следующее: едва ощутив боль, человек перестает бриться. Значит, действие и претерпевание должны оставаться в равновесии, что можно было бы назвать пограничным переживанием, переживанием «кожи». Но мы знаем, что это утверждение неверно. Во-первых, бритье отличается от татуирования или пластической хирургии тем, что оно в принципе не болезненно, потому что не проникает глубоко в кожу. Бритье – это эпидерматологический, затрагивающий поверхность кожи жест, а боль при этом – не контролирующий горизонт, а несчастный случай. Во-вторых, человек вообще бреется, делает себе татуировки и подвергается пластическим операциям по мотивам, которые учитывают боль и готовы с ней мириться. Человек бреется, несмотря на риск причинить себе боль, но чаще всего ему удается этого избежать. Поэтому ясно, что феномен боли не может играть в этом жесте отграничивающей роли. И всё-таки ясно, что бритье и боль как-то взаимосвязаны.

Чтобы раскрыть эту взаимосвязь, мы не можем ссылаться на интенсивность боли, говоря, например, что чем сильнее боль, тем глубже жест из внешнего мира проникает внутрь того, кто вынужден претерпевать действие. Иными словами, бритье – это якобы поверхностный самоанализ, и в пользу этого говорит то, что в принципе оно не причиняет боли. Утверждать такое невозможно по разным основаниям, и опять-таки неврологические основания тут наименее интересны. Гораздо интереснее, что бритье – это противоположность самоанализа (даже с учетом зеркала, в которое человек смотрит во время бритья); что человек бреется не для того, чтобы познать себя, а для того, чтобы себя изменить (стать другим, не тем, кто он есть сейчас), и что оно может причинить боль, но не потому, что можно ошибочно глубоко проникнуть, а потому, что оно в сущности скрывает.

Мы подберемся ближе к феномену боли от бритья, если поразмыслим о крови. Если во время бритья проступает кровь, хотя бы лишь в форме раздражения кожи, тогда у нас создается ощущение, что мы достигли результата, прямо противоположного цели бритья. Боль при бритье поэтому не то, чем она является в других случаях. Обычно человек пытается избежать боли, потому что она противоположна целям любых жестов (то есть противоположна так называемому успеху). Во время бритья человек пытается избежать не боли (к ней он готов), а кровотечения. В действительности весь технический прогресс в деле бритья направлен не на предотвращение боли, а на предотвращение кровотечения. Боль при бритье – это симптом кровотечения, знак того, что человек неправильно побрился. Она не противоположность цели жеста, а только симптом того, что этой цели противоположно. Чувствуя боль, человек перестает бриться не потому, что боится боли, а потому, что боится кровотечения, и в этом смысле боль контролирует процесс бритья.

Теперь в жесте бритья становится заметно существенное. Хотя мы, несомненно, имеем дело с жестом, который удаляет волосы с лица, делается это не для того, чтобы сделать скрытое волосами лицо видимым. Он означает не открытие лица миру. Столь же мало этот жест представляет собой попытку сделать мир более доступным для лица, например чтобы лучше ощутить ветер. Потому что если бы намерение жеста состояло именно в этом, тогда целью бритья была бы раздраженная кожа лица – кожа, при которой внутреннее приближается к миру. Напротив, бритье есть удаление волос бороды, для того чтобы сильнее обозначить границу между человеком и миром. Бритье делает видимым не лицо, но кожу, и это значит, что оно делает видимой границу между человеком и миром. Волосы бороды удаляют не потому, что они скрывают лицо и тем самым затрудняют коммуникацию между человеком и миром, а потому, что они смазывают разницу между человеком и миром. Человек бреется не для того, чтобы вступить в связь с миром, а для того, чтобы дистанцироваться от него и утвердить себя по отношению к нему. Это достигается тем, что человек открывает кожу, отделяющую его от мира. Если молодые люди носят бороду, то делают они это не для того, чтобы спрятаться, а наоборот, для того, чтобы оставить сомнительной границу между «Я» и миром. Бороды – это отвергнутые попытки идентификации.

Сказанное открывает поле для дальнейших исследований различных форм бороды, которые тем самым нужно рассматривать не как маски, но как отверстия в масках. Эта область весьма любопытна, потому что она дает непривычный подход к философии истории и моды (побритый Цезарь и бородатый Иисус) и потому что она позволяет изучить параллели между бородами и бюстом (а значит, и women’s lib). К сожалению, поле это слишком обширно, чтобы можно было его здесь обойти. Но следует помнить о двусмысленности всякого обозначающего границу жеста, и двусмысленность эта особенно заметна в случае жеста бритья.

Когда я делаю акцент на коже, то есть на разнице между собой и миром, тогда я определяю мир и «Я», и это значит, что я перешагиваю через них обоих, что я противопоставляю себя им. Потому что «определять» означает именно «отрицать», то есть говорить, чем нечто не является. Во время бритья я выступаю против «Я», преуменьшаю его, и как раз не потому, что удаляю волосы, но потому, что ставлю акцент на своем отличии от мира. Машинка для бритья – это инструмент преуменьшения «Я», инструмент определения. Именно это ощущает кожа во время бритья. Но бреясь, я выступаю и против мира, уменьшаю его, хотя при этом я перемещаю волосы с бороды в мир. Я уменьшаю его, потому что извлекаю себя из мира – за исключением волос. Аппарат для бритья – это инструмент уменьшения мира, определения. Именно это ощущает бреющая рука, когда вырезает «Я» из мира, чтобы определить мир. Бреясь по утрам, я перерезаю «пуповину» из волос на бороде, которая каждую ночь пытается затереть различие между мной и миром.

Двусмысленность бритья – в том обстоятельстве, что это жест, который, конечно, проясняет и отделяет (стремится к clara et distincta perception человека и мира), но именно поэтому преуменьшает как человека, так и мир. Говоря иначе, двусмысленность бритья состоит в том, что оно действует на коже, а значит, и в ничейной земле. Такое действие возможно потому, что кожа проницаема, то есть позволяет переживать опыт изнутри и извне, быть агентом и пациентом. Но подобная проницаемость кожи недиалектична (при бритье нет разницы между переживанием руки и переживанием кожи), и поэтому действие на коже – это статичное и в этом смысле реакционное отстаивание разделяющих структур. Жест бритья – это жест формалистского рационализма, классический, неромантический и антиреволюционный жест. Разумеется, нельзя сказать, что тот, кто бреется, – тот фашист, но можно сказать, что тот, кто является фашистом, тот не может носить густую бороду.

Теперь можно вернуться к сравнению жестов парикмахера и садовника, косметолога и урбаниста, и даже (почему нет?) social engineer и эколога. Это жесты, цель которых не в том, чтобы очеловечить природу (создав культуру) или натурализовать человека (спасая природу для людей), а в том, чтобы акцентировать и расширить пограничную область – «кожу» – между человеком и миром. Садовник, урбанист и эколог работают с кожей, в коже и для кожи, поскольку сад, предместье города и «спасенный» лес – это кожа, которая всё гуще и сильнее разрастается между человеком и миром. Садовники, урбанисты и экологи – это косметологи. Они хотят не человеческого бытия-в-мире, а «косметического» вот-бытия, а значит, эстетического вот-бытия в плохом смысле слова. Это парикмахеры, которые сбривают сорняки, загрязнение и бетонные постройки, чтобы усилить различие между человеком и миром.

Можно сказать, что мы собираемся шагнуть в космическую, то есть косметическую эпоху: в эпоху, когда человек и мир будут становиться всё меньше, а кожа между человеком и миром – так называемая окружающая среда (environment) – будет обретать всё более космические пропорции. Но в то же время можно сказать, что уже существуют тенденции противопоставлять этому состриганию те связи между человеком и миром, которыми являются бороды и их эквиваленты. Косметический мир – это мир моды, то есть мир модерна. Поэтому нет ничего современнее экологии, окружающей среды, качества жизни – словом, бритья. Но, быть может, модерн, то есть Новое время и жест бритья, как раз и движется в сторону кризиса. Настоящее эссе этого не утверждает, но выдвигает в качестве предположения.