Мне бы давно уйти, но не могу. Каждое утро просыпаюсь с мыслью: сегодня напишу письмо. Нет, лучше пойду к Организатору и лично предупрежу об уходе. Мои доводы обоснованы. Я держу их в голове. Но и его аргументы сильны, хотя я слышал их сотни раз. Между тем, если я невозмутимо стою на своем, у него обвисают щеки, он потеет, наливаются кровью ногти – он то и дело хватается за стол, – старику опасно так напрягаться. Я замолкаю: то ли меня убедили его слова, то ли мне его просто жаль, ведь он слаб здоровьем. Организатор на ладан дышит, а я как-никак его любимец, протеже.
Понятно, что я могу заставить его замолчать, вынудить рассмотреть мою точку зрения.
Предположим, я всё-таки его уговорю или демонстративно выйду из кабинета, оставив его кашлять, шипеть от ярости… это лишь начало моих мытарств. Даже заручившись его согласием, мне придется встретиться лицом к лицу с собратьями.
Для меня страшнее не слова их, а взгляды. Мне ли не знать (я и сам недалеко от них ушел): когда они имеют дело с отступниками, на их лицах поочередно появляются негодование, зависть, презрение, скорбь, безразличие. И никакие заслуги не оградят меня от их упреков. Как же им не возмутиться, если я их брошу? Почему я имею право вырваться на свободу, а они нет?
У меня есть идея получше… впрочем, она не меняется. Уеду за границу. Ли, только что получившая повышение, уезжать не захочет, особенно сейчас, в разгар войны. Я буду настаивать. Дуться. Ныть. Я ей объясню. К счастью, совсем недавно мы оба обновили паспорта, наши скромные сбережения можно забрать из банка в любое буднее утро, а переводчик (я хорошо знаю языки) и врач без работы нигде не останутся. Но если я уйду (это следующая мысль), как я с ними встречусь там? Сейчас я имею в виду не местных собратьев – здесь нас довольно много, а вот в тропиках, куда, по моему мнению, нужно эмигрировать Ли, мне и дочери, наших мало, и у них нет лидера, одни мертвецы; с ними я встречусь, когда умру и отправлюсь туда, куда мы попадаем после смерти.
(Не улыбайтесь, я на самом деле верю в жизнь после смерти, что-то там есть.) Они окружат меня, когда я робко появлюсь, выкупанный и красиво одетый к похоронам, с легкими, не отравленными газом, не меченный ни пулей, ни кнутом, ни огнем. И они пройдут передо мной с непримиримыми лицами и покалеченными телами. Мученичество – тяжелое наследие, от которого не отказаться. «Сестры и братья!» – закричу я, падая на колени и простирая руки, моля их о прощении, объясняя, что я отказался не от их жертвы. Но они меня не простят. Скажут: «Как ты мог? Когда мы стояли насмерть, как ты посмел нас бросить?»
Ты нетерпеливо их прервешь. Значит, тебя держит страх. Ты боишься их споров, презрения, упреков, страсти. Боишься их резкого осуждения, слезящихся нерешительных глаз Организатора, которые то с трудом сосредоточиваются, то теряют ориентир и снова проясняются, прижимая лезвие вины к твоему горлу. Ну признайся, что струсил, и останься. Продолжай служить достойным винтиком Организации, рабом серьезности, добродетельным учеником, глупцом, исполняющим свой долг. Неужели ты не заметил, что свобода дается не каждому?
Главное – не терять терпения. Ах, если б я просто струсил! Но всё гораздо хуже. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов»[60]. («Вот уж не упустит случая щегольнуть ученостью!» – ворчит старик).
Что касается живых соратников… чего их бояться? У них так мало власти в том смысле, в каком ее обычно понимают. Те, кто не входят в Организацию, считают, что у нас в руках ощутимая власть. Они убеждены, что с каждым днем мы становимся сильнее. Однако все, кто состоят в Организации, знают, насколько мы слабы. Никто не нанесет вреда моему здоровью или карьере. Такое возмездие либо противоречит принципам сотоварищей, либо выходит за рамки их возможностей. Из употребления вышло даже унизительное изгнание, которое раньше применяли к беглецам. Если будут угрожать или преследовать, что маловероятно, вне организации всегда найдутся люди, которые меня защитят. Нужно только осторожно, тихонько ускользнуть. Ведь едва ли кто заметит, что меня нет (кроме Организатора, которому придется искать для своих книг нового переводчика), если я не учиню публичного скандала: не забросаю прессу обличительными письмами о нашей Организации, не раскрою тайн в телешоу или цикле лекций в колледже. И не только страх удерживает меня от бегства.
Дело в том, что я действительно разделяю их убеждения. Моя преданность Организации возрождается, словно птица Феникс, каждый раз, когда я воображаю, что я ее убил… но это не убийство, а самоубийство. Ведь чувства вопреки прискорбной мысли, распространенной в Организации, совершить самоубийство не могут. Какое бы отвращение я ни испытывал к приказам Организации, в душе я остаюсь в ее рядах. Хотя и понимаю, что они несправедливы, не могу отделаться от ощущения, что нам дана особая честь принимать участие в заблуждениях. На мой взгляд, эти заблуждения восхитительны. Лучше ошибаться с ними, чем быть правым без них.
Наверное, это цитата. («Лучше ошибаться с нами, чем быть правым с ними?»[61]) Моя голова набита цитатами.
Поймите, я во всё это не верю. Не могу. Без лестных оправданий и смягчающих обстоятельств моя дилемма кажется абсурдной. Как и вы, я сам это вижу.
Выход один. (И награда за откровенность.) Выложив свои чувства во всей их бесстыдной нелогичности, я вырвался за пределы их заколдованного круга. Заявив, что всё, во что я верю, ложно, и говоря об этом серьезно, разрушил чары легковерия. И с помощью белой магии разума освободился. Я мог бы относиться к Организации и к самому себе так, как уже объяснял выше. Но я больше не доверяю своим чувствам.
Нет, всё не так просто. Пробуй снова.
«Переводчик хочет обменяться мнением о наболевшем».
Краткое сообщение. Или название книги.
Параграф первый: язык Организатора. Он родился за границей, все его родственники пали в результате некой чистки или бойни. Я перевожу его книги и живу между языками, его и моим. Кроме них я перевожу и другие книги. (Те, что переводишь для души, умиротворяют, даже развлекают: романы, исследования, предсказывающие будущее.) Конечно, оправдываюсь я, этими переводами приходится заниматься, чтобы заработать на жизнь. Старик не смог бы прокормиться книгами, продаются они плохо, так что представьте, какую мизерную сумму составляет процент от его гонораров, который перепадает мне. Он снисходительно улыбается, глядя на другие мои работы. Говорит, что у него нет времени на «литературу». То же самое касается людей, которые в Организации не состоят.
Вы даже не можете представить, сколько сил отнимает труд переводчика. Но едва ли я был бы лучше подготовлен или яснее мыслил, если б сам написал книги об Организации.
Смотрите, как обстоят дела. Организация у нас очень старая. Она в некотором смысле тайная, и тем не менее мы хорошо известны публике. О нас столько всего написано: и статей, и книг, как научного, так и популярного характера. Хотя любым сообщениям, написанным до нашего века доверять нельзя, недавно изданные истории Организации основаны на достоверных источниках. От второй Чистки, когда уничтожали старые архивы, удалось спасти много подлинных документов: секретные меморандумы, составленные бывшими президентами и их подчиненными, протоколы пленарных заседаний, манифесты, петиции, брошюры, распространявшиеся в частном порядке, переписку между филиалами и биографии руководителей. Как аккредитованный переводчик я могу получить разрешение ознакомиться с этими загадочными пожелтевшими страницами в главных архивах, где они хранятся. И кстати, чтобы поработать с этими документами, не обязательно получать доступ к новым архивам. Тридцать лет назад, стремясь улучшить натянутые отношения с внешним миром, что для нас, в общем, нетипично, Организация опубликовала подборку этих документов на микропленке, и теперь их можно найти в любой хорошо укомплектованной муниципальной или университетской библиотеке.
В соседней квартире лает собака. Лай заглушает даже сирену скорой помощи на улице. И крики детей на лестничной площадке.
На пороге нового столетия некоторые собратья выдвинули обвинение, что все эти документы, и доступные только членам Организации, и общественности, – подделки. (Вот их доводы: бумаги слишком хорошо сохранились, слишком удобочитаемы, документы такой давности часто плохо поддаются расшифровке.) Эти диссиденты заявляли, что даже нашим высокопоставленным собратьям неизвестна правда о происхождении Организации, но им приходится делать вид, будто они знают, потому что корни для нас очень важны. Происхождение на самом деле – гордость нашей Организации. Наши собратья хвастаются тем, что начиналось всё очень давно, при славных предзнаменованиях.
После недавней Чистки, эта ересь угасла. Сейчас мало желающих оспаривать общепринятую версию нашего происхождения. Даже если каноническое изложение было всего лишь догадкой или ложью, сегодня оно имеет гораздо меньшее значение. Многие поколения наших собратьев свято ему верили. Если с самого начала оно не было правдой, то сейчас это правда. И становится всё более правдивым по мере того, как точка отсчета отступает дальше в прошлое. (Конечно, история становится весомее.)
Как-то я поделился этими мыслями с Организатором. «Верно, – подтвердил он, и на морщинистом лице появилась снисходительная улыбка. – Всё правдивее». Тяжело дыша, он выбрался из дубового вращающегося кресла, немного помешкал перед книжными полками за письменным столом и, вытащив старинный тяжелый фолиант, зачитал неизвестное мне примечание Комментатора к Седьмому уроку, которое оказалось прямо по теме. (Поясню, что Седьмой из Восьми уроков посвящен ретроспективной истине.)
Сейчас мы стали более искушенными. Даже самые умные из нас и склонные к спорам согласны с тем, что переосмысления истины вполне достаточно.
На самом деле нас всё меньше волнует происхождение Организации. Теперь нас больше занимает история – прежде всего история наших страданий, а уж в правдивости этих рассказов сомневаться не приходится. Новым собратьям первым делом предлагают ознакомиться с печальной историей движения, даже до «Комментариев» в четырех томах и антологии цитат «Что должно делать».
Скоро придет из больницы Ли, и мы сядем ужинать. В гостиной корпит над домашним заданием стройная, как тростинка, дочь, одновременно следя за баскетбольной игрой по телевизору. Я хочу, чтобы вы представили, как просто я живу.
Расхождения во взглядах так многолики. Я, например, придерживаюсь иного мнения.
Я далек от желания подвергать сомнению какие-то мелочи, обвинять руководство в невежестве или обмане. Я хочу оспорить нашу причастность к истории. Дело не в том, что наше происхождение спорно (вполне возможно) и отдаленно (без сомнения). Дело в преемственности. Мне кажется, недостаточно того, что наше движение старое и что мы пережили столько непонимания, поношений и несправедливости.
Поймите меня правильно. Я никого не обвиняю в том, что движение могло бы быть успешнее, не настаиваю, что за всё это время оно могло достичь большего, привлечь больше собратьев, чем сейчас, внедриться в большее число учреждений, охватить больше территорий, править городами. Наши успехи, о настоящих масштабах которых знают лишь высокопоставленные лица, вряд ли незначительны. (Организация благоразумно занижает цифры.) Согласитесь, более заметный успех может поставить под угрозу саму идею движения, которое зависит от его немногочисленных и сплоченных сторонников, как бы они ни были разбросаны по свету. Я просто сомневаюсь, стоят ли наши успехи той цены, которую мы за них платим, – если только Организация не создана для демонстрации силы человеческого упорства перед лицом непреодолимых препятствий. Но даже самые нетерпимые из собратьев не стали бы это утверждать.
Ах, поздно спохватился. Ремонтная мастерская пишущих машинок уже закрыта. А то бы выбрал другую.
Я не утверждаю, что Организация безупречна. От ее имени заключено немало сомнительных сделок. И в нашей истории найдутся главы с дурной репутацией. И я готов признать, что некоторые обвинения, выдвинутые против нас, – в снобизме, замкнутости в своем кругу, в надменном отношении к другим, – в какой-то степени справедливы. Меня беспокоят не наши недостатки. А достоинства.
Подумайте о подлинной славе движения. О разнообразных способах, с помощью которых оно сохраняет преданность участников. О тонкости и гибкости его учений. О возвышенности его идеалов. В конце концов, всё это помогает создать определенный тип человека – представителя Организации.
Вопреки мнению многих, что мы замышляем переворот общественного строя, движение в основном занято собой, а не внешним миром. Какова конечная цель? Крепче сплотить его участников.
Что служит оправданием этому бесконечному самоувековечению? Мы храним тайну, о которой не состоящие в организации не знают? Но они ее знают, частично. Мы сами сделали ее доступной. И они основали организации обширнее и богаче, которые копируют нашу и опираются на наше учение. Почему тогда продолжаем существовать мы? Ради остатка нашей истины, которую они еще не приняли? Так они ее и не примут никогда. Не скопированной осталась одна лишь наша правда.
На моих пальцах краска от ленты пишущей машинки. В моей библиотеке пять или шесть тысяч книг и журналов. У Ли почти столько же, треть из них – книги по медицине. В книгах любят плодиться тараканы. Наша дочь читать не любит.
В соседнюю квартиру кто-то стучится. В этом городе точный возраст здания определяется по толщине стен. Стук становится громче.
Мы считаем ниже своего достоинства вербовать в нашу веру других, но вот самих участников движения не мешало бы постоянно переубеждать. (Между нами говоря, руководство признаёт, что многие собратья пренебрегают своими обязанностями, не обращают внимания на высокую ответственность принадлежности к Организации.) После первоначального прилива энтузиазма, который обычно длится несколько лет, большинство пользуется движением, чтобы приобрести полезные связи: заключить сделку, найти надежного юриста или выбрать спутника жизни. Участники движения традиционно подозревают не участников во всех грехах. Спешу заметить, не без основания: нас действительно жестоко преследовали. Наши ряды частенько редеют в результате бойни, в которой не щадят ни преданных, ни предателей, ни активистов, ни уклонистов. Да и мы, к слову сказать, никого не щадим. Так как не проповедуем никаких учений, и даже Восемь уроков трактуются нами весьма широко.
Объединяет нас скорее то, что мы отвергаем.
Я мог бы составить новую антологию цитат под названием «Чего делать нельзя». Возможно, существующий заголовок был ошибкой.
Объединяет нас настрой, обеспечивающий приятельские отношения. Мы знаем, чего ожидать друг от друга, и потому, хотя могли бы относиться к собратьям менее терпимо, в отличие от прочих, как правило, проявляем снисхождение. По этим типичным характеристикам нас легко узнаю́т те, кто к Организации отношения не имеет. Узнают по обычаям, клятвам, активности, щепетильности, даже по выражению лица и осанке.
Сколько дурацких предрассудков до сих пор бытует применительно к Организации! Конечно же, мы не можем все быть на одно лицо, наши собратья принадлежат к разным расам и живут в разных странах (мы убежденные интернационалисты), да и в одной семье люди могут придерживаться разных убеждений. Возьмем мою семью. Ли, конечно, состоит в Организации, но наша дочь до сих пор не проявила ни интереса, ни темперамента, которые характеризуют будущего члена. Мы немного разочарованы, особенно Ли. Мне же в моем нынешнем настроении следует только радоваться счастью дочери.
Малая удача, но всё же. По крайней мере еще никто не родился членом Организации! Будь такой выбор у человека от рождения, будь детство парализовано такими ужасными склонностями, это был бы кошмар. При всей строгости нашего руководства, оно не чуждо человечности: найти путь в Организацию они предоставляют нам самим.
Ли что-то задерживается. Может, начинать ужин?
Что же побуждает людей вступать в Организацию, спросите вы. Идеализм, само собой разумеется. И другие мотивы, менее благородные, но и не постыдные. Для кого-то это, как я уже говорил, способ укрепить свое положение в обществе. Любой член Организации знает, что он или она могут предъявить удостоверение другому нашему в любой точке мира и обрести помощь и приют, поскольку считается, что все мы одна семья. И это далеко не мелочь; мир сегодня – опасное место, и вовсе неплохо заручиться помощью родственников, где бы ты ни был. Кого-то прельщает число выдающихся писателей, ученых, естествоиспытателей, актеров, политических деятелей, которые были членами Организации, и вступающим кажется, что они вхожи в избранное общество. Некоторых трогает история наших страданий. Страдания высоко ценятся среди тех, кого тянет к нам.
Мне были близки все эти мотивы. У меня еще с детства наблюдалась психологическая предрасположенность к будущему членству. С девяти лет я мечтал стать писателем. А поскольку писать от своего имени я так и не отважился, то приобрел профессию, которая предоставляет услуги другим писателям. Служить, принося пользу обществу и высоким идеалам, ради этого стоит жить. Но никакое призвание – даже писательское, каким бы возвышенным я его ни представлял, – не могло утолить жажду правды, желание вести не просто хорошую, но нравственную жизнь.
А еще, сколько помнится, мне хотелось отличаться от других. Засыпая на уроке обществознания в школе, я вздыхал, почему не родился евреем; представлял себя левшой. Когда вырос, воображал себя ■■■■■■■■■■■■■, монахом или монахиней, революционером, бросающим бомбу. Мечтал быть Робин Гудом. Еще в молодости услышал что-то об Организации. Очень смутно. (Как не услышать? Здесь очень много ее отделений.) Но я и не думал о вступлении, пока не повзрослел, в основном потому что не встречал ни одного участника. Главный метод привлечения новых сторонников – конечно, личная вербовка. Люди редко обращаются с просьбой вступить в Организацию, только прочитав или что-то о ней услышав.
Иногда первая встреча с участником, если он или она неприятны или глупы, отталкивает перспективного кандидата. Так чуть не случилось со мной. Первым членом Организации, которого я встретил, был муж папиной сестры, нудный рыжеволосый тип в очках. При всём своем занудстве он регулярно посещал собрания и платил членские взносы, будто больше его ничего и не касалось. Несерьезность дяди Джорджа проявилась уже в его желании жениться на девушке из семьи, не состоявшей в Организации. Мои состоятельные родители, жившие в пригороде, считали себя людьми просвещенными и быстро дали согласие, когда тетушка привела жениха домой. Они ни словом не обмолвились ни о его манерах за столом, ни о спортивных футболках с коротким рукавом. Он считал, что оказывает нам честь. Семья считала, что принять его будет очень современно и смело. Страстно желая познакомиться с ним поближе – мне тогда было пятнадцать, – я забросал его вопросами. Вместо ответов он лишь самодовольно пожал плечами. Я подумал, что он, наверное, связан клятвой, обязан хранить тайну, а может, не доверяет мне, решив, что я шпионю по заданию семьи. Позже, к своему разочарованию, я понял, что самым вероятным объяснением запирательства дяди Джорджа было его несерьезное отношение к Организации.
Как-то раз я с искренним возмущением рассказал Организатору про Джорджа: как такого человека могли принять в Организацию? Наивная жалоба, свойственная многим. Даже после того, как я провел в этой Организации немало лет, гордость за нее, вера в то, что ее члены должны быть лучше других, остались неизменными.
Мне было без малого восемнадцать, когда я познакомился со вторым участником движения, профессором университета, в который я поступил. Еще ничего не зная о Крэнстоне, я к нему тянулся. Он носил костюмы-тройки с кожаными заплатами на локтях и на лекциях держался на редкость высокомерно. Я восхищался им с пылом, присущим юности. Он быстро лысел. Хотя тогда ему было лет двадцать восемь – двадцать девять, выглядел он по меньшей мере на сорок с небольшим. Всемирно признанный специалист в своей узкой области, он происходил из бедной и необразованной семьи мясников, портных и полицейских. За полуголодные годы учебы в колледже и аспирантуре он очень похудел. И когда однокашник шепнул мне, что профессор – член Организации, я подумал, что разгадал секрет его аскетизма и преданности делу.
Я не сразу признался Крэнстону, что интересуюсь Организацией. Постеснялся. Мне хотелось предложить ему нечто посерьезнее, чем простое любопытство. Прежде чем к нему обратиться, я почитал об истории Организации. Из прочитанного я, непосвященный, понял не много, но вызвался написать курсовую о принципах веры в Организации в начале XIX века. Ассистент Крэнстона неохотно одобрил мою тему. Далее предстояло встретиться с самим Крэнстоном, это было непросто, поскольку после лекций он всегда спешил уйти. Я постарался подобрать подходящий вопрос, который мог бы ему задать, – не слишком глупый и дерзкий.
– Вы согласны с тем, что члены Организации объединяются, чтобы помочь друг другу в трудных обстоятельствах, а не из снобизма или клановости? – однажды после лекции выпалил я Крэнстону в коридоре.
Предлогом служила всё та же курсовая.
– Мы проповедуем всеобщее братство, – сухо ответил он.
Я потерпел неудачу, и за это зауважал его. Потом, через неделю, ничуть не обескураженный, подошел к нему снова. На этот раз я напечатал список вопросов, который сунул ему в руки.
– Это для курсовой? – хмуро спросил он. Пальцы у него были длинные, тонкие, с красивыми бледными заостренными ногтями.
– Не совсем, сэр, – ответил я. – Это скорее личный интерес. Я подумал, что, поскольку вы… Я хочу сказать, что слышал, будто вы…
Вторая причина, почему я заинтересовался Организацией (я перечислю их все), состояла в том, что мать была решительно против моего вступления. Ничего, что моя тетушка вышла замуж за Джорджа, мы тут не ханжи, и прочее, так заявила она. Но я-то знаю, что ей никогда не нравилась родня мужа. Убежденная, что ее брак с отцом – типичный мезальянс, она подумала, что для сестры ее мужа в самый раз пасть еще ниже, выбрав в мужья Джорджа. А вот ее избалованному, не по годам развитому единственному дитяте, который собирается стать великим писателем, связываться с этой вульгарной, подозрительной, ограниченной компанией негоже. И вообще это опасно. Правду говорят, что их деятельность незаконна? Я с удовольствием бросил ей вызов: наконец-то она нашла причину для беспокойства. (Я рос чересчур послушным ребенком.) Спустя несколько лет она сама примкнула к Организации. Я был поражен.
К своему удивлению, я заметил, что Крэнстон вдруг потеплел ко мне. Он неловко вцепился мне в локоть.
– Как вас зовут?
Крэнстон пригласил меня в свою однокомнатную квартиру около университета и начал готовить растворимый кофе на электроплитке. Потом перегорел шнур. В тот день мы проговорили несколько часов, первая беседа из многих. Он снимал с полки старинные фолианты в кожаном переплете – XVII века! – и показывал их мне. (Один назывался «Океания».) Я был польщен! Передо мной стоял человек, каким я и представлял себе члена Организации: достойный, умеющий связно излагать мысли, сдержанный и всё-таки (такое не спрячешь) охваченный страстью.
Мне до той поры еще не встречался член Организации (притом что этот тип весьма распространен), который стыдится принадлежности к ней и всячески это скрывает.
Крэнстон улыбнулся – понимай как хочешь. Его крупная, похожая на череп голова выглядела красивее, когда он не улыбался. А в улыбке обнаруживалось, что у него проблемы с деснами. Мало-помалу он начал рассказывать мне об Организации. В отличие от дяди, Крэнстон не хвастался участием в движении. Его замечания были беспристрастны, основаны на фактах. Для него я по-прежнему был посторонним, и он не пытался обратить меня в свою веру. Я сидел в сломанном кресле, очарованный его целеустремленностью, и мечтал принять участие в том, что его вдохновляло.
Мне лучше пропустить этапы вступления в Организацию, поскольку я чувствую, что возвращаюсь к тому благоговейному настрою, который привел меня сюда. Коль скоро я пытаюсь собрать воедино причины ухода, объяснить их и, возможно, исповедавшись, укрепиться в решении.
По-моему, основная причина в том, что, несмотря на провозглашаемый дух товарищества, я чувствую себя одиноким. Объяснить это нелегко, ведь вокруг собратья, в Организации я приобрел друзей, любовь, профессиональные связи и девять лет назад женился. Я никогда не бываю один. Хотя в нашем движении участников немного, крохотная частица мирового населения – во многих местах Организация так и не утвердилась, – мне иногда чудится, что мир населен одними «нашими». Куда бы ты ни отправился (а я путешествовал по трем континентам), всё время с ними сталкиваешься. Может быть, это иллюзия, часть особого склада ума, уникальный взгляд на окружающее, который ты приобретаешь, вступая в Организацию, некий вид защитной близорукости, сопутствующий приему в сообщество. Бывало, заводишь разговор с незнакомцем, не подозревая, что он состоит в Организации (хотя должен заметить, никогда нет полной уверенности, что он не из наших рядов, уверенности, которая порой раскрепощает, но зачастую и сдерживает общение), а человек оказывается твоим собратом.
Возможно, по каким-то личным причинам он это скрывает или боится новых гонений.
А может, он несознательный участник, прекративший платить взносы и посещать собрания. И пусть так оно и есть на самом деле, я отношусь к нему как к полноправному члену Организации. Среди особенностей нашего движения есть и такая: мы старательно подбираем кандидатов и принимаем новых членов (по крайней мере напускаем такой вид), мы не допускаем и мысли о том, что кто-то мог покинуть Организацию. Никогда. Даже после исключения проштрафившихся участников не упускают из виду, наблюдая за ними вполне благосклонно.
Однажды я спросил Организатора, почему движение так привязано к бывшим участникам. Что это, сентиментальность? Мы вроде избавились от недовольных и людей, не приносящих пользы. Лучше разработать четкие образцы недостойного поведения и надежную процедуру исключения из Организации; вот так же, заключая брачный контракт, знаешь, что всегда можно развестись.
Разговор происходил четыре года назад, когда я и не помышлял об ином отношении к Организации, кроме гордости за нее. Старик только что оклемался после первого инфаркта. Я редактировал перевод его третьего сборника полемических статей. Только теперь я сознаю, что у меня был шкурный интерес: я заранее ходатайствовал за возможность бегства.
Я не говорю о том, что исключение из Организации невозможно. Вполне возможно. Но только после безобразных публичных поступков. Одни настаивают, что достаточным основанием можно считать вступление в другую организацию. Для других это переезд в страну, где «наших» нет совсем, даже небольшой ячейки, зародыша. (Мало кто считает, что второе равноценно первому.) Третьи исключили бы любого, кто осуждает Организацию или раскрывает ее секреты чужакам, снисходительно относясь к проступкам, которые не получают огласки. И всё же никто не может с уверенностью сказать, за что тебя исключат, а за что нет. Организатор частенько удивлял непокорных своей снисходительностью. Вот еще одна причина, и далеко не единственная, почему я до сих пор не предпринимаю конкретных шагов. Куда проще было бы знать, что подобный случай уже когда-то произошел и некоторые шаги, на которые я решусь, будут иметь последствия.
Вы наверняка заметили, что я отвлекаюсь. Дело в том, что причины, по которым мне трудно уйти, не совпадают с побудительными мотивами. Именно это я собираюсь объяснить.
Я ведь упоминал об одиночестве, от которого страдаю, несмотря на постоянное окружение. Вряд ли мне удастся описать свое одиночество точнее, чем выражением «отрезанный ломоть». Но от чего отрезанный? После каких-то двенадцати лет принадлежности к Организации я плохо помню, как живется без нее. Поймите, я не отрицаю преимуществ и привилегий членства, но чувствую, что, вступив, я что-то потерял, и если выйду, то вряд ли обрету снова, потому что Организация на каждом оставляет отпечаток (так говорят Учителя). Кроме того, я теперь на двенадцать лет старше, молодость прошла. Движению отданы лучшие годы жизни.
Справедливости ради следует уточнить, что Организация не умалчивает о жертвах, которых требует от своих членов (опасность мученической смерти никогда не была для меня вполне реальной: к счастью, я гражданин страны, до сих пор не впавшей в этот соблазн). «Через тернии – к звездам» – один из лозунгов Организации, над которым стоит задуматься каждому кандидату. («Кто много читает, тот много знает» – еще один, более туманный, на который обращают внимание лишь некоторые кандидаты на поздней стадии посвящения.) И всё же, по-моему, Организация преуменьшает отдельные жертвы, которые влечет за собой членство. Нас неустанно предупреждают о неприязненном отношении мира и о высоких моральных требованиях, традиционно предъявляемых к участникам движения. И ни слова об остальных жертвах. Их что, пропустили при обсуждении? Или намеренно замалчивают? Не думаю. (На что бы я ни жаловался в дальнейшем, я не обвиняю руководство в лицемерии или вероломстве.) Нет, по-моему, большинство наших президентов, да и рядовые участники о них просто не знают. Такова горькая правда.
Возьмем, к примеру, аскетический образ жизни, который Организация поощряет. Хотя наше движение основали отшельники, живущие в малонаселенных местностях, привлекало оно почти исключительно жителей крупных городов. Словно для создания движения и его идеалов необходимо было одиночество, как в пустыне, а для его увековечения нужны толпы людей, как в большом городе.
Лифт опять сломался. Ли придется подниматься целых шестнадцать лестничных пролетов. Соседская собака лаять перестала. Соседи готовят ужин. Где-то неподалеку под небрежный аккомпанемент настройщика фортепиано играет скрипка.
Наши собратья проводят отпуск за городом, иногда живут в амбарах, но там они редко чувствуют себя как дома. Они не любят возиться в земле или развлекаться на природе. Отчасти это объясняется правилами Организации (или, скорее, традициями) не применять методов насилия. Но это касается не только охоты или рыболовства, они отказываются и от фермерства, разведения домашнего скота. Большинство инстинктивно избегает любых видов спорта, поскольку там ты полностью теряешь голову и подчиняешься своему телу. Собратья, которые играют в футбол, охотятся на лис, ходят под парусом, прыгают с парашютом, носятся на гоночных автомобилях, танцуют танго или выращивают пшеницу, будто занимаются ненормальной, сомнительной и утомительной ерундой.
И всё-таки инстинкт тут ни при чем. Ведь когда-то эти же самые люди, по крайней мере в детстве, занимались боксом, ездили верхом или играли в теннис так же свободно, как и остальные. А теперь им всё это опротивело. Причина кроется в характере, который изменился под влиянием Организации (скорее под влиянием примера собратьев, а не каких-то правил и законов). Мы еще и гордимся своей несостоятельностью. Мы научились возражать: «Это не для меня».
То же самое касается еды. В молодости будущие участники движения, несомненно, жевали шпинат, брюссельскую и белокочанную капусту, как и все остальные, но вступив в Организацию, когда перед ними ставят тарелку с теми же овощами, большинство воротит нос. «Трава», – фыркают они. Могу поручиться, что причина не в старинном предрассудке о зеленом цвете – дурацкое поверье, распространяемое о нас не состоящими в Организации. И не давнишнее религиозное табу. Мы, мясоеды, избегаем овощей, потому что растительная пища ассоциируется у нас с умственной тупостью. И, как бы компенсируя это отвращение, собратья склонны к обжорству, и наши совместные трапезы часто превращаются в пиршества.
А вы не замечали, что упреки в нашу сторону, даже справедливые, часто противоречивы? Одни обзывают нас грязнулями, другие говорят, что мы свихнулись на чистоте. (Члены Организации редко оставят в мойке грязную посуду.) Кто-то считает нас ханжами, иные обвиняют в сладострастии. (Поесть мы любим. Не говоря уж о сексе.) В этом и состоит гениальность нашей Организации: мы одновременно и рассеянные, и сплоченные, похожие и такие разные. Только потому мы, видимо, сумели пережить столько гонений.
Ну, скажете вы, тогда поезжайте в деревню. Поваляйтесь на солнышке, позагорайте, измените жене, займитесь гимнастикой, подводным плаванием, собаководством, погоняйте на мотоцикле, съешьте салата. Это не просто. Я пробовал. Многим занимаюсь до сих пор. Без хвастовства перед собратьями. Но для меня это экзотика. Словно запретный плод. И даже если я себе это позволю, что-то тут не так, раз на это требуется разрешение.
К сожалению, я еще ни разу не уезжал за город без пишущей машинки. У меня всегда полно работы.
Не получать истинного удовольствия от деревенской жизни и плотских наслаждений глупо. Еще глупее заниматься этим из принципа, через силу. (Силы лучше сохранить для расширения кругозора и совершенствования своих принципов.) Я всё же продолжаю осторожно осуществлять мои жалкие планы. Разбил сад на крыше нашего дома, где, несмотря на загрязненный воздух, умудряюсь выращивать стручковую фасоль.
В прошлую субботу я поехал навестить мать. Она сидела в комнате и читала книгу о войне. Глаза у нее покраснели, она то и дело их вытирала. Я был в добром здравии и настроении, в ладу с самим собой.
– Ты всегда был немного чванлив, – пробормотала она. – Потому тебя и взяли в Организацию. – Она взглянула на свои руки, пораженные артритом. – У нас полно самодовольных хлыщей с благими намерениями.
Я не возражал против ее оскорблений, пускай, раз от этого она чувствует себя лучше. И отметил это «у нас».
– А знаешь, – добавила она, откладывая книгу, – есть и другая организация.
Я подумал, что ослышался.
– Что? – воскликнул я.
– То, что слышал, – ответила она.
– Ты говоришь про группу соперников? – осторожно спросил я.
– Нет, я имею в виду другую организацию, подобную нашей, – пробормотала она. – Только с более передовыми взглядами. Тебе бы наверняка понравилось.
Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.
– Мне ничего не нужно, – с напускной веселостью ответил я, но меня сковал страх.
Если б я только смог совершить преступление и покончить с этим вопросом.
В этой стране члены Организации начали смягчать правила. Если правила существуют, я бы предпочел видеть их более жесткими.
Наверное, следует рассказать о структуре движения. Иерархия у нас довольно свободная: в каждой местности, где много участников, есть свой Организатор. В некоторых странах участники избирают Центральный комитет, в других – президента. Письменной конституции не существует. От создания постоянной международной штаб-квартиры отказались еще несколько поколений назад, посчитав, что это рискованно; ежегодно проводят конференцию Организаторов, каждый раз в другой стране. Централизации как таковой нет. В мире действуют несколько раскольнических групп, называющих себя филиалами Организации. Их участники (которые настаивают на том, чтобы называть себя ее членами) ежегодно вносят значительный вклад в содержание центрального архива. Издавна ходят слухи о существовании совершенно секретных отделений, таких как секта на юге Индии, которая составила свою антологию цитат и комментариев. Кроме академии для обучения передовых участников единственное учреждение в каждом населенном пункте – суд из десяти старших членов Организации. Он собирается всякий раз, когда возникает угроза преследования движения, и разрабатывает план защиты жизни и имущества участников. Решения суда не требуют единогласного голосования. В обществе никогда не бывает единодушия.
Суд также рассматривает заявления кандидатов и контролирует учебу новых членов. В суде местного филиала сторонники и противники старика часто проводят уроки по нашей истории и доктрине. (Сам он сейчас из-за болезни привязан к дому и пишет очередную книгу.) После лекции тема обсуждается. Движение традиционно придает большое значение свободным дискуссиям. Однако их участники весьма миролюбивы. Во всяком случае, до кулаков дело никогда не доходит. Наших медом не корми – дай поговорить, мы упиваемся речами. Еженедельные сходки по расписанию должны заканчиваться в полночь, но частенько затягиваются до трех ночи. А самые словоохотливые продолжают обсуждение на улице до рассвета.
Неужели этими дебатами мы себя увековечим? За двенадцать лет в Организации я не припомню, чтобы на этих собраниях решили хоть какой-нибудь вопрос. Слова для нас – самоцель. Мы тратим уйму времени на болтовню.
Возможно, поэтому физически многие члены выглядят недоразвитыми. Живущие в северных странах необычайно чувствительны к холодам и слишком кутаются по сравнению с остальными. Когда рано утром на пустых улицах из люков поднимается пар, я смотрю на сотоварищей, толпящихся перед домом собраний и обсуждающих какой-либо важный вопрос, и мысленно представляю их в свитерах с высоким воротом и длинных пальто – какое бы ни было за окном время года.
Возможно, я преувеличиваю.
В тропической стране, куда я мечтаю переехать с Ли, мы бы постоянно жаловались на жару. Наша дочь знала бы всё о пираньях. Плавала бы голышом с деревенскими детьми в местной речушке и спала под москитной сеткой. Я бы печатал, обливаясь потом, а случись что с пишущей машинкой, чинить ее было бы некому.
Ли ходила бы в деревню, раздавала таблетки хинина, лечила детей и больные ноги водоносов. Раз в месяц я бы отправлялся на плоту по реке до ближайшей почты, чтобы отослать свои переводы, забрать небольшой гонорар за предыдущую книгу или получить новую рукопись на языке, который учил в колледже, но с которого никогда раньше не переводил.
Недавно мне вздумалось закаляться. Вот только что открыл окно. На столе шелестят бумаги. Что это за звук, пожарная машина? На лестничной площадке шумно резвится стадо слонов… Детей.
В тропическую страну, куда мы с Ли могли бы уехать, почта идет три месяца и работает с перебоями. Если в столице правые произведут государственный переворот и мы с Ли об этом услышим, то даже не возмутимся. Нас это не касается. Мы иностранцы.
Однако работать в той отдаленной зеленой деревеньке придется гораздо больше, чем здесь, чтобы скорее адаптироваться. (Мне придется переводить больше книг. Ли – принимать больше младенцев, утешать больше умирающих.) Вдали от собратьев, от «семейной» поддержки у нас часто портится настроение. Даже по-детски радуясь природе, мы начинаем терзаться. Это не наше дело.
Ни малейшего возмущения? Но знаем ли мы, какой ужас там творится на самом деле? Дойдет ли до нас, до наших смоковниц, весть о том, что десять дней назад десять тысяч профсоюзных лидеров, журналистов, студентов и других сторонников прежнего правительства согнали на современный футбольный стадион и держали там без пищи? Шестьсот из них пытали, искалечили, потом вывезли в муниципальный парк и расстреляли у бетонной стены.
Мне понятно, почему члены Организации живут в городах. Там мы можем принести больше пользы. В городах происходят основные события, где, по нашему мнению, без нас не обойтись. В городах рождается искусство и сосредоточена власть. В городах принимаются решения, которые, хорошо ли, плохо ли, влияют на всех. Сельская местность кажется нам красивой, но, в сущности, пустой. Там можно тренировать физическую, но не моральную силу. Деревня не предназначена для развития нравственных качеств. Сельская местность безнравственна. Город либо обладает нравственностью, либо нет.
Часть рукописи Организатора сдуло на пол. Я закрываю окно.
Нужно ли еще говорить о морали? Прошлым летом я чуть не променял Ли на другую. Иногда, сказав, что встречаюсь с редактором или беседую со стариком, на самом деле я отправлялся в центр города, в мастерскую художницы. В постели с Ники я страдал от чувства вины. Единобрачие членами Организации соблюдается строже, чем посторонними. Мы славимся душевными и прочными семейными узами. Переводчик вознамерился поговорить о сексе. Вместо рассуждений о морали я бы поговорил о сексе. Но тут возникает одно препятствие, которое я придумал себе сам. Я рассказывал вам, что женат. Упомянул о супружеской измене. Но мне не хочется смаковать подробности. Боюсь, от вас ускользнет типичность проблемы. Вот почему ранее я хотел скрыть, мужчина я или женщина. Но теперь передумал, ведь в любом случае это только отвлечет от того, чтó я пытаюсь объяснить.
■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■, ■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■. ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■, ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■. ■■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■, ■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■: ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■. ■■■■ ■■■■■, ■■■ ■ ■■■■■■■, ■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ «■■■■■■■ ■■■■■■», ■ ■■■, ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■ ■■!
■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■, ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■. ■■■■■■■, ■■■■■■, ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■, ■■■■■■■■■■■■ ■ ■■■■■ ■ ■. ■.; ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■. ■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■! ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■. ■ ■■ ■ ■■■■ – ■■■■■■■. Ники, вероятно, блондинка, жует жвачку и носит бюстгальтер большего размера, чем Ли. Ники читает рок-журналы и курит травку. Ли носит очки. Но всё это необязательно должно быть так. Я мог бы быть женщиной, похожей на подростка, лет тридцати пяти, с длинными прямыми волосами, маленькой грудью, светлокожей, с обкусанными ногтями, женщиной, которая носит джинсы и рубашки, застегнутые на все пуговицы. Если я женщина, Ли может быть моим измотанным работой, хорошо воспитанным, подобострастным мужем, а Ники – нищим, забрызганным краской, любящим пиво грубияном любовником. В любом варианте, как вы понимаете, секс с Ники ярче, чем с Ли. К сожалению, вынужден с вами согласиться.
Как переводчик, я понимаю, что это, пожалуй, единственный язык в мире, который позволяет мне оставить вопрос открытым. (Кроме того, не употребляя предательских «его» и «ее», это будет нетрудно.) В других языках, насколько мне известно, без упоминания рода не обойтись. Мне повезло. Я сам смогу писать такое, что невозможно перевести.
Хотя это не единственное различие между упомянутым языком и другими. Только представьте, сколько вариантов перевода существует у следующих слов: «пария», «натиск», «врожденный», «мятежный», «страх».
Мне совсем неохота писать о себе из опасения, что излишние подробности помешают вам серьезно отнестись к моей проблеме. Но я могу описать вам Ники и таким образом, через перестановку ролей, опишу себя. У Ники много качеств, каких мне явно недостает: например, она никогда не осуждает других. Ее ничто не возмущает.
Как-то в постели этим удушливым летом я попытался вызвать у Ники сочувствие к моему желанию выйти из Организации. И в ответ получил только улыбку, правда не ехидную. (Не ответ постороннего, который рад услышать о нас любую гадость.)
Вообще-то, в детстве я хотел стать святым. Полностью сознавая, насколько это нелепо. Отчаянные мечтатели часто желают стать ангелами или святыми. К сожалению, ангелы – не святые. И святые – не ангелы. Ники (к счастью?) была ангелом.
Однажды Ники объяснила мне, как прожить день, никого и ничего не осуждая. Искусство состоит в том, чтобы не пропустить ни минуты между событиями и своими действиями. Осуждение, по мнению Ники, – крик беспомощности. Если человек не может изменить ситуацию, что ему остается, кроме осуждения? А почему бы не подумать, прежде чем что-либо предпринять? Разве в наших поступках нет хотя бы скрытого осуждения?
– Нет, – ответила Ники.
По словам Ники, в действиях содержится не больше осуждения, чем беспомощности в силе.
Что касается осуждения самого себя – моего любимого занятия, – можете представить, что об этом думает Ники.
■■■■■■■, ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■, ■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■. ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■, ■■■■■■■, ■■■■■■■■ ■ ■. ■., ■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■, ■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■. (■■■■■■■ ■ ■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■. ■■■■■. ■ ■■■■■ ■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■.) Мне всё хотелось, чтобы Ники что-то добавила.
– Чего еще ты хочешь? – спросила Ники.
– Вот это лицо, – ответил я. – Я не такой спокойный, каким ты меня нарисовала.
– Хочешь, чтобы я отобразила сомнение? Горе?
Как только Ники отошла от полотна к холодильнику за пивом, я покачал головой.
– Мне хочется, чтобы ты показала переломный момент, когда человек меняется, но чтобы портрет не потерял линейности и метафоричности, чтобы краски не растекались, не размазывались, не расплывались.
– Ты не можешь стать совершенно другим. Только более или менее таким, какой ты есть. Выше головы не прыгнешь.
– Могу, могу, Ники, – пробормотал я. – Именно это я должен сделать.
Ники, разумеется, оказалась права, но это не удержало меня от возвращения к Ли. И не вина привела меня назад, а необычная тоска по дому, тоска по разговорам. С Ники я мог поговорить кратко и емко, но полнокровный словесный союз, который сложился у нас с Ли, в конце концов перевесил. Вернувшись к Ли, я вновь окунулся в душевную атмосферу бесед, без которых вряд ли смогу обойтись.
Неважно, каким плотским наслаждениям я предавался с Ники. В конечном счете в жизни членов Организации главное – слово. Разговоры затягивают так же, как спиртное (его участники движения, как правило, избегают) и работа, к которой они особенно привязаны.
Перечитывая всё, что написал, понимаю, насколько мы любим поболтать. Но другого пути не вижу. Если я буду молчать, может, смогу прыгнуть выше головы. Может, даже научусь летать. Но молча я не смогу рассуждать. А не рассуждая, как я найду выход? Если не говорить, как тогда жаловаться, обвинять, делать выводы? Для всего этого нужны слова.
Подведем итог. «Я обвиняю Организацию в том, что она лишила меня невинности. В том, что усложнила мои планы.
(Не спорю: она развила мое мышление, научила смотреть на мир честно и без ложных ожиданий. Но что хорошего в правде, если она заставляет презирать других людей? Презирая других, презираешь только себя.)
Я обвиняю Организацию в том, что она выделяет меня из общей массы. Внушает мне ложную гордость.
(Не спорю: во всём этом присутствует альтруизм. Честолюбив я не ради себя, но ради славы Организации, ради того чтобы сделать ей честь. Но какой толк от альтруизма, если тщеславие бьет через край?)
Я обвиняю Организацию в том, что она выжимает из меня все соки. В том, что учит бояться иноверцев. Обвиняю в том, что она лишает меня глупости. В том, что я становлюсь чванливым, неповоротливым, желчным…»
Вы на моей стороне? Я вас удивил? Где, где вздохи восхищения? Где аплодисменты?
Я бы сорвал их, выступив с такой речью на наших еженедельных собраниях. Но ничего криминального я не совершил – разве что не смотрю на выступающих собратьев. На сходках я в основном отсиживаюсь молча, а если говорю, то с непривычной горячностью.
Раньше я был искусным оратором и благодаря этому таланту занял скромный пост в иерархии Организации. Однако сейчас, когда я выступаю, у меня пылает лицо и горят даже глазные яблоки. Я запинаюсь, размахиваю руками, где не надо, говорю нудно и получаю вежливые укоры старика.
В такой внутренней сумятице я выражаю отношение к самой безупречной вере. Я сгораю со стыда, потому что обманываю собратьев, предаю их доверие. Чем излагать с прежней уверенностью Восемь уроков и другие догмы, мне бы набраться смелости и откровенно очистить душу от сомнений. «Взгляните на меня! – мучительно хочется сказать. – Я вас больше недостоин. Всё, что я говорю, – ложь. Не слушайте меня. Я сам не верю своим словам. Я вас заражу, и вы тоже начнете сомневаться. Научите меня. Понизьте в звании. Исключите».
Конечно, я ничего такого не говорил. Я боюсь насмешек, какими меня встретят, презрительных улыбок или снисходительного сочувствия к моему временному затмению.
А может, боюсь, что меня поймают на слове и исключат, и я буду страдать от изгнания. Привыкший к битвам, фанатичным дискуссиям, я окажусь в пустоте. Меня исключат из списков организации. Я больше не буду получать ежемесячные публикации и внутренние циркуляры. Вечером никто не сообщит по телефону о срочном заседании. Для меня их вообще не будет. Я останусь в одиночестве.
Мне не хочется, чтобы подобное решение вынесли из-за моего необратимого порыва, о котором я, несомненно, пожалею. Показная бравада, театральный жест обернутся против меня. Я хочу покинуть Организацию по своей воле. Хотя и не ожидаю, не надеюсь, что меня будут уговаривать остаться (кого я сейчас обманываю?), мне бы хотелось, чтобы мой уход невольно произвел впечатление на собратьев.
Ну, хватит болтологии. Только правильные шаги приведут к желаемому результату. Но даже тогда местное руководство может отказаться признать меня свободным и будет продолжать относиться как к участнику движения.
О, гениальная идея: уходя, надо будет прихватить с собой кого-нибудь еще (желательно такого же преданного и надежного). Может быть, с помощью обдуманного двойного преступления я хотя бы добьюсь исключения для себя.
А может, моего личного недовольства будет недостаточно для каких-либо сдвигов, что вполне соответствует основным положениям доктрины; в равной мере личные качества и недостатки старика ни в коей мере не оспаривают его права оставаться стариком. Ногти и шея у него грязные, как и всё остальное. Из ушей и ноздрей торчат волоски. Галстук заляпан яичницей. Ширинка нараспашку. Когда я наклоняюсь над ним, чтобы показать кусок рукописи, который перевожу, в нос шибает кислятиной. На стенах квартиры развешаны картины, но лучше на них не смотреть – полная безвкусица и уродство. Меня бесит то, как он изводит жену. Но какое кому дело до моей щепетильности?
Его высокий статус, ценности, которые он олицетворяет, не имеют ничего общего с огромной родинкой на подбородке.
В последний раз я навещал Организатора в среду вечером. Ли перед этим провела регулярный медицинский осмотр, который делает раз в два месяца, и сказала, что с сердцем у старика всё наладилось. Он и впрямь кажется крепче, чем был в начале месяца, но с его хрупким здоровьем никогда не знаешь, что будет завтра. Когда я пришел, он начал жаловаться на поясницу. Я выразил сочувствие. Он повеселел и посреди рассказа о том, какой Ли замечательный врач, вызвал жену и попросил принести два стакана чая с виски. Я обалдел – не оттого, что никогда не видел, как Организатор пьет, но оттого что Организация, и это общеизвестно, настаивает на трезвом образе жизни. Скажу Ли, пусть с ним потолкует.
Моя мать выпить не прочь, хотя алкоголичкой ее не назовешь. Именно поэтому я не ожидал, что она захочет вступить в Организацию. (Ей был сорок один год, когда она примкнула к движению.) Если она пьет сейчас – а я предполагаю, что ничего не изменилось, – то тайком. Наверное, стыдится. Несчастная женщина, ей не позавидуешь. С годами она сильнее чувствует свою вину!
Забирая стакан из рук Организатора, я снова ощутил кислый запах у него изо рта. Мы продолжили разговор. Старик был в приподнятом настроении.
Я кружил вокруг да около любимой темы. Не выдавая, насколько серьезны мои предубеждения и недовольство, я хотел получить от Организатора разъяснение и оправдание смысла нашей деятельности. И вдруг смутился, что подвергаю сомнению дело, которому этот хрупкий почтенный старец посвятил жизнь, дело, за которое (еще до его переезда в эту страну) казнили всех его родных.
В соседней квартире снова стучат.
Вместо разговора об организации я небрежно поведал о своем беспокойстве. Старик уловил в моих вопросах скрытый смысл и настаивал на том, что личные терзания необходимо отбросить.
– Сейчас это неуместно, – сказал он.
С его точки зрения, он прав. Мои проблемы действительно ничтожны, по сравнению со страданиями, о которых знает Организация, со страданиями человечества, самой истории. В них, в конце концов, наша тайна. Благодаря им мы так важно шествуем по миру. Для этого у нас есть легендарное чувство юмора, наше язвительное веселье. Нам ли не знать о страданиях.
– Сохрани тайну! – крикнул он мне вслед, когда я вскочил и ринулся к двери.
Спьяну, что ли? Ему нельзя пить, у него больное сердце. Надо сказать Ли.
Тайну! Какую тайну? Что каждый человек страдает? Так это всем давно известно. А если есть такие, которые не страдают, благословенно будь их невежество. И будь проклято знание, которое передает мне боль многих людей, живых и мертвых, – от тех, кого я лично не знал, до грязного старика, к которому так неприятно прикасаться. Будь прокляты воспоминания о веках чужих страданий (хотя с моим темпераментом я склонен их признать). Будь прокляты тысячелетия одиночества и жалоб. Будь прокляты бумажные цепи, которые меня сковывают.
«Кто много читает, тот много знает». Где же Ли?
Начну сначала. Я пока не знаю, как выйти из Организации, зато понимаю, что помогло бы мне найти верный путь. Мне нужен человек, с которым можно поделиться проблемами, человек, который испытывает похожее мятежное недовольство. Чужому, не члену Организации, доверяться нет смысла. (С Ники ведь ничего не получилось.) И не потому что чужаки недостаточно умны или добры, чтобы помочь. Вообще я бы с удовольствием доверился не участнику; я не разделяю мнения, что друзей следует искать только среди собратьев, считая, что они заведомо умнее, добродетельнее и проницательнее остальных. К несчастью, я с этим не согласен. У меня другая причина: преданность Организации. Как бы я ни уважал ум и человечность многих людей, не состоящих в ней, меня не тянет им доверяться. Услышав поддержку своих критических замечаний от иноверца, я бы, вероятно, встал на защиту движения. И хотя я очень хочу выйти из Организации, я по-прежнему глубоко ей предан.
Если завтра начнется новое преследование и членов Организации вызовут из их скромных квартир, офисов, библиотек и прикажут явиться в полицейский участок, а оттуда отправят в тюрьму и казнят, я без малейших сомнений, где бы ни находился, как бы ни был недоволен нашими обрядами, даже совсем больной, поспешно оденусь, спущусь на лифте и пройду по улице, один, без конвоя, но торопливо, будто меня подгоняют прикладом винтовки, явлюсь в полицейский участок, допишу в конце списка свое имя и с гордостью разделю участь собратьев.
Я не хвастаюсь. Конечно, мое поведение предсказуемо. Ведь именно этому и учит Организация: не только как жить (отдельно от других), но и как за нее умереть. Наберусь ли я когда-нибудь мужества для предательства? Придется забыть о своей исключительности и обходиться без нее.
Именно поэтому мне хочется излить душу собрату, который также предан Организации и гордится ей, хотя это противоречит здравому смыслу. Убедить меня сможет только тот, кто сам разделяет мое разочарование. Любая критика от посторонних отвергается как жестокий предрассудок.
В дверях кабинета стоит дочь и жует черешок сельдерея. Она пришла узнать, когда вернется Ли.
Со стороны критиковать Организацию очень легко. Нападают на нас всегда: за упрямство, тщеславие, снобизм. Я вздрагиваю, понимая, что сам повторяю эти осуждения. Когда такое говорю я, как участник движения, это совсем другое дело. В конце концов, меня соблазнили идеалами Организации, воспитали ее дисциплиной. Для меня критиковать движение отнюдь не просто, а чужим это ничего не стоит. Но правда ли это? Чего я добьюсь? Ну обзовут «проклятым лицемером»? Но я еще и пальцем не пошевелил, нужно хотя бы высказаться.
А если б я высказался, внезапно выложил всё на собрании и обвинил Организацию, меня бы отпустили? В конце концов, для собратьев нет милее занятия, чем критиковать Организацию. В нашу недавнюю встречу со стариком, когда я слегка побранил недостатки Организации и ее членов, он со мной согласился:
– Кто ж спорит, мы спесивы и развращены.
Перед разговором мы пили чай с виски. Наверное, он был пьян.
Выхода я пока не вижу. Переводчик заходит в тупик.
Мне нужен друг, которому можно доверить сокровенные мысли и тайны. Но кто? Во всяком случае, не Ли. Иначе любое ее согласие со мной слишком легко было бы объяснить супружеской верностью, а не собственными убеждениями. Кроме того, Ли никогда и ничем не показала, что сожалеет о членстве в Организации или что недовольна руководством. Перспектива обратиться с таким предложением к друзьям из местного филиала меня заранее пугает. Я никогда не отважусь. Лучше положиться на судьбу.
Вот почему я всё это пишу, а завтра сделаю ксерокопии.
Обещаю вам, читающим эти строки, что они окажутся в руках исключительно членов Организации. «Что за чушь?» – возразите вы.
Согласен, всё, что я написал, кажется предназначенным для не состоящих в организации. Иначе зачем я так тщательно объяснял то, что участникам и без того хорошо известно? Однако пусть внешний вид послания не сбивает вас с толку! Как я мог всерьез адресовать его не членам организации? (Преступление будет слишком велико.) К тому же мне не нужен наперсник из чужих. Я разошлю сотню копий местным и зарубежным участникам.
Помимо Ли, которая имеет право знать о моих помыслах, помимо ученого (не Крэнстона), третьего члена Организации, с которого всё началось, моей матери и др., большинство имен в списке мне не знакомы, выбраны наугад из архивных файлов. Пусть ответит любой, кто заинтересуется.
Я уже заранее слышу возможные ответы.
Кто-то, может быть Крэнстон, напишет: «Проблема-то так себе, и решить ее невозможно. Проблема заурядного человека. И свобода, которую Вы ищете, примитивна, как и Ваше представление о зависимости, от которой хотите избавиться. Кому, черт побери, нужны Ваши мелкие болячки? Куда подевался Ваш здравый смысл?»
И что мне с этим делать? Наверное, у меня и впрямь плоховато со здравым смыслом. Но поверьте хотя бы в то, что в Организацию я вступил и двенадцать лет прослужил ей верой и правдой из любви к мудрости. И пусть мое представление о зависимости и свободе примитивно, проблема всё равно существует, ее смутно осознают миллионы людей: как обрести свободу.
Несколько человек осудят меня менее красивыми словами: предатель, трус, тряпка. Может, одно из писем придет от матери.
«Как такая мысль вообще пришла Вам в голову? – напишут в другом письме. – Не пудрите мне мозги, что идея зрела у Вас много лет. Наверняка Вас всколыхнуло нечто особенное, какое-нибудь событие или разговор».
– Да, – отвечу я, – кое-что было… но мне не хочется вдаваться в подробности.
– Почему?
– Потому что это мое личное дело, – заявлю я и добавлю: – Я не могу его описать. И это не причина, – скажу в заключение, – чтобы уйти из Организации. Только повод».
Какой-то высокопоставленный чиновник из Организации, возможно это будет Джордж, напишет: «Меня ты не понимал никогда. Для тебя я был менеджером по рекламе с тридцатью парами мокасин и жвачкой в зубах, который женился на твоей тетке. На самом деле меня послали в ваше захолустье с секретным заданием, а внешний облик служил только прикрытием. Теперь о тебе. Ты так ничего и не понял, несмотря на оказанное тебе доверие. Тебе невдомек, что Организация, как ты ее назвал, только „крыша“. Прекрати брюзжать, причитать и думать только о себе. Поверь мне, наше дело правое, лучшее. А сейчас оно в смертельной опасности». Далее следуют инструкции: мне приказано убрать министра соседней страны, который вот-вот начнет там преследование наших собратьев с помощью толп безграмотных местных патриотов. К письму прилагаются билет на самолет и фальшивый паспорт. Завтра я должен отправиться с этой опасной миссией, получив мандат от Высшего международного совета Организации.
Что же я тогда сделаю?
Кто-то, возможно коллега Ли, напишет:
«Как-то Вы всё переворачиваете. Для Вас Организация – громоздкий набор обязательств. А для меня она ценна как источник утешения. Во-первых, в историческом смысле. Во-вторых, в личном». Далее в письме рассказывается история ее замужества: муж над ней издевается и ею пренебрегает. «Как Вы можете уходить, – добавляет она, – ведь Вы в Организации столько страдали?»
Организатор филиала в другом городе напишет: «Я направил в Центральный комитет предложение назначить Вас моим преемником. Отныне Вы новый Организатор».
Один ответ мог прийти от Морган, которую я не видел с тех пор, как мы учились в школе. Она вступила в Организацию на два года позже меня. (Я просмотрел ее досье в архивах. Ее жизнь в деревне кажется мне хорошим предзнаменованием. Но, как выяснилось, Морган тайно исключили полтора года назад – я не знал, – и только после этого она купила и отремонтировала заброшенный фермерский дом.)
От Морган я получу не ответ, а зеркальное отражение того, что написал сам.
Ее письмо начинается так: «Я хочу вернуться. Но не могу».
И так далее. Я стараюсь представить, какие ответы могу получить. Это практически непредсказуемо, потому что не все собратья язвят.
Некоторые сочувствуют.
Странно было бы узнать, что я не выбиваюсь из общей массы, что я не одинок в поисках наперсника – таких полно.
Не исключено, что желание выйти из организации далеко не редкость и по всему миру ходят тысячи жалоб, похожих на мои. Если так, может, мне остаться? Хотелось бы уточнить у самого Организатора. (Ему я тоже пошлю ксерокопию.) Маловероятно, что он ответит, но как знать?
От него можно ожидать чего угодно.
Рассказывают такую байку: в какой-то стране Организатор вершит суд в присутствии ученика. К нему приходят две женщины. Он выслушивает одну из них, размышляет и выносит решение: «Вы правы». Та уходит. Приходит вторая, ее соперница. Организатор с серьезным видом выслушивает и ее версию, задумывается и говорит: «Вы правы». Вторая тоже уходит, довольная справедливым решением. Как только Организатор и ученик остаются наедине, младший возмущается: «Учитель, их истории противоречат друг другу, а вы сказали каждой из них, что она права. Это невозможно, вы рассудили неправильно». Организатор на мгновение задумывается и говорит ученику: «Ты прав».
Я помню великолепное эссе старика о принципе противоречия, которое было темой Третьего урока. Хотя мне легче представить, как он меня отчитывает, ругает за дерзость и легкомыслие, я могу допустить, что он со мной согласится. Возможно, я получу письмо от Организатора, в котором он напишет, что тоже хочет уйти. Всегда хотел, да не решался. К черту убитых родственников. К черту ответственность. Хоть он и стар, но не прочь повеселиться, потанцевать, поволочиться за молоденькими девицами, заняться сёрфингом и сыграть на альт-саксофоне. Короче, он предлагает уйти в отставку вместе.
Если так, то я останусь.
Я только что перечитал написанное. Конечно, заметил недостатки. (Я переводчик и в текстах знаю толк.) Перечитал – и мне неловко. Понимаю, что не в состоянии разобраться в ситуации, не претворив в жизнь мои намерения. Вот он, гнетущий, бескровный тон истинного члена Организации! Собратья сразу узнают меня по голосу, такому же удостоверению личности, как отпечаток большого пальца.
О, если б я мог изменить стиль! (Тогда и о смене страны думать ни к чему.) Сменить кожу!
Ники тогда сказала:
– Ты не можешь стать совершенно другим. Только более или менее таким, какой ты есть. Выше головы не прыгнешь.
– Могу, могу, Ники, – пробормотал я. – Именно это я должен сделать.
Если б я мог остаться… решительно и бесповоротно. Или уж и впрямь уйти.
Если всё это переписать, вышло бы убедительнее. Побольше лирики! Непредсказуемости! Лаконичности! Мне бы любить мир таким, какой он есть! Но, увы, жалкий, чересчур щепетильный голос принадлежит мне. И если бы его изменить, написать всё это иначе, я б и сам стал другим. И проблема бы исчезла.
Переводчик позволяет себе некоторые обобщения.
Моя проблема неотделима от языка. Не будь этого языка, не было бы и проблемы. А не будь этой проблемы, не было бы и языка. И ваша помощь была бы не нужна.
Но я отношусь к типу людей, которым доступен только этот язык, и на нем вынужден просить вас о помощи и сочувствии. Должно быть, этому языку не дано вызывать сочувствие… по крайней мере у тех, кого уважаю я.
Скажите откровенно, неужели я лишился вашего сочувствия из-за манеры письма? Неужели меня сбросили со счетов за бесстрастность? Закостенелость? Неопределенность? Безликость? Но у меня есть свое лицо, уверяю вас. О себе и о своей индивидуальности я не говорю только лишь потому, что проблема типична.
Я стараюсь не утратить хладнокровия. Не впасть в истерику.
Чья это ткань повествования, словесный поток? Да, мой. Но я от него отказываюсь. Я говорю не только за себя. Если я написал о своей проблеме с необычным подходом к подробностям и отсутствием конкретики, прячась за выхолощенным и несколько устаревшим тоном, значит, я смущен, застенчив и напуган. Потому что не свободен. Я такой, как есть. Я участник движения. Но несмотря ни на что, у меня есть желание измениться. Надеюсь, вы заметили.
Профессия тоже, наверное, внесла свою лепту в искажение языка. Я работаю с двумя (или более) языками. Но это как раз очень хорошо, потому что и проблема моя лежит между двумя (или более) проблемами. Если структура предложений и стиль, которые так естественно вышли из-под моего пера в этом тексте, не до конца укоренены в одном языке – красивом, богатом родном языке, который предлагает столько слов и ритмов, мною неиспользованных, – но, помимо того, содержит и слабые отголоски других языков, это вполне логично, поскольку моя проблема содержит отголоски других.
Язык, на котором я вам всё это рассказываю, парит над землей. И проблема, о которой мы говорим, порхает там же. Язык, может быть, и бедный. Защищать не буду. Но проблема никуда не делась, даже если давно всем знакома. Старая жалоба. Ностальгия еретика. Оправдание диссидента. Мольба предателя.
Понимая, насколько ничтожна моя дилемма, представьте себе мои чувства. Вообразите, как это влияет на мое творчество: портит язык и сдерживает голос. Не спешите меня осуждать, прошу вас.
Если я начну с самого начала, поймете ли вы меня лучше? Не смейтесь.
Говорят, некоторые собратья вообще не открывают почту. Не до того им: читают, болтают. Или вздыхают. Или рубят воздух руками. Растят детей, будущих соратников. Совершенствуют себя и окружающий мир. Или поглаживают бородку. Убегают от возможных убийц. Или ничего не предпринимают и гибнут. Пишут книги. Или делают деньги. Или иронично взирают на всех выразительными глазами с поволокой. Но это не ответ. Всё это я умею и сам.
Поговорите со мной! Ответьте!
Я буду ждать.