С какой целью? Посмотреть красоты. Поменять обстановку. Поменять мировосприятие. И… знаешь что?
Что?
Они пока на месте.
Ну-у, им недолго осталось.
Знаю. В том-то и была моя цель. Попрощаться с ними. Как и во всех моих путешествиях: каждый раз еду прощаться.
Черепичные крыши, обшитые досками балконы, рыба в бухте, башенные часы из бронзы, шали сушатся на скалах, тонкий запах олив, закаты под мостом, камень цвета охры. Сады, парки, леса, рощи, каналы, частные, закрытые для посторонних озера, с хижинами, виллами, воротами, садовыми скамейками, беседками, альковами, гротами, эрмитажами, триумфальными арками, часовнями, храмами, мечетями, банкетными павильонами, ротондами, обсерваториями, птичьими вольерами, оранжереями, ледниками, фонтанами, мостиками, лодками, каскадами, банями. Римский амфитеатр, этрусский саркофаг. В каждой деревне на площади – памятник павшим на войне 1914–1918 годов. Военную базу не увидишь. Она где-то за городом и не у автострады.
Предзнаменования. Стену аббатства рассекла по диагонали длинная трещина. Вода прибывает. У мраморного святого нос уже не орлиный.
На этом самом месте. Своеобразный пиетет приводит меня на это место снова и снова. Думаю обо всех, кто здесь побывал. Их имена нацарапаны внизу фрески.
Вандалы!
Да. Такой у них способ бытия.
Самые блистательные произведения рук человеческих принижены, разжалованы в произведения природы. Страшный суд.
Не запрешь ведь всё в музейные витрины.
А разве в твоей стране вообще нет красот?
Нет. Есть. Всё меньше.
А путеводители, карты, расписания, добротная обувь у тебя были?
Путеводители читаю уже после возвращения домой. Мне хочется остаться с…
Со своими непосредственными впечатлениями?
Можно сказать и так.
Но знаменитые места всё же осмотрены. Ты не пренебрегаешь ими из упрямства.
Осмотрены. Относительно добросовестно – я оберегаю свое невежество. Не желаю знать о них больше, чем уже знаю, не желаю привязываться к ним еще сильнее.
А как ты узнаёшь, что и где смотреть?
Верчу свою память, словно колесо рулетки.
А увиденное помнишь?
Обрывочно.
Лишние печали. Не могу любить прошлое, если оно застревает в моей памяти, как в капкане, превращается в сувенир.
Пособия для практических занятий. Греческие урны. Перцемолка «Эйфелева башня». Пивная кружка «Бисмарк». Платок «Неаполитанский залив с Везувием». Пробковый поднос «Давид работы Микеланджело».
Нет-нет, спасибо. Никаких сувениров. Останемся с подлинниками.
Прошлое. Что ж, прошлому всегда присуща некая невыразимость, согласись?
Во всём его первозданном великолепии. Незаменимое наследие всякой культурной женщины.
Соглашусь. Мне, как и тебе, претит идея, что преклонение перед прошлым – своего рода снобизм. Нет, это лишь одна из самых губительных разновидностей неразделенной любви.
Ну, это я иронизирую. Моя любовь ветрена. Чтобы прошлое уцелело, нужна не любовь, а отсутствие выбора.
А еще целые армии состоятельных людей, обездвиженных тщеславием, жадностью, страхом перед скандалами и вдобавок малоэффективным некомфортным транспортом. Женщины с кружевными зонтиками и жемчужными сумочками, мелкие шажки, длинные юбки, робкие взгляды. Мужчины с усами, в цилиндрах, глянцевитые шевелюры с левым пробором, шелковые носки на подвязках. И услужливые лакеи, сапожники, тряпичники, кузнецы, бродячие актеры, типографские мальчики, трубочисты, кружевницы, повитухи, возчики, молочницы, каменотесы, кучера карет, тюремщики и ризничие. Как недавно это было. И всё сплыло. Люди. И пламя их битв, и торжество их побед.
Думаешь, я езжу смотреть на это?
Не на людей. А на их дома, на их красоты. Ты же говоришь, они пока на месте. Хижина, эрмитаж, грот, парк, замок. Вольер в китайском стиле. Усадьба его светлости. Сладостное уединение в сердце его непроходимой чащи.
Чувство счастья меня там не посещало.
А какое посещало?
Чувство жалости, оттого что деревья вырубают.
Значит, твои представления о произведениях природы весьма туманны. Тебя перекормили нервическими, металлическими удовольствиями больших городов.
Мне пришлось, спасовав перед своими страстями, бежать от озер, бежать от лесов, бежать от полей, пульсирующих личинками светлячков, бежать от благоуханных гор.
Провинциальные отмазки. Просто тебе нужны менее уединенные места.
Раньше у меня с уст не сходило: «Ландшафты интересны мне только в связи с людьми. Эх, всё это наполнилось бы жизнью, если б в кого-нибудь влюбиться…» Но чувства, на которые нас вдохновляют люди, тоже, увы, схожи между собой. Чем больше меняются места, обычаи, обстоятельства приключений, тем яснее мы понимаем, что посреди всего этого остаемся неизменны. Я знаю наперед все свои ответные реакции. Знаю все слова, которые вновь произнесу.
Надо было взять с собой меня.
То есть вместо него. Ну да, разумеется, я же не одна ездила. Но мы то и дело ссорились. Ему имя – занудство, мне – вредность.
Говорят. Говорят, путешествие – самое подходящее время для починки сломанной любви.
Либо самое неподходящее. Чувства – как шрапнель, наполовину выковырянная из раны. Мнения. И соперничество мнений. От отчаяния – эротические экзерсисы в гостинице в золотое летнее предвечерье. Заказ еды в номер.
Всё скисло и ничего нельзя было поделать? Тебя ведь переполняли надежды.
Чушь! Это тюрьмы и больницы ломятся от надежд. Но не чартерные авиарейсы, не пятизвездочные отели.
И всё же в твоем сердце что-то шевелилось. Время от времени.
Возможно, виновата усталость. Что-то шевелилось, конечно. Да и сейчас шевелится. Изнутри мои чувства промокли от слез.
А снаружи?
Снаружи они абсолютно сухие. Ну-у, по мере необходимости. Ты даже вообразить не можешь, как это выматывает. Двумембранный орган ностальгии, закачивающий слезы внутрь. И выкачивающий их наружу.
Отличается глубиной и выносливостью.
И разборчивостью. Если всё это удается в себе пробудить.
Я как выжатый лимон. Не все из них красивы, эти красоты. Мне никогда раньше не доводилось видеть столько коренастых купидонов и нескладных граций.
Вот какое-то кафе. В кафе. Сельский священник играет в пинбол. Девятнадцатилетние матросы с красными помпонами глазеют. Старичок с янтарными четками. Внучка хозяина делает уроки за шатким столом. Двое охотников покупают открытки с могучими оленями. Он говорит: «Может, выпьешь кислого местного вина – разбавишь свою вредность, развеешься?»
Мсье Рене говорит: «Мы закрываемся в пять».
Каждая картина. «Под каждой картиной был девиз, продиктованный теми или иными добрыми намерениями. Заметив, что я внимательно рассматриваю эти благородные изображения, он сказал: „Здесь всё натурально“. Фигуры одеты наподобие живых мужчин и женщин, но гораздо красивее. Много света, много мрака, мужчины и женщины, существующие и всё же не существующие».
Стоит ли делать крюк? Туда надо ехать специально! Великолепное собрание. До сих пор сохраняет свою ауру. Навязывается тебе в хорошем смысле.
С каким усердием барон дает пояснения! Его галантные манеры. Он был там неотлучно во время всех бомбежек.
Неизбежная однородность. Либо какое-нибудь поразительное конкретное событие.
Я хочу вернуться в ту антикварную лавку.
«Стрельчатая арка портала – готическая, но центральный неф и боковые крылья…»
Тебе нелегко угодить.
А тебе разве трудно вообразить, что можно путешествовать не ради накопления удовольствий, а ради того, чтобы они стали редкостью?
Пресыщенность – не моя проблема. Как и пиетет.
Нам остается лишь дожидаться очередной кормежки, словно мы животные.
Того гляди простудишься. Выпей вот это.
Я себя прекрасно чувствую. Умоляю, не покупай каталогов. И репродукций открыточного формата. И тельняшек.
Ты только не сердись, но я спрошу… Вы оставили мсье Рене чаевые?
Говори себе пятьдесят раз на дню: я не знаток, не романтический скиталец, не паломник.
Лучше уж ты говори.
«Навеки стала частью духовного богатства человечества».
Переведи мне вот это. Мой разговорник остался в отеле.
И всё же тебе удалось посмотреть то, ради чего затевалось путешествие.
Старая добрая победа удачной расстановки над чисто количественным превосходством.
Но чувство счастья тебя порой посещало. И не только в пику обстоятельствам.
Когда стоишь босиком на мозаичном полу баптистерия. Забираешься выше аркбутанов. Когда тебя озаряет смутное мерцание барочной дароносицы в сгущающейся темноте собора. Лучезарность всего. Безграничная. Сияющая. Несказанное блаженство.
Ты пишешь на открытках «Блаженство» и отправляешь их всем знакомым. Помнишь? Мне тоже такая от тебя пришла.
Помню. Не перебивай. Я парю. Я рыщу. Богоявление. Горячие слезы. Исступление. Не перебивай. Я ласкаю свое исступление, словно яйца смазливого официанта.
Хочешь пробудить во мне ревность.
Не перебивай. Шелк его кожи, игривость его смеха, его манера насвистывать, его рубашка, соблазнительно промокшая. Идем в сарай на задворках ресторана. И я говорю: «Входите, сэр, в это тело. Это тело – ваша крепость, ваш коттедж, ваш охотничий домик, ваша вилла, ваша карета, ваш роскошный лайнер, ваша гостиная, ваша кухня, ваша моторная лодка, ваш садовый сарай…»
И часто ты при нем такое проделываешь?
При нем? В это время он был в отеле, прилег вздремнуть после обеда. Легкий приступ гелиофобии.
В гостинице. Вернувшись в гостиницу, бужу его. У него стоит. Усаживаюсь на его чресла. Соль дела, суть дела, точка опоры. Линии напряженности гравитационного поля. В мире идеального дневного света. Точнее, в мире полдня, где предметы не отбрасывают теней.
Только полумудрец стал бы презирать такие ощущения.
Проворачиваюсь. Я огромное рулевое колесо, которым не управляет рука ни одного человека. Проворачиваюсь…
А другие удовольствия? Те, которые позвали тебя в путь.
«Во всём зримом мире вряд ли найдется еще более яркое настроение/впечатление, чем то, что переживаешь в любом готическом соборе в миг заката».
Удовольствия для глаз. Это потребовалось подчеркнуть особо.
«Глаз не в силах заглянуть дальше этих мерцающих фигур, которые суровыми, торжественными рядами парят над твоей головой в западной части собора, когда их озаряет свет пылающего вечернего солнца».
Возвещая о бесконечности духа и времени.
«Иллюзия огня пронизывает всё, и цветные пятна поют во весь голос, ликуя и рыдая».
Там и впрямь – совершенно другой мир.
Мне попался чудесный старый «Бедекер», с кучей всего, чего нет в «Мишлене». Давай-ка. Давай-ка посмотрим пещеры. Если они открыты.
Давай-ка посмотрим кладбище павших на Первой мировой.
Давай-ка посмотрим регату.
На этом самом месте. Прямо здесь, у озера, он покончил с собой. Вместе со своей невестой. В 1811 году.
Два дня назад, в припортовом ресторане, мне довелось соблазнить официанта.
Он сказал. Он сказал, что его зовут Арриго.
Я тебя люблю. И мое сердце колотится.
Мое тоже.
Главное, что мы вместе прогуливаемся под этой аркадой.
Что мы прогуливаемся. Что мы смотрим. Что здесь красиво.
Практические занятия. Отдай мне этот чемодан, он же тяжелый.
Остерегайся спрашивать себя, лучше ли эти удовольствия прошлогодних. Они никогда не бывают лучше.
Должно быть, еще и поэтому прошлое так соблазнительно. Но ничего, просто дождись, пока «сейчас» не превратится в «тогда». Поймешь, насколько мы были счастливы.
На чувство счастья я вообще не рассчитываю. Ворчание. Я это не в первый раз вижу. Точно знаю: там не протолкнуться. Слишком далеко. Ты едешь так быстро, что я не вижу ничего вокруг. Этот фильм идет только на двух сеансах, в семь и в девять. У них забастовка, я не могу позвонить. Проклятая сиеста, с часу до четырех всё закрыто. Если мы всё привезли сюда в этом чемодане, не понимаю, почему оно не вылезает обратно.
Вскоре тебя перестают раздражать эти мелкие бытовые неудобства. Осознаешь, что здесь тебе живется беззаботно, обязательств ноль. И тогда впервые становится не по себе.
Как у тех протестантов из верхних слоев среднего класса, которые под дезориентирующим влиянием средиземноморского солнца и средиземноморских манер переживают религиозные прозрения, закатывают истерики, получают нервные расстройства. Ты всё еще думаешь об официанте.
Повторяю: я тебя люблю, я тебе доверяю, меня это не смущает.
Вот и плохо, что не смущает. Не хочу таких откровений. Не хочу утолять свое вожделение – наоборот, хочу его растравить. Хочу сопротивляться соблазну меланхолии, душа моя. Знать бы тебе, как сильно я этого хочу.
Тогда брось флиртовать с прошлым, которое выдумали поэты и музейные кураторы. Мы запросто можем позабыть про их старину. Можем покупать их открытки, лакомиться их национальными блюдами, восхищаться их беспечностью в вопросах секса. Когда у них пролетарские праздники, можем ходить на демонстрации и петь «Интернационал», ведь его текст знаем даже мы.
Я себя прекрасно чувствую.
По-моему, это абсолютно безопасно. Подвозить автостопщиков, пить воду из-под крана, пробовать разжиться гашишем на пьяцце, завтракать мидиями, оставлять фотоаппарат в машине, зависать в барах на набережной, рассчитывать, что гостиничный консьерж всё забронирует. Ведь правда безопасно?
Что-то. Неужели ты не чувствуешь, что с этим надо что-то делать?
Неужели у всех стран, кроме нашей, история трагическая?
На этом самом месте. Видишь? Вон мемориальная доска. Между окон.
Видим лишь руины. Вот последствия многолетних, чересчур затяжных неуемных восторгов. А природа, эта шлюха, пособничает. Солнце делает утесы Доломитов непомерно розовыми, луна делает воды лагуны непомерно серебристыми, арка в белой стене непомерно оттеняет синеву небес Греции (или Сицилии).
Руины. Эти руины остались с последней войны.
Антикварное бесстыдство: наше миленькое жилище.
Здесь был монастырь, возведенный по проекту Микеланджело. В 1927 году его перестроили в гостиницу. Не жди от местных бережного отношения к красотам.
Я и не жду.
Говорят. Говорят, что канал скоро засыплют, чтобы проложить на его месте шоссе, что часовню в стиле рококо, выстроенную герцогиней, продадут кувейтскому шейху, что на этом обрывистом берегу с сосновой рощей построят кондоминиум, в рыбацкой деревне откроют бутик, а в гетто организуют светомузыкальные шоу. Всё исчезает на глазах. Международный комитет. Попытки сохранить. Под патронажем Его Превосходительства и Достопочтенного. Исчезает на глазах. Тебе придется поспешить.
Ах, мне придется поспешить?
Тогда предоставь всё это его судьбе. Жизнь – не гонка.
Либо всё же она самая.
Как раньше. Правда, жалко, что меню больше не пишут, как раньше, от руки, лиловыми чернилами? Что в гостинице нельзя, как раньше, выставить вечером свою обувь в коридор? Помнишь. Купюры огромные как простыни, такие у них были до девальвации. В прошлый раз. Согласись, в прошлый раз машин было не так много?
Как тебе удалось это вынести?
Легче, чем кажется. Главное – иметь воображение, подобное столпу огненному. И сердце, подобное столпу соляному.
И ты хочешь разорвать узы.
Верно.
Лотова жена!
Но его любовница.
Вот я и говорю. Вот я и говорю: надо было взять с собой меня.
Еще немножечко. Еще немножечко побыть в базилике. В саду позади гостевого дома. На рынке пряностей. Поваляться в постели в самый разгар золотистого предвечерья.
Всё оттого. Всё оттого, что нефтехимические заводы в окрестностях дымят. Всё оттого, что в музеях не хватает охранников.
«Две группы скульптур, одна изображает праведный труд, другая – безудержный блуд».
Ты вообще замечаешь, как выросли цены? Жуткая инфляция. Не пойму, как здешние выкручиваются. Снимать квартиру лишь ненамного дешевле, чем у нас, а зарплаты вдвое ниже.
«Слева от основной дороги имеется вход в „Гробницу с рельефами“ (она же „Томба Белла“). На стенах вокруг ниш и на пилястрах изображены на раскрашенных гипсовых рельефах любимые вещи усопших и домашняя утварь: собаки, шлемы, мечи, гамаши, щиты, мешки заплечные и мешки для провизии, миски, кувшин, ложе, клещи, пила, ножи, кухонная посуда и прочие принадлежности, мотки веревки и т. п.».
Не сомневаюсь. Не сомневаюсь: она проститутка. Глянь на ее туфли. Не сомневаюсь: сегодня вечером в соборе будет концерт. К тому ж они так сказали. Три звезды, не сомневаюсь, они сказали: «Три звезды».
На этом самом месте. Вот здесь снимали сцену того самого фильма.
Ни капли не испакощено. Просто поразительно. У меня были худшие предчувствия.
Здесь дают мулов напрокат.
Разумеется. Каждому гражданину страны, получающему зарплату, положены пять недель оплачиваемого отпуска.
Женщины так быстро старятся.
Добры. Министерство туризма второе лето подряд проводит кампанию «Будьте добры». В стране, где на каждом шагу обломки чудес света разбросаны как попало.
Тут написано. Тут написано: закрыто на реставрацию. Тут написано: здесь больше нельзя купаться.
Токсичные отходы.
Так они сказали.
Мне всё равно. Идем-ка. Вода теплая, почти как на Карибах.
Хочу тебя, чувствую тебя. Оближи мне шею. Сними плавки. Дай-ка я…
Давай-ка. Давай-ка вернемся в гостиницу.
«Работа с пространством в архитектуре и живописи маньеризма обнажает этот переход от „закрытого“ миропорядка Ренессанса к „открытости“, „развязности“ и аберрантным движениям во вселенной маньеристов».
Что ты мне пытаешься этим сказать?
«Гармоничность, ясность и логическая связность мировоззрения Ренессанса – свойства, неотделимо присущие симметричным внутренним дворам итальянских палаццо».
Не стану приводить доказательств – не желаю льстить своему интеллекту.
Не хочешь смотреть на картину, смотри на меня.
Видишь табличку? На лодке нам туда нельзя. Мы приближаемся к базе атомных субмарин.
Пресса сообщает. Пресса сообщает о пяти случаях холеры.
Эту пьяццу прозвали «сценой для героев».
По вечерам намного прохладнее. Обязательно надень свитер.
Только благодаря летнему музыкальному фестивалю. Видели бы вы, каково тут зимой. Царство мертвых.
Суд будет на следующей неделе, вот они и выходят на демонстрации. Вон транспарант, разве не видишь? И песню тоже послушай внимательно.
Лучше не надо. Не сомневаюсь, цены там грабительские.
Они так сказали. Акулы – кажется, они так и сказали.
Только не на алискафо[56]. Я знаю, на нем быстрее, но меня укачает.
«Солнце стояло в зените, и повсюду было чересчур жарко для нас, так что мы ретировались в тенистый внутренний двор». Не могу назвать свое чувство к нему любовью. Но в определенный момент физического переутомления…
Игрушка твоих настроений.
Порой – удовлетворенность. Даже блаженство.
Что-то не похоже. Похоже на попытки смаковать через силу.
Возможно. В некрополе моя рассудительность дала слабину.
Пресса сообщает. На севере бушует гражданская война. Лидер Освободительного фронта всё еще в эмиграции. По слухам, у диктатора случился инсульт. Но с виду всё абсолютно…
Спокойно?
Да, наверное… спокойно.
На этом самом месте. На этом месте расстреляли триста студентов.
Мне лучше пойти с тобой. Тебе придется торговаться.
Еда начинает мне нравиться. Со временем привыкаешь. А тебе?
На самых ранних картинах техника кьяроскуро полностью отсутствует.
Здесь я себя прекрасно чувствую. Смотреть почти нечего.
«Под лепным украшением – невысокие лиственные деревья, с которых свисают венки, ленты и различные предметы, в промежутках между деревьями – фигуры танцующих мужчин. Один, лежа на земле, играет на двойной флейте».
Фотоаппараты. Женщинам не нравится, когда их фотографируют.
Возможно, нам понадобится гид.
Это книга о сокровищах, выкопанных из земли. О картинах, изделиях из бронзы, светильниках.
Вот тюрьма, где пытают заподозренных в политических преступлениях. Terror incognita.
Весь облеплен мухами. Бедный ребенок. Видишь?
Предзнаменования. Вчера вырубилось электричество. Сегодня утром на монументе появились новые граффити. В полдень на бульваре грохочут танки. Говорят. Говорят, радар в аэропорту уже семьдесят два часа не действует.
Говорят, диктатор оправился от сердечного приступа.
Нет, бутилированную воду. Тут люди покрепче нас. Растительность совершенно другая.
А как здесь обходятся с женщинами! Как с вьючными животными. Они волочат мешки на лазурные холмы, где…
Тут строят горнолыжный курорт.
Лепрозорий поэтапно закрывают.
Смотри ему в лицо. Он пытается с тобой поговорить.
Мы, конечно, могли бы жить здесь, мы здесь – привилегированные. Не то что в нашей стране. Я даже готова мириться с тем, что меня обворуют.
«Солнце стояло в зените, и повсюду было чересчур жарко для нас, поэтому мы ретировались в тенистый оазис».
Иногда во мне рождалась любовь к нему. И всё же, в определенный миг умственного переутомления…
Игрушка твоих настроений.
Моих неустрашимых ласк. Моего грубого молчания.
Твои попытки загладить ошибку.
Нет, мои попытки выпутаться из бедственного положения.
Вот я и говорю: надо было взять с собой меня.
Вышло бы то же самое. С того момента я продолжила путешествие в одиночку. Я бы и тебя бросила.
Утро отъезда. Всё собрано в дорогу. Солнце встает над самым величественным из заливов (в Неаполе, Рио или Гонконге).
Но ты могла бы принять решение, что останешься. Передоговориться. Тогда тебе показалось бы, что ты свободна? Или показалось бы, что ты презрительно отвергла что-то невосполнимое?
Мир целиком.
Потому что сейчас период поздний, а не ранний. «В начале весь мир был Америкой»[57].
Далеко ли мы отошли от начала? Когда мы впервые почувствовали рану?
Это незаживающая рана, неодолимая тяга к перемене мест. К переменам в наших местах.
В одной мечети Думьята есть колонна, которая излечит тебя от непоседливости, если лизать ее до тех пор, пока из языка не пойдет кровь. Обязательно до крови.
Какое любопытное слово – wanderlust[58]. Я собралась в путь.
Я уже в пути. С сожалением, с ликованием. В горделивом лирическом настроении. Если что и потеряно, то никак не рай.
Советы. Проходим-проходим, сматываем удочки, не задерживай меня, быстрее всех дойдет тот, кто идет в одиночку. Поднять паруса. Вставай, лежебока. Я сваливаю отсюда. Хватит просиживать задницу. Спи скорей, нам нужна твоя подушка[59].
Она мчится, он волынит.
Если я буду ехать так быстро, то ничего не увижу. Если сброшу скорость…
Всё. …то не успею посмотреть всё на свете до того, как оно исчезнет.
Везде. Мне довелось побывать везде. Мне пока не довелось побывать везде, но в моем списке оно числится.
Край земли. Здесь заканчивается земля, но есть вода, о сердце мое. И соль на моем языке.
Конец света. Это не конец света.