– Угадай еще раз, – сказал Шерингем.

Макстед надел наушники и, когда диск начал вращаться, сосредоточился в надежде уловить какие-нибудь знакомые отзвуки.

Звук напоминал быстрый металлический шорох, словно железные опилки сыпались через воронку. Он длился десять секунд, затем повторился раз десять и резко оборвался.

– Ну? – спросил Шерингем. – И что это?

Макстед снял наушники и потер ухо. Он часами слушал пластинки, поэтому его уши казались примятыми и онемевшими.

– Это может быть что угодно. Например, тающий кубик льда?

Шерингем покачал головой так, что его маленькая бородка затряслась.

– Столкновение далеких галактик? – пожал плечами Макстед.

– Нет. Звуковые волны не распространяются в космическом пространстве. Я дам тебе подсказку. Это очень известный звук. – Казалось, ему нравилось допрашивать Макстеда.

Тот закурил сигарету и бросил спичку на лабораторный стол. Крошечная лужица воска на головке спички растаяла и застыла, оставив мелкий черный шрам. Макстед с удовольствием глядел на него, чувствуя, как рядом ерзает от нетерпения Шерингем.

Он постарался найти в памяти какое-нибудь непотребное сравнение.

– А как насчет мухи…

– Время вышло, – перебил Шерингем. – Это падающая булавка. – Он снял с проигрывателя трехдюймовый диск и сунул его в конверт. – Просто падение, то есть без финального удара. Мы использовали пятидесятифутовую шахту и восемь микрофонов. А я-то думал, догадаешься.

Он потянулся за последней пластинкой, на этот раз двенадцатидюймовой, но Макстед поднялся прежде, чем Шерингем успел поставить ее на проигрыватель. Через французские окна он видел внутренний дворик, стол и поблескивающие в темноте бокалы с графином. Шерингем и его детские игры внезапно вызвали у Макстеда раздражение. Он разозлился на себя за то, что так долго терпел этого человека.

– Лучше пойдем подышим свежим воздухом, – отрывисто бросил он, протискиваясь мимо усилителя. – У меня уже в ушах звенит.

– Ладно, пойдем, – тут же согласился Шерингем, аккуратно положил пластинку на проигрыватель и щелкнул выключателем. – Я все равно хотел отложить ее на потом.

Они вышли в теплый вечерний воздух. Шерингем включил японские фонарики, и оба растянулись в плетеных креслах под открытым небом.

– Надеюсь, тебе было не слишком скучно, – сказал Шерингем, протягивая руку к графину. – Микросоника – увлекательное хобби, но, боюсь, я позволил ей стать настоящей навязчивой идеей.

Макстед неопределенно хмыкнул.

– Некоторые записи интересны, – признал он. – В них есть какая-то сумасшедшинка, новизна, например увеличенные фотографии мордочек мотыльков и бритвенных лезвий. Но, несмотря на твои утверждения, я не могу поверить, что микросоника станет когда-нибудь научным инструментом. Это всего лишь сложная лабораторная игрушка.

– Разумеется, ты совершенно неправ, – покачал головой Шерингем. – Помнишь серию «Деление клеток», в которую я игрался поначалу? Ускоренное в 100 000 раз время деления клеток животных звучит как разрывы множества балок и стальных листов. Как ты тогда это назвал?.. Замедленной съемкой автомобильной аварии? С другой стороны, деление клеток растений звучит как настоящая электронная поэма, состоящая из мягких аккордов и журчащих тонов. Теперь у тебя есть прекрасная иллюстрация того, как микросоника может выявлять различие между животным и растительным царствами.

– Что-то уж слишком обходной способ сделать это, – буркнул Макстед, добавляя себе содовой. – С таким же успехом ты мог бы рассчитать скорость своей машины по видимому движению звезд. Возможно, да, но проще взглянуть на спидометр.

Шерингем кивнул, внимательно наблюдая за Макстедом по другую сторону стола. Его интерес к разговору, казалось, иссяк, и оба молча сидели с бокалами. Странно, но теперь, когда враждебность, существовавшая между ними много лет, стала менее завуалированной, контраст личностей, манер и телосложения тоже оказался более заметным. Макстед, высокий и плотный, с грубым красивым лицом, откинулся на спинку кресла почти горизонтально, думая о Сьюзен Шерингем. Она была на вечеринке у Тернбуллов, и если бы с его стороны не было неосторожностью там появиться – по всем известной причине, – Макстед предпочел бы провести вечер с ней, а не с ее уродливым маленьким муженьком.

Он оглядел Шерингема со всей возможной отстраненностью, на какую только был способен, размышляя о том, есть ли у этого чопорного непривлекательного человека, с его педантизмом и врожденным академическим юморком, какие-либо положительные качества. Нет, разумеется, на первый взгляд есть – хотя бы для того, чтобы пригласить его, Макстеда, к себе. Для этого требовались определенная смелость и гордость. Однако его мотивы были типично эксцентричными.

Предлог, думал Макстед, причем достаточно слабый. Шерингем, профессор биохимии в университете, содержал роскошную домашнюю лабораторию. А Макстед, бывший спортсмен с чуть ли не купленным дипломом, работал торпедистом в компании, производящей электронные микроскопы. Но этот визит, как намекнул Шерингем по телефону, мог быть выгоден им обоим.

Конечно, ничего такого на самом деле не прозвучало. Но и о Сьюзен, настоящей теме вечера, тоже пока что не упоминалось. Макстед размышлял о возможных путях, которыми Шерингем мог бы приблизиться к неизбежной сцене конфронтации. Нервное расхаживание по кругу, замусоленные фотографии или поглядывание через плечо – не для него. В Шерингеме было что-то от порочного подростка…

Макстед внезапно оторвался от своих мыслей. Воздух во внутреннем дворике неожиданно стал прохладнее, словно включили мощный холодильный агрегат. Мурашки побежали по ногам и затылку. Макстед потянулся к бокалу и допил то, что в нем оставалось.

– Что-то холодает, – пробормотал он.

Шерингем взглянул на часы.

– Неужели? – спросил он, и в голосе послышалась какая-то нерешительность.

На мгновение Макстеду даже показалось, будто его собеседник ждет сигнала. Затем Шерингем взял себя в руки и со странной полуулыбкой сказал:

– Время для последней, двенадцатой записи.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Макстед.

– Не поднимайся, – сказал Шерингем и встал. – Я включу через него. – Он указал на громкоговоритель, привинченный к стене над головой Макстеда, ухмыльнулся и вышел.

Неприятно дрожа, Макстед стал вглядываться в безмолвное вечернее небо, надеясь, что вертикальный поток холодного воздуха, проникший во внутренний дворик, скоро рассеется сам собой.

Из динамика донесся тихий треск, усиленный другими динамиками, которые, как впервые заметил Макстед, были развешаны среди решеток ограды внутреннего дворика. Печально покачав головой на выходки Шерингема, Макстед решил налить себе еще виски, но когда потянулся через стол, то покачнулся и вдруг откинулся без сил на спинку кресла. Желудок, казалось, наполнился ртутью и льдом… Ртутным льдом, холодным, невероятно тяжелым. Он снова привстал вперед, пытаясь дотянуться до бокала, и опрокинул его на стол. В голове начал сгущаться туман, Макстед беспомощно оперся локтями о стеклянный край стола и почувствовал, как голова опускается на запястья…

Когда он снова поднял глаза, Шерингем стоял перед ним, сочувственно улыбаясь.

– Не слишком хорошее самочувствие, да? – сказал он.

С трудом дыша, Макстед сумел откинуться назад. Он попытался заговорить с Шерингемом, но почему-то не мог вспомнить ни слова. Сердце бешено колотилось, он морщился от боли в груди.

– Не волнуйся, – спокойно заверил его Шерингем. – Фибрилляция – всего лишь побочный эффект. Возможно, она сбивает с толку, но скоро пройдет.

Он неторопливо прошелся по дворику, разглядывая Макстеда с разных сторон, затем, явно удовлетворенный, сел за стол, взял сифон и взболтал содержимое.

– Цианид хрома. Подавляет коэнзимную систему, контролирующую баланс жидкости в организме, и выводит гидроксильные ионы в кровоток. Короче говоря, ты тонешь. По-настоящему тонешь, а не просто задыхаешься, то есть тонешь так, как в настоящем бассейне. Однако я не должен отвлекать тебя от них.

Шерингем кивнул на динамики. Во внутренний дворик доносился странно приглушенный шум, похожий на плеск упругих волн в латексном море.

Ритм звуков был громким и неровным, перекрываемым глубоким свинцовым хрипом гигантских мехов. Сперва едва слышные, звуки нарастали, пока не заполнили внутренний дворик и не перекрыли слабый шум уличного движения, доносившегося с шоссе.

– Фантастика, не правда ли?

Крутанув графин за горлышко, Шерингем перешагнул через ноги Макстеда и отрегулировал регулятор громкости под одним из динамиков. Он выглядел беспечным и элегантным, помолодевшим почти на десять лет.

– Эти тридцатисекундные повторы в четыреста микросенс с усилением в тысячу раз… Признаю, я немного отредактировал дорожку, но все равно удивительно, насколько отталкивающим может стать красивый звук. Ты никогда не догадаешься, что это было.

Макстед вяло пошевелился. Озеро ртути в животе было холодным и бездонным, как океанская впадина, а руки и ноги стали огромными, как раздутые придатки утонувшего кита. Он мог только наблюдать, как Шерингем подпрыгивает перед ним, и слышать медленное биение далекого моря. Теперь, став ближе, оно билось в глухом настойчивом ритме, огромные волны вздувались и лопались, как пузырьки в море лавы…

– Должен сказать тебе, Макстед, мне потребовался год, чтобы получить эту запись, – говорил тем временем Шерингем. Широко расставив ноги, он навис над Макстедом с графином в руках. – Год! А знаешь ли ты, каким ужасным может быть год? – На мгновение он замер, затем оторвался от собственных воспоминаний. – В прошлую субботу, сразу после полуночи, вы со Сьюзен сидели, откинувшись на спинки этих самых кресел. Знаешь, Макстед, здесь повсюду микрофоны. Тонкие, как карандашные острия, с шестидюймовым фокусом. У меня их было четыре только в этом подголовнике, – добавил он. – Так что ветер – это твое собственное дыхание, весьма бурное в то время, насколько я помню. А все твои взаимосвязанные импульсы произвели громовой эффект.

Макстед плыл в потоке звуков.

Некоторое время спустя лицо Шерингема заполнило все перед ним, борода тряслась, губы дико корчились, словно толстые черви.

– Макстед! У тебя осталось всего лишь два предположения, так что, бога ради, сосредоточься! – раздраженно выкрикнул он, но его голос почти затерялся среди доносившихся с моря раскатов грома. – Ну, давай же! Что это? Макстед! – проревел Шерингем, подскочил к ближайшему динамику и увеличил громкость.

Звуки гремели во внутреннем дворике, эхом разносясь в ночи.

Макстед уже почти исчез, его смывающаяся личность стала маленьким безликим островком, почти размытым набегающими на пологие берега волнами.

Шерингем опустился на колени и прокричал ему в ухо:

– Макстед, ты слышишь море?! Ты понял, в чем тонешь?!

Череда гигантских вялых волн, и каждая следующая более громоздкая и обволакивающая, чем предыдущая, обрушилась на Макстеда.

– В поцелуе! – взвизгнул Шерингем. – Ты тонешь в поцелуе!..

Островок, в который превратился Макстед, заскользил и растекся, словно расплавленный в морском шельфе.

Track 12. Первая публикация в журнале New Worlds, апрель 1958.

Перевод А. Бурцева