Первые несколько дней все шло хорошо.

– Держитесь подальше от окон. Вообще выкиньте их из головы, – велел доктор Нил. – Это вынужденная мера для всех вас. В половине двенадцатого или в двенадцать наведайтесь в спортзал – побросайте мяч, перекиньтесь в настольный теннис. В два часа в неврологическом отделении покажут фильм. Почитайте пару часов газеты, пластинки поставьте. Я спущусь в шесть, хотя… Уверен, вы и в семь будете бодрее некуда.

– Есть вероятность, что мы внезапно отключимся, доктор? – осведомился Эйвери.

– Нулевая, – бросил Нил. – Если устанете – отдохните, конечно. Вы не сразу свыкнетесь с новым положением вещей, полагаю… Помните, что вы по-прежнему потребляете норму где-то в три с половиной тысячи калорий и ваш удельный уровень физической активности – вы непременно обратите на это внимание в течение дня – снизится где-то на треть. Придется как-то подстраиваться. Адаптировать в первую очередь пищевое поведение – теперь наедаться не страшно. Уверен, естественные биологические директивы ваших тел подскажут вам все и так, но тем не менее – думайте на шаг вперед, мобилизуйте внутреннюю перцепцию.

Горрелл подался вперед:

– Доктор, а если сильно захочется, можно все-таки выглянуть в окно?

– Не волнуйтесь, – улыбнулся доктор Нил, – сейчас вы не сможете заснуть, даже если будете пытаться. Сами механизмы сна в вашем случае выведены из строя…

Нил, невысокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти с резким, нетерпеливым ртом и мелкими чертами лица, подождал, пока все трое мужчин покинут лекционный зал и направятся обратно в рекреационное крыло, а затем спустился с кафедры и закрыл дверь.

– Ну что? – спросил он, выдвинув стул из первого ряда и ловко оседлав его.

Морли примостился на одном из столов у дальней стены, бесцельно поигрывая карандашом. В свои тридцать он был самым молодым членом команды, работавшей под руководством Нила в клинике, но по какой-то причине Нилу нравилось с ним разговаривать. Он увидел, что доктор ждет ответа, и пожал плечами.

– Кажется, все в порядке, – сказал он. – С хирургической точки зрения их выздоровление завершено. Сердечный ритм и ЭЭГ в норме. Сегодня утром я видел рентгеновские снимки и могу вас заверить – все прошло прекрасно.

Нил насмешливо наблюдал за ним.

– Непохоже, что вы одобряете это.

Морли рассмеялся и встал.

– Конечно одобряю. – Он побрел по проходу между столами. Его белый халат был расстегнут, руки спрятаны глубоко в карманах. – Пока что вам удалось защитить свою позицию по каждому пункту. Вечеринка только начинается, а гости уже в чертовски хорошей форме, в этом нет сомнений. Мне казалось, что трех недель будет недостаточно для того, чтобы вывести их из состояния гипноза, но и тут вы окажетесь, по-видимому, правы. Сегодня их первый самостоятельный вечер. Посмотрим, как они будут себя чувствовать завтра утром.

– В глубине души вы рассчитываете на какой-то сбой, – с иронией отметил Нил. – И на какой же, интересно знать? На отказ продолговатого мозга?

– Бросьте, доктор, – отмахнулся Морли. – Психометрические тесты и в этом случае ничего настораживающего не выявили. Никаких травм. – Он уставился на стену, а затем оглянулся на Нила. – Да, по осторожной оценке, я бы сказал, что у вас все получилось.

Нил наклонился вперед, опершись на локти. На скулах у него вздулись желваки.

– Думаю, я более чем преуспел. Блокирование мозговых синапсов устранило многое из того, что, как я думал, все еще будет сказываться: причуды и комплексы, мелкие агрессивные фобии, негативные изменения в психическом состоянии. Большинство из этих нежелательных симптомов исчезло или, по крайней мере, не фиксируется тестами. Однако это второстепенные цели. Благодаря вам, Джон, и всем остальным членам команды мы поразили главную мишень.

Морли что-то пробормотал, но Нил продолжил своим трескучим голосом:

– Никто из вас еще не осознает, но это такой же большой шаг вперед, как и тот, что первый стегоцефал сделал из моря в девонском периоде, триста миллионов лет назад. Наконец-то мы освободили разум – силой вытащили его из этого архаичного отстойника, называемого сном, из его ежевечернего убежища в продолговатом мозге. Наши старания накинули пару десятков лет жизни этим людям.

– Остается надеяться, что они знают, как с толком распорядиться этим щедрым подарком, – отметил Морли.

– Ну, не надо вот этого, Джон. – Нил нахмурился. – Это ненаучно. Люди сами распоряжаются своим временем. Они используют его по максимуму – так же, как и мы всегда использовали по максимуму любую предоставленную нам возможность. Пока еще слишком рано думать об этом, но представьте себе универсальное применение нашей техники. Впервые человек будет жить полноценные двадцать четыре часа, а не проводить треть суток в абсолютной недееспособности, похрапывая под чепуховые сны в картезианском театре своего сознания. – Пламенная речь несколько вымотала доктора, он замолчал и потер глаза. – Морли, я прошу вас сказать напрямую – в чем причина вашего беспокойства?

Морли сделал беспомощный жест.

– Я и сам не знаю.

Он подобрал со стола пластмассовую миниатюрную модель мозга и подкинул ее в руке. В одном из лобных завитков, отлитых из глянцевого пластика, отразилось в искаженном виде лицо Нила – без подбородка, с огромным куполовидным черепом. Сидя в одиночестве среди парт в пустой аудитории, он выглядел как безумный гений, терпеливо ожидающий сдачи экзамена. Вот только не было никого, кто смог бы этот самый экзамен ему организовать.

Морли повернул модельку пальцем, наблюдая, как отражение расплывается. Какими бы ни были его причины беспокоиться, Нил понял бы их в последнюю очередь. И то не факт.

– Насколько я могу судить, вся операция состоит лишь в незначительной резекции гипоталамуса, а результаты предполагаются фантастические – вторая великая социальная и экономическая революция со времен Октября. Но у меня почему-то не выходит из головы тот рассказ Чехова про мужчину, заключившего пари на миллион рублей… поспорившего, что без труда пробудет десять лет взаперти, в одиночестве. Все шло хорошо, но за минуту до конца срока он вышел из комнаты… Проиграл, разумеется, и, ясное дело, совершенно обезумел.

– И?..

– И ничего сверх. Говорю же, я просто думал об этой истории всю неделю.

Нил еле слышно хмыкнул.

– Я полагаю, вы пытаетесь сказать, что сон – это своего рода общественная деятельность и что эти трое мужчин сейчас изолированы, изгнаны из группового бессознательного, темного океанического моря. Так?

– Допустим.

– Чепуха, Джон! Чем увереннее мы будем уменьшать влияние бессознательного на жизнь, тем лучше. Мы, считайте, урезаем территорию древних болот, чтобы возвести на ней научные, ну или хотя бы развлекательные, центры. Физиологически сон – не более чем нежелательный симптом церебральной аноксемии. Не станете же вы тосковать по такому явлению? Конечно же нет… Вы боитесь потерять сны, сдается мне – лишиться своего уютного местечка в партере картезианского театра!

– Нет, – мягко ответил Морли. Иногда принципиальность Нила в этом вопросе его прямо-таки озадачивала. Казалось, доктор считает сон чем-то постыдным, неизъяснимо порочным. – На самом деле я имею в виду, что – к добру ли, к худу – Лэнг, Горрелл и Эйвери отныне и впредь зациклены на себе. Они никогда больше не смогут сбежать от самих себя – даже на пару минут, не говоря уж о восьми часах. Можно ли при таком раскладе остаться в ладу с собой? Возможно, для того и требуются эти восемь вычтенных из дня часов, чтобы хоть немного ослабить узы сознания… прийти в себя, не будучи собой. Помните, мы с вами не всегда будем рядом, пичкая их тестами и фильмами. Что произойдет, если они пресытятся собственным «я»?

– Это исключено, – сказал Нил. Он встал, внезапно почувствовав, что вопросы Морли ему надоели. – Общий темп их жизни будет ниже, чем у нас, так что ни стрессы, ни напряженность им не грозят. Скоро мы будем казаться им лишь сборищем маниакально-депрессивных психов, полдня носящихся как угорелые, а вторую половину дня – зачем-то впадающих в ступор.

Он потянулся к выключателю и сказал:

– Ну, до скорого. Встретимся в шесть.

Они вышли из аудитории и вместе двинулись по коридору.

– Чем собираетесь заняться? – осведомился Морли.

Нил расхохотался:

– Ни за что не догадаетесь! Планирую хорошенько выспаться.

Вскоре после полуночи Эйвери и Горрелл играли в настольный теннис в освещенном спортивном зале. Они были опытными игроками – пасовали мяч взад-вперед с минимальными усилиями. Оба чувствовали себя сильными и бодрыми; Эйвери слегка вспотел, но это было скорее из-за дуговых прожекторов, разивших светом из-под крыши и создававших, в целях безопасности, иллюзию непрерывного дня, чем из – за его собственных чрезмерных усилий. Самый старший из трех добровольцев, высокий и несколько отстраненный тип с худощавым замкнутым лицом, не делал попыток заговорить с Горреллом и сосредоточился на том, чтобы приспособиться к предстоящему периоду. Он знал, что не обнаружит и следа усталости, но во время игры тщательно проверял ритм своего дыхания и мышечный тонус, а также поглядывал на часы.

Горрелл, обычно жизнерадостный, но сдержанный человек, тоже был подавлен. В перерывах между ударами он осторожно оглядывал весь спортивный зал, отмечая его схожесть с ангаром изнутри: широкий полированный пол, закрытые ставнями световые люки в крыше. Время от времени, сам того не сознавая, он дотрагивался пальцем до круглого шрама на затылке – следа от трепанации черепа.

В центре спортивного зала вокруг граммофона были расставлены пара кресел и диван, здесь Лэнг играл в шахматы с Морли, несшим ночную вахту. Лэнг склонился над шахматной доской. Агрессивный, с жесткими волосами, острым носом и ртом, он внимательно следил за фигурами. Лэнг регулярно играл против Морли с тех пор, как поступил в клинику четыре месяца назад, и они были почти равными соперниками – за исключением, возможно, небольшого преимущества Морли. Но сегодня вечером Лэнг начал с новой атаки и через десять ходов завершил свое развитие, начав раскалывать оборону Морли. Его разум был ясен и отточен, он был полностью сосредоточен на предстоящей игре, хотя только сегодня утром наконец-то вышел из туманного состояния постгипноза; он и двое других игроков дрейфовали сквозь этот психотропный кисель в течение трех недель, как подвергнутые лоботомии призраки.

Позади него, вдоль одной из стен зала, располагались кабинеты, где размещался наблюдательный пост. Обернувшись, он увидел чье-то лицо, смотревшее на него через круглое окошко в одной из дверей. Группа санитаров и интернов караулила в постоянной готовности к казусам, держа под рукой все необходимое для первой помощи; но пока что дверь в заготовленную трехместную палату оставалась плотно закрытой. Лицо наблюдателя исчезло, и Лэнг улыбнулся, вспомнив, какое современное оборудование применялось для ухода за ними. Свой перевод в клинику Нила он считал удачей и был абсолютно уверен в успехе операции. Нил заверил его в том, что в самом худшем случае резкий скачок метаболитов в крови может вызвать легкую апатию. Мозг никак не пострадает при этом.

– Нервные волокна, Роберт, никогда не устают, – снова и снова повторял ему Нил. – Мозг попросту не знает, каково это – уставать.

Ожидая, пока противник сделает ход, Лэнг посмотрел на часы, висевшие на стене. Двадцать минут первого. Морли зевнул, и серая кожа на его скулах болезненно натянулась. Он выглядел усталым и повергнутым в уныние; опустившись в кресло, он закрыл лицо рукой. Лэнг думал о том, какими хрупкими и примитивными вскоре будут казаться те, кто спит, чей разум каждый вечер отключается под грузом накапливающихся токсинов, а границы бытия размываются. Внезапно он осознал, что в этот самый момент спит и сам Нил. Перед глазами возникла странная, сбивающая с толку картина, в которой Нил свернулся калачиком на смятой постели двумя этажами выше, с низким уровнем сахара в крови и рассеянным сознанием.

Лэнг посмеялся над собственным тщеславием, а Морли поднял ладью, только что им же передвинутую.

– Я, должно быть, слепну. Что я делаю?

– А я, – сказал Лэнг, снова засмеявшись, – я вот понял, что только что проснулся.

Морли улыбнулся.

– Хороший прогноз на всю неделю. – Он поставил ладью на нужное место, выпрямился и посмотрел на пару игроков в настольный теннис. Горрелл нанес быстрый удар ракеткой слева, пустив снаряд низко над сеткой, и Эйвери побежал за мячом.

– С ними, кажется, все в порядке. А ты как?

– Лучше не бывает, – отозвался Лэнг. Его взгляд скользнул вверх-вниз по доске, и он двинул фигуру вперед, прежде чем Морли успел перевести дух. Обычно они доигрывали партию до победного, но сегодня Морли спасовал уже на двадцатом ходу.

– Молодец, – ободряюще сказал он. – Скоро ты сможешь сразиться с Нилом. Может быть, еще партию?

– Нет. На самом деле, игра наводит на меня скуку. Я вижу, что это может стать проблемой.

– О проблемах подумаем позже. Дай себе время встать на ноги.

Лэнг достал один из альбомов Баха с полки в шкафу для грампластинок. Он поставил на проигрыватель «Бранденбургский концерт», опустил иглу и расслабленно откинулся на спинку стула, внимательно вслушиваясь в музыку.

«Лучше не бывает, как же, – подумал Морли, глядя на Лэнга. – Бред, да и только. Попробовал бы ты сейчас пробежаться по залу. А ведь три недели назад твоей шустрости гепард позавидовал бы».

Следующие несколько часов пролетели незаметно.

В половине второго все испытуемые поднялись в операционную, где Морли и один из интернов провели беглый медосмотр, проверив почечный клиренс, частоту сокращений сердца и рефлексы.

Снова одевшись, они зашли в пустой кафетерий перекусить и расселись по табуреткам, споря, как назвать этот новый для них, пятый по счету, прием пищи. Эйвери предложил вариант «мидфуд», Морли – «манч». В два часа они заняли свои места в неврологическом кабинете и провели пару часов за просмотром документальных фильмов о своем трехнедельном гипнотрансе. Когда программа закончилась, они направились в спортивный зал – ночь близилась к концу. Они все еще были расслаблены и веселы; Горрелл шел впереди, поддразнивая Лэнга по поводу нескольких эпизодов в фильмах, имитируя его странную походку в состоянии транса.

– Глаза закрыты, рот открыт, – произнес он, чуть не врезавшись в проворно отскочившего с пути Лэнга. – Посмотри на себя – даже сейчас ситуация не лучше. Поверь мне, Лэнг, ты не в сознании, ты – сомнамбула. – Он обернулся к Морли: – Так ведь, доктор?

– Даже если и так, не он один такой. – Морли подавил зевок. Он следовал за ними по коридору, изо всех сил стараясь не заснуть. Казалось, это он, а не трое мужчин перед ним, не спал последние три недели.

Хотя в клинике было спокойно, по приказу Нила все лампы в коридорах и на лестнице были оставлены включенными. Двое санитаров, шедших впереди, проверяли, надежно ли закрыты окна и двери. И всюду – ни одной затемненной ниши; ни одной естественной ловушки для теней. Нил настоял на этом, неохотно признавая возможную рефлекторную связь между темнотой и сном:

– Что ж, давайте вот на чем сойдемся: у всех организмов, за исключением немногих, эта связь достаточно сильна, чтобы зваться «рефлекторной». Выживание высших млекопитающих зависит от очень острого сенсорного аппарата в сочетании с разнящейся способностью хранить и классифицировать информацию. Погрузите их во тьму, перекройте поток визуальных данных в кору головного мозга – и они будут парализованы. Сон – это защитный рефлекс. Он снижает скорость метаболизма, экономит энергию, повышает выживаемость организма, интегрируя его в среду обитания…

На середине лестничной площадки имелось широкое окно с закрытыми ставнями, выходившее на парковый пейзаж за клиникой. Проходя мимо него, Горрелл остановился. Он подошел, опустил жалюзи, затем отодвинул задвижку.

Все еще держа окно закрытым, он повернулся к Морли, наблюдавшему за происходящим с лестничной площадки наверху.

– Смотреть наружу нельзя? – спросил он.

Морли по очереди оглядел каждого из троих мужчин. Горрелл был спокоен и невозмутим – очевидно, за его действием не стояло ничего более зловещего, чем праздная прихоть. Лэнг сидел на перилах и с любопытством наблюдал за происходящим с выражением клинической незаинтересованности. Только Эйвери казался слегка встревоженным, его худое лицо побледнело и осунулось. У Морли мелькнула неуместная мысль: «Всего четыре утра, а у них уже синева на щеках – придется бриться дважды в день». Интересно, почему Нил не выскочил к ним? Он же должен понимать – кто-нибудь непременно бросится к окну, как только выпадет шанс. Заметив, что Лэнг весело улыбается ему, Морли пожал плечами, пытаясь скрыть свое беспокойство.

– Валяйте, если хочется. Как и сказал Нил, вы все равно не уснете – механизмы выведены из строя.

Горрелл отодвинул ставню, и они, столпившись у окна, уставились в ночь. Внизу, позади сосен и невысоких холмов вдалеке, простирались оловянно-серые лужайки. В паре миль слева от них подмигивала и манила неоновая вывеска.

Ни Горрелл, ни Лэнг не проявили никакой новой реакции, и через несколько мгновений их интерес к окну начал угасать. Эйвери почувствовал внезапный прилив сил, но тут же взял себя в руки. Его глаза начали всматриваться в темноту; взглянув на чистое, безоблачное небо с яркими сияющими точками звезд, он молча подставил лицо под мягкие порывы теплого ветра, остужая испарину на лице и шее.

Морли подошел к окну и оперся локтями о подоконник рядом с Эйвери. Краем глаза он внимательно следил за любым моторным проявлением психического состояния – дрожанием век, учащенным дыханием, малейшим сигналом к нужде в рефлекторной разрядке. Он вспомнил предупреждение Нила: «У человека сон в значительной степени обусловлен волей, а рефлекс – привычкой. Но то, что мы отключили гипоталамические петли, регулирующие поток сознания, не означает, что рефлекс не сработает каким-то другим образом. Однако рано или поздно нам придется рискнуть и показать им темную сторону солнца». Морли размышлял об этом, когда что-то подтолкнуло его в плечо.

– Доктор, – услышал он голос Лэнга. – Доктор Морли.

Он мгновенно взял себя в руки. Он был у окна один. Горрелл и Эйвери были на полпути к следующему лестничному пролету.

– Что случилось? – быстро спросил Морли.

– Ничего страшного, – заверил Лэнг. – Мы как раз собираемся вернуться в спортзал. – Он внимательно посмотрел на Морли: – Все в порядке?

Морли потер лицо. «Боже, я, должно быть, заснул». Он взглянул на часы. 4:20. Стояли у окна больше пятнадцати минут. Все, что он мог вспомнить, – как облокотился на подоконник.

– Вы бы лучше о себе побеспокоились, – проворчал он.

Всех это позабавило, особенно Горрелла.

– Доктор, – протянул он, – если вам интересно, могу порекомендовать одного хорошего сомнолога.

После пяти часов они все почувствовали постепенное снижение тонуса мышц рук и ног. Почечный клиренс снижался, и продукты распада медленно накапливались в тканях. Ладони стали влажными и онемевшими, подошвы ног напоминали подушечки из губчатой резины. Ощущение было слегка тревожным, но не связанным с умственной усталостью.

Онемение распространялось. Эйвери заметил, что кожа на его скулах натянулась, виски стянуло, и у него началась легкая лобная мигрень. Он упрямо ворочал страницы журнала, но пальцы казались мягкими и чужими, будто вылепленными из глины.

Затем спустился Нил, и они начали приходить в себя. Нил выглядел свежим и чуть ли не пританцовывал на месте от переизбытка энергии.

– Как проходит ночная смена? – бодро спросил он, с улыбкой обходя каждого из них по очереди, оценивая их состояние. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Не так уж плохо, доктор, – сказал ему Горрелл. – Небольшой приступ бессонницы.

Нил хохотнул, хлопнул его по плечу и повел в хирургическую лабораторию.

В девять, побрившись и переодевшись в свежую одежду, они собрались в аудитории. Все снова чувствовали себя бодрыми. Периферическое онемение и легкая головная боль прошли, как только были подключены капельницы для детоксикации, и Нил сказал им, что через неделю их почки нарастят такую мощность, что смогут справляться самостоятельно.

Все утро и большую часть дня они работали над серией ассоциативных тестов, проверок IQ и испытаний производительности. Нил заставлял их всех усердно работать, управляя колеблющимися вспышками света на катодном экране, оперируя сложными числовыми и геометрическими последовательностями, составляя цепочки слов.

Он, казалось, был более чем удовлетворен результатами.

– Увеличилась скорость реакций и память стала лучше, – рассказал он Морли, когда троица ушла на отдых в пять часов. – Они стали технически более уравновешенными. – Он указал на карточки с тестами, разложенные на столе в его кабинете. – И вы еще беспокоились о бессознательном! Посмотрите на тесты Роршаха, пройденные Лэнгом. Лучше поверьте мне, Джон, – я скоро заставлю его вспоминать даже о своих внутриутробных переживаниях.

Морли кивнул, и его первые сомнения рассеялись.

В течение следующих двух недель либо он, либо Нил постоянно пребывали с пациентами, сидя под лучами прожекторов в центре спортивного зала и оценивая усвоение ими восьми дополнительных часов, внимательно наблюдая за любыми симптомами абстиненции. Нил вел всех за собой, от одного этапа программы к другому, во время тестовых периодов, в долгие часы нескончаемых ночей. Его несокрушимый дух вселял энтузиазм в каждого испытуемого.

В глубине души Морли беспокоился о подспудно растущем эмоциональном напряжении в отношениях между Нилом и пациентами. Он уже боялся, что у троицы сформировалась привычка отождествлять доктора с течением эксперимента. Если звонить в колокольчик, то у собаки Павлова потекут слюнки; если перестать так делать после длительного срока дрессуры – собака временно потеряет способность самостоятельно есть. Нарушение порядка не вредит ей физически, но может спровоцировать катастрофу для и без того сверхвосприимчивой собачьей психики.

Нил, кажется, держался настороже. В конце первых двух недель, сильно простудившись и просидев всю ночь без сна, он решил провести следующий день в постели и вызвал Морли к себе в кабинет.

– Что-то наш испытательный срок слишком безоблачный. Надо бы подкинуть трудностей.

– Согласен, – сказал Морли. – Но как?

– Передайте им, что я буду спать сорок восемь часов, – сказал Нил. Он сгреб планшеты, отчеты и карточки с тестами в стопку, зажал все под мышкой. – Я намеренно принял слишком большую дозу успокоительного, чтобы немного отдохнуть. Я измотан до предела, выгораю тут потихоньку, шарики за ролики закатываются. Что-то такое можете им скормить.

– А не слишком ли это радикально? – спросил Морли. – Они же вас возненавидят.

Но Нил только улыбнулся и ушел в кабинет рядом со своей спальней.

* * *

В ту ночь Морли дежурил в спортивном зале с десяти вечера до шести утра. Как обычно, он сначала проверил, не сачкуют ли на дежурстве санитары с аптечками экстренной помощи, просмотрел записи, оставленные предыдущим ответственным, одним из старших интернов, а затем вернулся в выстроенный из кресел круг. Он откинулся на спинку рядом с Лэнгом и стал листать журнал, внимательно наблюдая за тремя мужчинами. В ярком свете прожекторов их худые лица казались землистыми и синюшными. Старший стажер доложил, что Эйвери и Горрелл чересчур переутомляются за настольным теннисом – буквально изнуряют друг друга, – но к одиннадцати часам вечера оба перестали играть и уселись в кресла. Они читали отрывочно и дважды сходили в кафетерий, каждый раз – в сопровождении кого-то из санитаров. Морли изложил ситуацию с Нилом в точности так, как тот велел, – но, как это ни странно, никто из пациентов ничего не сказал.

Полночь медленно приближалась. Эйвери читал, сгорбившись в кресле. Горрелл сам с собой играл в шахматы.

Морли дремал.

И только Лэнг не находил себе места. Тишина и отсутствие всякого движения угнетали его. Он послушал на граммофоне свой любимый «Бранденбургский концерт», анализируя про себя череду лейтмотивов; потом – выключил музыку и прошел ассоциативный тест, используя слова в правых верхних уголках страниц книги для самопроверки.

– Что-нибудь прояснилось? – спросил, наклонившись к нему, Морли.

– Да так, есть интересные мысли. – Лэнг потянулся к блокноту и черкнул пару слов. – Я об этом потолкую с Нилом утром… ну, или когда он там проснется. – Он задумчиво поднял взгляд на дуговые лампы. – Я тут поразмышлял… а каким будет следующий шаг вперед?

– Следующий шаг? – переспросил Морли, не вполне уловив мысль.

Лэнг сделал широкий жест.

– Вперед по пути эволюции. Триста миллионов лет назад мы стали дышать воздухом и оставили позади моря. Теперь мы преодолели следующую логическую ступень – избавились от сна. Итак, что дальше?

– Эти два шага непохожи друг на друга, – покачал головой Морли. – В любом случае на самом деле мы не оставили первобытное море позади, а носим в себе его частную копию в виде системы кровообращения. Все, что мы сделали, – поместили в свое тело часть необходимой нам окружающей среды, чтобы проще было покинуть ее.

– Ага, – кивнул Лэнг. – Я вот еще о чем подумал… Почему психика человека так сильно ориентирована на смерть?

Морли не смог сдержать улыбки.

– Иногда я задаюсь тем же вопросом, – ответил он, гадая, к чему это приведет.

– Это любопытный момент, – продолжил Лэнг. – Что бы мы ни делали, каких бы наслаждений ни искали, что бы ни затмевало нам взор, включая навязчивую сверхэгоистичную идею о том, как для всех и каждого важен завтрашний день, – в большинстве случаев наша психика не видит дальше надгробного памятника на собственной могилке. Из чего проистекает такая фиксация? Ответ лежит на поверхности – каждую ночь мы получаем весьма убедительное напоминание об уготованной нам всем участи.

– Чернильная бездна небытия, – с иронией протянул Морли. – Проще говоря, сон.

– Совершенно верно. Сон – это маленькая смерть. Мало кто об этом задумывается, а меж тем – это так. – Лэнг нахмурился. – Сдается мне, даже Нил не понимает, что сон не только не приносит успокоения, но и по-настоящему травмирует.

«Так вот оно что, – подумал Морли. – Великого отца-психоаналитика застукали дремлющим на собственной кушетке». Он попытался решить, кто хуже – пациенты, много выведавшие о психиатрии, или те, кто особо не разбирался.

– Удалив сон, – продолжал Лэнг, – можно лишиться всех страхов и защитных механизмов, создавшихся вокруг него. Тогда, наконец, у психики появится шанс сориентироваться на что-то более значимое…

– На что, например?

– Не знаю. Ну, скажем, на… саму себя?

– Интересная мысль, – прокомментировал Морли. Было 3:10 утра, и он решил потратить следующий час на изучение тестов, пройденных Лэнгом. Прождав диктуемые приличиями пять минут в молчании, он встал и направился в хирургический кабинет.

Лэнг положил руку на спинку кресла и наблюдал за дверью палаты санитаров.

– Что за игру затеял Морли? – спросил он. – Кто-нибудь из вас его где-нибудь видел?

– Разве он не выходил в уборную? – Эйвери опустил журнал.

– Десять минут назад. С тех пор он не заглядывал. Предполагается, что с нами постоянно должен кто-то дежурить. Где же он в таком случае?

Горрелл, раскладывавший шахматный пасьянс, оторвался от своей доски.

– Возможно, для него уже позднее время. Наверняка заснул, читая наши ответы на опросные листы. Лучше разбудить его, пока Нил ничего не узнал.

Лэнг рассмеялся и устроился поудобнее. Горрелл потянулся к граммофону, взял с полки пластинку и поставил ее на проигрыватель.

Когда заиграла музыка, Лэнг заметил, каким тихим и пустынным кажется зал. В клинике всегда было тихо, но даже ночью сюда проникали какие-то посторонние звуки – скрип стула в ординаторской, гул электрогенератора, заряжающегося под одной из операционных, – наделяя место видимостью жизни. Но теперь воздух будто сгустился и застыл. Лэнг чутко прислушался к звукам и ощущениям. Все верно: мертвое, лишенное эха впечатление, оказываемое, пожалуй, только заброшенными зданиями, вот что улавливала его психика.

Он встал и направился в ординаторскую. Он знал, что Нил не одобряет непринужденных разговоров с наблюдателями, но отсутствие Морли озадачило его.

Лэнг подошел к двери и заглянул в окно, чтобы посмотреть, внутри ли Морли.

Комната была пуста.

Внутри там горел свет. Два операционных стола занимали обычную позицию у стены, возле двери. Третий вывезли в центр. На полу лежала колода игральных карт, но группа из трех или четырех интернов будто испарилась.

Лэнг поколебался, потом налег на дверную ручку – и обнаружил, что дверь заперта.

– Эйвери! – крикнул он через плечо. – Здесь никого нет!

– Попробуй зайти в соседний зал. Их, вероятно, инструктируют насчет завтрашнего дня.

Лэнг направился ко второму хирургическому кабинету. Свет был выключен, белый стол с лакированным покрытием и масштабные распечатки рентгеновских снимков на стене хорошо просматривались. И при этом – ни одной живой души.

Теперь уже и на Эйвери с Горреллом перекинулось волнение.

– Они там? – спросил первый.

– Нет. – Лэнг повернул ручку. – Тут тоже закрыто.

Горрелл выключил граммофон, и они с Эйвери подошли; принялись изучать двери – с тем же успехом, что и Лэнг.

– Они точно где-то здесь, – бросил Эйвери. – Кто-то всегда должен дежурить. – Он указал на последнюю дверь: – А как насчет вон той?..

– Шестьдесят девятый кабинет всегда закрыт, – заметил Лэнг. – Думаю, за той дверью и не кабинет даже, а подсобка какая-нибудь.

– Посмотрим в канцелярии, – предложил Горрелл. – Если вдруг и там его не будет – тогда мы пройдем через приемный покой и попробуем выйти наружу. Думаю, Нил просто устроил нам очередной тест.

В двери, ведущей в канцелярию, не было стеклянной вставки, и понять, что происходит за ней, было невозможно. Горрелл постучал, взял паузу, постучал еще раз – сильнее. Никакого ответа.

Лэнг подергал ручку, затем, встав на колени, заглянул в замочную скважину.

– Света нет, – сообщил он.

Эйвери повернулся и взглянул на две оставшиеся двери в дальнем конце спортзала. Одна вела в кафетерий и неврологическое крыло, другая – на автостоянку на задворках клиники.

– Разве Нил не намекал, что может испробовать на нас нечто подобное? – спросил он. – Посмотреть, сможем ли мы пережить ночь самостоятельно.

– Но Нил же спит, – возразил Лэнг. – Он решил отоспаться пару суток. Разве что…

– Пошли, – Горелл кивком указал на кресла. – Они с Морли, наверное, сейчас наблюдают за нами.

Они вернулись на свои места.

Горрелл придвинул табурет, размеченный для игры в шахматы, поближе, распределил по клеткам фигуры. Эйвери и Лэнг, устроившись с максимальным для себя комфортом, уткнулись в журналы. Дуговые лампы над ними отбрасывали в тишину широкие конусы света; единственным звуком оставалось лишь медленное качание маятника часов влево-вправо, влево-вправо.

3:15[6] утра.

Метаморфозы подкрались незаметно. Сперва – незначительное изменение перспективы, размытие и перегруппировка очертаний. Где-то фокус сместился, тень медленно скользнула по стене; углы ломались и удлинялись. Перемены шли плавно, дюймовыми шажками, но вскоре обрисовалась их общая стратегия.

Спортивный зал уменьшался в размерах. Стены сдвинулись, сократив площадь пола. По мере того как они сближались, претерпевали изменения их очертания – ряды световых люков под потолком расплывались и тускнели, силовой кабель, проложенный вдоль основания стены, слился с плинтусом, квадратные решетки вентиляционных отверстий оползли серой темперой[7].

Будто днище огромного лифта, потолок пополз вниз.

Горрелл облокотился на шахматный табурет, спрятав лицо в ладонях. Он устроил себе вечный шах, но продолжал в уме передвигать фигуры, повторяя ходы и порой посматривая вверх, словно ожидая озарения. Он был убежден, что Нил тайком следит за ними, и не хотел выказывать страха.

Он вздрогнул, опять глянул вверх и ощупал взором стену вплоть до дальнего угла, силясь увидеть «глазок», спрятанный между стенных панелей. Он не первый раз пытался их найти, и все безуспешно. Стены выглядели идеально гладкими, и сколько он ни изучал их фут за футом – не мог обнаружить никаких, даже самых крошечных проемов, помимо дверей.

Вскоре его левый глаз настиг неприятный тик, и, оттолкнув от себя шахматную доску, он лег навзничь. Свет дуговых ламп резанул по глазам. Горрелл хотел было поделиться с Эйвери и Лэнгом догадками насчет поисков аппаратуры слежения, когда внезапно подумал, что каждый из них мог сам носить на себе микрофон.

Он решил размяться, встал и неспешно прошелся по спортзалу. Просидев неподвижно над шахматной доской около получаса, он ощутил, что у него затекли мышцы, и ему захотелось попрыгать с баскетбольным мячом или позаниматься на гребном тренажере. Однако с острым раздражением он сообразил, что, кроме кресел, софы и граммофона, в зале ничего не было.

Он дошел до стены и двинулся назад, прислушиваясь к любым звукам, доносившимся из соседних комнат. Ему начинало претить соглядатайство Нила, да и вообще вся эта конспирация; он успокоил себя тем, что уже 3:15. Часа через три этот балаган подойдет к концу.

Спортивный зал сжимался на глазах, заметно убавив в размерах; стены лишились окон и дверей, помещение упростилось до просторной, но неуклонно уменьшающейся коробчонки. Стены втягивались друг в друга, опадали, как проколотая резиновая игрушка; потолок бугрился многомерными гранями. Неизменными оставались лишь часы – и шестьдесят девятая дверь.

* * *

Лэнг в конце концов понял, где спрятан «жучок». Он в нетерпении сидел в своем кресле, нервно хрустя костяшками, пока не возвратился Горрелл; потом – поднялся и уступил ему свое место. Эйвери раскинулся в другом кресле, закинув ноги на граммофон.

– Присядь-ка на минутку, – сказал Лэнг. – Мне тоже хочется погулять.

Тот сел в кресло.

– Нужно спросить Нила, можно ли поставить сюда столик для пинг-понга. Это поможет убить время и позволит немного размяться.

– Отличная мысль, – с иронией одобрил Лэнг, – но только если стол пролезет в дверь. А если это удастся, то все равно здесь будет негде повернуться, даже если мы поставим кресла вплотную к стене.

Он прошелся по залу, тайком поглядывая сквозь стекло в ординаторскую. Свет там был включен, но в комнате по-прежнему никого не было. Тогда он приблизился к граммофону и несколько минут нарезал круги вокруг него. Внезапно он резко повернулся и как бы невзначай запнулся ногой за электрический шнур. Штепсель выскочил из розетки и упал на пол. Словно и не заметив этого, Лэнг оставил его на полу и уселся на подлокотник кресла Горрелла.

– А я сейчас отключил шпионское оборудование, – гордо сообщил он.

Горрелл настороженно оглянулся и спросил:

– И где оно было?

– В этом вот гробу с музыкой. – Лэнг глухо рассмеялся. – У меня такое чувство, словно я выключил самого Нила. Он просто взбесится, когда поймет, что уже не сможет ни слышать, ни видеть нас.

– А почему ты решил, что «жучок» находится в граммофоне? – спросил Горрелл.

– Где ему еще быть? Лучше места просто нет. Только здесь. Хотя, может, и там. – Он рукой указал на лампы под потолком. – Но я ставлю на граммофон. Я уже давно подозревал, что эта машина – не то, чем кажется, но все сомневался…

Горрелл кивнул с понимающим видом. Лэнг отошел, цокая языком.

Сжатие ускорилось. Спортивный зал превратился теперь в маленькую комнатку семи футов в длину и ширину – тесный, почти идеальный куб. Стены сближались по сходящимся траекториям, не покрывая всего несколько футов до финальной цели…

Эйвери наконец-то заметил, что Горрелл и Лэнг кружат вокруг его кресла.

– Хотите присесть? – спросил он.

Они отмахнулись. Эйвери посидел еще минуту-другую, затем поднялся и потянулся всем телом.

– Четверть четвертого, – сообщил он, коснувшись руками потолка. – Кажется, ночь будет очень долгой. – Он подался назад, пропуская Горрелла, а затем присоединился к товарищам, ходившим кругами в тесном промежутке между креслом и стенами.

– Не понимаю, зачем Нилу нужно, чтобы мы торчали в этой дыре двадцать четыре часа? – возмутился он. – Почему здесь нет телевизора? Даже радио подошло бы, на худой-то конец…

Они вместе обошли стул: Горрелл, за ним Эйвери, а Лэнг замыкал круг. Их плечи начали сутулиться, головы опущены, они смотрели в пол, ноги топали в такт медленному, свинцовому ритму часов.

* * *

Теперь это уже был люк: узкая вертикальная кабинка, несколько футов шириной и шесть футов глубиной. Над ней, из-под стальной решетки, светилась одинокая пыльная лампочка. Словно разрушаясь под действием собственной инерции, поверхность стен огрубела, текстура стала как у камня, с прожилками и ямками…

Горрелл наклонился, чтобы ослабить шнурок на ботинке. Эйвери тут же натолкнулся на него, впечатав плечом в стенку.

– Все в порядке? – спросил он, тронув Горрелла за руку. – Здесь довольно тесно. Просто непостижимо – зачем Нил нас держит в таких условиях? – Он прислонился к стенке, опустив голову, чтобы не касаться теменем потолка, и задумался. Зажатый в угол, Лэнг стоял рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу.

Горрелл опустился на корточки прямо у их ступней.

– А сколько времени? – спросил он.

– Наверное, четверть четвертого, – прикинул Лэнг. – Или что-то около того.

– Лэнг, а где вентиляционный проход? – спросил Эйвери.

Тот начал рассматривать стены и маленький квадрат потолка.

– Где-то должен быть…

Горрелл встал, и все трое принялись изучать пол у себя под ногами.

– Возможно, в световой решетке есть вентиляционное отверстие, – предположил Горрелл. Он протянул руку и просунул пальцы сквозь сросшиеся трубки дуговых ламп, пошарил там, куда мог достать. – Что-то не нахожу ничего, ребята. Интересные дела! Подозреваю, нам тут хватит воздуха максимум на полчаса.

– Ну, получается, так, – безвольно согласился Эйвери. – Знаешь, есть кое-что…

В этот момент вмешался Лэнг. Он схватил Эйвери за локоть.

– Скажи, как нас угораздило сюда попасть? – спросил он.

– В смысле – «попасть»? Мы же подписались на эксперимент Нила…

– Это ясно! – Он ткнул пальцем в пол: – Речь об этом конкретном помещении!

Горрелл пожал плечами.

– Лэнг, ты чего? Мы просто вошли через дверь. Как же иначе?

Лэнг взглянул в глаза Горреллу, потом – Эйвери.

– В какую дверь? – спросил он с тихой насмешкой.

Горрелл и Эйвери заколебались, затем повернулись, чтобы осмотреть каждую стену по очереди, от пола до самого потолка. Эйвери провел руками по тяжелой каменной кладке, затем опустился на колени и ощупал пол, цепляясь пальцами за грубые каменные плиты. Горрелл присел рядом с ним на корточки, разгребая тонкий слой грязи.

Лэнг отступил в угол, чтобы не мешать им, и бесстрастно наблюдал за работой. Его лицо было спокойным и неподвижным, но на левом виске безумно билась одинокая жилка.

Когда они наконец встали, неуверенно глядя друг на друга, он бросился, протиснувшись между ними, к противоположной стене.

– Нил! Нил! – закричал он и сердито замолотил кулаками в стену. – Эй, там! Нил!..

И свет над ними начал меркнуть.

* * *

Закрыв за собой дверь помещения операционной, Морли прошел к столу. Несмотря на то что было только 3:15 утра, Нил, надо полагать, уже встал и работает в кабинете рядом со своей спальней. Хорошо, что опросные листы тестирования, проведенного в этот день, обработанные одним из интернов, заблаговременно были собраны в папку у него на столе.

Морли раскрыл досье Лэнга и стал просматривать содержимое. Он надеялся, что реакция Лэнга на отдельные маркеры, замаскированные под весьма невинные вопросы, может пролить свет на подлинные мотивы, стоящие за его уравнением сна и смерти.

Дверь, ведущая в ординаторскую, отворилась, и к нему обратился интерн:

– Хотите, я сменю вас в зале, доктор?

Морли отмахнулся:

– Не беспокойтесь. Я сейчас вернусь.

Он не спеша отбирал необходимые для вдумчивого анализа «пробы», не раз возвращаясь к уже просмотренным материалам. Морли не торопился снова оказаться в просвеченной этими ужасными дуговыми лампами парилке, в порядочно надоевшем ему зале, и всячески оттягивал момент возвращения. Только в 3:25 он покинул рабочее место и вышел в зал.

Испытуемые сидели точно там же, где он их оставил. Лэнг следил за его приближением, удобно откинув голову на спинку кресла. Эйвери сидел, ссутулившись, в кресле, уткнувшись носом в журнал, а Горрелл склонился над шахматным табуретом, невидимым из-за софы.

– Не угодно ли кофейку? – позвал Морли, решив, что им пора немного размяться.

Никто не шелохнулся. Морли испытал легкое раздражение – особенно при виде Лэнга, взирающего мимо него на часы.

Затем он заметил нечто, заставившее его застыть на месте: на полированном полу в десяти футах от софы валялась шахматная фигурка. Он подошел и поднял ее – это был черный король. Он изумился, как Горрелл играет в шахматы без одной из самых важных фигур, когда заметил еще три, тоже валявшиеся на полу. Тогда он посмотрел туда, где сидел Горрелл.

Под креслом и софой были рассыпаны все прочие фигуры. Горрелл сидел на своем месте мешком: один его локоть соскользнул с подлокотника, и рука вяло повисла между коленями, упершись костяшками пальцев в пол. Другой рукой Горрелл подпирал лицо. Его омертвевший взгляд был устремлен куда-то под ноги.

Морли подбежал к нему:

– Лэнг! Эйвери! Позовите санитаров! – Он схватился за Горелла и потянул его из кресла. – Лэнг! – окликнул он снова.

Лэнг все еще смотрел на часы. Тело его застыло в жесткой, неестественной позе восковой фигуры. Морли уложил Горрелла на кушетку, затем склонился над Лэнгом и заглянул ему в глаза. Потом потянулся к Эйвери, отвел в сторону журнал и тронул его за плечо. Голова Эйвери безвольно мотнулась. Журнал выпал из рук – пальцы так и остались скрюченными перед самым лицом.

Морли перешагнул через ноги Эйвери и подошел к граммофону. Он включил его, взялся за регулятор громкости и выкрутил на полную мощность.

Над проходом в ложу санитаров в тишине пронзительно зазвенел сигнал тревоги.

– Так ты, выходит, не был с ними? – резко спросил Нил.

– Не был, – признался Морли. Они стояли у дверей отделения неотложной помощи. Двое санитаров только что разобрали аппарат для электрошоковой терапии и увозили его на тележке. В спортивном зале тихо, но оживленно сновали медсестры и интерны. Все лампы, кроме одной, были погашены, и теперь место эксперимента напоминало опустевшие в конце представления подмостки. – Я отлучился минут на десять, захотел посидеть с результатами тестов. Меня не было с ними от силы минут десять.

– Ты должен был все время следить за ними, – огрызнулся Нил, – а не уходить тогда, когда вздумается. Как ты думаешь, для чего мы устроили этот спортзал и весь этот цирк?

Было чуть больше половины шестого утра. После двухчасовой безнадежной работы с тремя мужчинами он был близок к изнеможению. Он посмотрел на них, неподвижно лежащих на своих койках, под брезентовыми простынями, натянутыми до самых подбородков. Они не изменились внешне, но их глаза были открыты и не мигали, и у всех на лицах застыло пустое, бесстрастное выражение психического обнуления.

Над Лэнгом склонился интерн, вводя шприц большим пальцем. Морли уставился в пол.

– Я думаю, им все равно пришел бы конец.

– Как можно так говорить? – Нил плотно сжал губы. Он чувствовал горечь и бессилие. Он знал, что Морли, вероятно, прав насчет «конца» – у всех троих мужчин была терминальная стадия кататонии, и они не реагировали ни на инсулин, ни на электротерапию, – но, как всегда, отказался что-либо признавать без неопровержимых доказательств.

Он провел Морли в свой кабинет и закрыл дверь.

– Садись. Он выдвинул стул для коллеги и прошелся по комнате, стуча кулаком по ладони. – Итак, Джон. Еще раз – что произошло?

Морли взял одну из тестовых карточек, лежащих на столешнице, положил ее на уголок и повертел в пальцах. Фразы проплывали у него в голове – неуверенные, будто слепые рыбешки.

– Какой диагноз вы от меня ждете? – спросил он. – Реактивация инфантильного имаго? Регрессия в великую дремлющую утробу? Или, выражаясь еще проще, приступ шока?

– Продолжай.

Морли пожал плечами.

– Упорное пребывание в сознании для мозга невыносимо. Любой сигнал, повторенный достаточно часто, в конечном итоге теряет смысл. Попробуйте произнести слово «сомнология» пятьдесят раз. Оно лишится для вас всякого смысла уже на двадцатом-тридцатом повторе, мозг перестанет его узнавать и принимать. Ему будет не до этого – он поплывет по течению дальше, в бессознательное.

– Что мы можем с этим поделать?

– Ничего, если мы не намерены проводить повторную оценку мощностей нашей нервной системы вплоть до поясничного отдела. ЦНС, как мы теперь знаем, не выносит наркотомию.

Нил покачал головой.

– Мой заблудший друг, – посетовал он, – общими словами этих людей не вернешь. Мы с тобой должны выяснить, что с ними произошло, что они на самом деле чувствовали и видели.

– Эти дебри – глубоко личное. – Морли с сомнением нахмурился. – Даже если вы туда залезете, картина психической драмы ухода из бытия не даст вам ровным счетом ничего.

– Напротив! Какой бы безумной ни показалась нам причина их ухода, для них это была горькая реальность. Если бы мы узнали, что на них обрушился потолок, или весь зал утонул в мороженом, или обернулся лабиринтом – вот тогда мы бы имели отправную точку для анализа. – Нил присел на край стола. – Тот упомянутый тобой рассказ Чехова…

– «Пари»?

– Да. Я прочел его вчера вечером – отменная вещь. Классик изложил все доходчивее, чем ты сам сейчас. – Доктор обвел взглядом кабинет. – Эта комната, где человек провел десять лет взаперти, символизирует разум, доведенный до крайних пределов самосознания. Нечто очень похожее произошло с Эйвери, Горреллом и Лэнгом. Должно быть, они достигли той стадии, когда уже не могли осознавать собственную идентичность. Но я бы сказал, что ничего другого они осознавать тоже не могли – переключиться было попросту не на что. Когда смотришься в параболическое зеркало, видишь только одно гигантское око – и все. Улавливаешь, к чему я тут клоню?

– Значит, вы думаете, что их уход – это прямое бегство от взгляда, от подавляющего эго?

– Не бегство, – поправил Нил. – Наша психика никогда ни от чего не убегает. Она гораздо смышленее. Она просто подстраивает реальность под себя. Этому тоже стоит научиться. Комната в рассказе Чехова наводит меня на мысль о том, как они могли приспособиться к новому образу жизни. Для них этот тренажерный зал – тюрьма. Я начинаю понимать, что поместить их туда было ошибкой: яркие лампы, простор, высокие стены… все это давит и перегружает само по себе. Думаю, зал вполне мог стать внешней проекцией их собственного эго.

Нил забарабанил пальцами по столу.

– Полагаю, в данный момент они либо расхаживают там, как стофутовые гиганты, либо сократили пространство до собственных размеров. Более вероятно второе. Они только что весь спортзал вобрали в себя.

Морли мрачно усмехнулся.

– Значит, все, что нам нужно сделать, – расшатать их психотронную тюрьму, смазать ее стенки изнутри медом и уговорить вылезти, подталкивая в спины апоморфином[8]? А что, если они все равно не захотят оттуда вылезать?

– Захотят, – убежденно сказал Нил. – Вот увидишь.

Раздался стук в дверь. В комнату просунул голову интерн.

– Лэнг приходит в себя, доктор. Он зовет вас.

Нил выскочил наружу; Морли поспешил за ним в палату.

Лэнг неподвижно лежал на койке под брезентовой простыней. Губы были приоткрыты. Из них не доносилось ни звука, но Морли мог видеть, как его кадык судорожно подергивается.

– Он очень слаб, – предупредил интерн.

Доктор Нил придвинул стул и сел рядом с койкой. Он с видимым усилием сосредоточился – расправив плечи, нахмурил брови, – после чего наклонился к Лэнгу и прислушался.

Через пять минут зов повторился.

Губы Лэнга задрожали. Его тело выгнулось под простыней, напрягаясь в путах, а затем вновь опало.

– Нил… Нил, – прошептал он. Звуки, тонкие и сдавленные, казалось, доносились со дна колодца. – Нил… Нил… Нил…

Доктор погладил пациента по лбу маленькой аккуратной рукой.

– Да, Бобби, – тихо сказал он. Его голос был мягким, как перинка, ласкающим. – Я здесь, Бобби. Люк открыт – ты можешь выходить.

Manhole 69. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1957.

Перевод Г. Шокина