Мне так и не удалось узнать, осведомлен ли был Генри Таллис, служивший до меня на Радиообсерватории Мюрака, об Угодьях Ожидания, но мои предположения на этот счет однозначны: все ему было прекрасно известно. Тот трехнедельный срок, когда он передавал обязанности мне – на это вполне могло хватить трех дней, – был испытательным, Таллис пытался решить, достаточно ли я надежен. Больше всего меня огорчает, что в итоге я так и не дождался от него внятного рассказа.
В тот самый вечер, когда я прибыл на Мюрак, он обратился ко мне с вопросом, не дающим мне покоя до сих пор:
– Скажите, Квайн, где бы вы хотели встретить конец света?
Мы стояли на гостевой палубе обсерватории, глядели на песчаные рифы и ископаемые конусы вулканических джунглей, светящихся в ложных сумерках. Большой 250-футовый стальной шар телескопа наполнял эфир вокруг нас тихим гулким пением.
– Пока не решил, – ответил я. – Думаете, стоит поторопиться с выбором?
– Поторопиться, – эхом откликнулся Таллис, и его губы тронула улыбка – открытая, добродушная, но и слегка покровительственная. – Да нет, поживите здесь подольше.
Срок его последней вахты на обсерватории подходил к концу, и я подозревал, что апокалиптические настроения были спровоцированы угрюмым запустением этой планеты. Пятнадцать долгих лет он пробыл здесь – и вот я пришел на смену! Позже, само собой, я осознал, как сильно ошибался… и сколь неверно воспринял его замкнутую, весьма и весьма непростую персону.
Аскетичная худоба делала Таллиса похожим на монаха лет пятидесяти от роду. Когда я спустился с трапа грузового корабля, приземлившегося на Мюраке, Таллис не встретил меня. Засев в гусеничном вездеходе, припаркованном на краю космопорта, он сквозь стекла солнцезащитных очков наблюдал, как я с чемоданами наперевес волокусь по солнцепеку, все еще слегка пришибленный из-за испытанных при посадке перегрузок. Новая гравитация Мюрака, пока еще непривычная, клонила меня к земле.
Подобный жест был вполне в его духе. Таллис всегда держался отрешенно, с долей горькой иронии. Своими туманными и двусмысленными речами он явно стремился навести тень на плетень: подобной манерой от мира зачастую отгораживаются затворники и нелюдимые личности. Таллис не был сумасшедшим – пятнадцать лет вахты на Мюраке, комке остывшей лавы, сказались бы подобным образом и на любом другом. Как я вскоре узнал, его здравомыслию оставалось лишь завидовать.
Пока я пересказывал ему ситуацию на Земле, Таллис внимательно слушал.
– На 2250-й год намечен беспилотный рейс к Проксиме Центавра. ООН отделилась ото всех, стала независимым объединенным государством. Еще День Победы больше не празднуют, ну да вы это, наверное, и сами знаете – радио-то у вас есть.
– Никакого радио, – произнес Таллис, – кроме телескопа, а телескоп обращен к спиралевидным системам Андромеды. У нас на Мюраке только новости со звезд важны.
Меня так и подмывало сказать, что даже самые свежие звездные новости, доходя сюда, устаревают по пути на добрый миллион лет, но жесткие условия – повышенные плотность атмосферы и сила тяжести (1,2 Е), перепады температуры (от минус 30 до плюс 70 Цельсия) и сутки, длящиеся восемнадцать часов, – уже готовились убить во мне язвительного шутника.
А еще впереди маячила перспектива на целых два года остаться практически всецело наедине с собой.
Обсерватория находилась в десяти милях от рифа Мюрак, единственного на планете населенного пункта, у первой гряды холмов, отмечающих Северную окраину инертных джунглей вулкана, которые простерлись на юг к экватору. Она состояла из гигантского телескопа и «созвездия» из двадцати-тридцати асбестовых куполов, защищавших серверы обработки и отслеживания данных, генераторную и холодильную установки, ряд складов, ремонтных мастерских и хранилищ вспомогательного оборудования.
Будучи на самообеспечении, обсерватория не нуждалась ни в энергии, ни в воде. На холмах неподалеку, бликуя на солнце, четвертьмильные полосы солнечных батарей копили запас для питания генератора. На одном из склонов, навек прикованный распахнутой пастью к скальному грунту, передвижной синтезатор воды неспешно вгрызался в недра, добывая из горной породы водород и кислород.
– Свободного времени у вас будет – вагон и маленькая тележка, – напутствовал меня заместитель директора Астрографического института на Цирцее, пока я оформлял контракт. – Разумеется, от вас требуются профилактика, проверки всех систем по графику, диагностика вычислительных погрешностей, но в целом непосредственно с телескопом вам связываться не придется. Эта машина и думает за вас, и накапливает данные за вас. Все, что вам нужно, – забрать все носители по возвращении.
– То есть мне остается только песок с палуб подметать? – уточнил я.
– Ну да, и за это вам заплатят. Быть может, не так много, как следовало бы, два года – все же долгий срок. Но томительное одиночество вам не грозит. Будет просто скучно. Цена скуки – две тысячи фунтов. Можете за это время написать диссертацию. Да и потом, вдруг вам понравится на Мюраке? Вот вы сменяете Таллиса – он отправился туда в 2003-м, на два года, а в итоге просидел пятнадцать лет. Он вам все покажет и расскажет – специалист очень толковый, хоть и немного чудак.
Первым же утром Таллис отвез меня в поселение – забрать оставшийся багаж, снятый с грузового отсека.
– Риф Мюрак, – показал он, когда доисторический вездеход, разминая ржавыми гусеницами блестящие пески, поравнялся с домами, оставив далеко позади ожерелье мертвых лавовых озер с километровыми диаметрами, испещренных оспинами следов от метеоритных дождей. Впереди, разбавляя однородный пейзаж, высились плоские крыши цехов и подпорки буров для добычи породы. – Вам, наверное, сказали, что тут у нас один-единственный рудник, один склад и радиомачта. По последним доверительным подсчетам, общее число жителей планеты – семь человек.
Я не ответил – молча разглядывал техногенный пейзаж вокруг, порядком потрескавшийся от жары и ее перепадов. Четыре утра по местному времени, ночь еще не успела стать днем, а температура воздуха уже едва ли переносимая. Мы ехали, подняв защитные противосолнечные экраны, за нашими спинами утробно рычал кондиционер.
– В субботу вечером здесь делать нечего, – невесело протянул я. – И это все?
– Есть еще термальные штормы. Средняя отметка в полдень – 70 по Цельсию.
– В тени?
Таллис хмыкнул.
– А у вас чувство юмора на месте. На Мюраке, не забывайте, никакой тени нет и в помине. За полчаса до полудня градус начинает наращивать две позиции в минуту. Если останетесь в такое время снаружи – можете считать, подписали себе смертный приговор.
Одним словом, Риф Мюрак производил впечатление повального запустения и уныния. В цехах позади главного склада рокотали рудодробильные автоматы и погрузчики. Таллис познакомил меня с агентом компании, нелюдимым старцем по фамилии Пикфорд, и парочкой молодых инженеров, монтировавших новый влагосборник. Разговоры со мной никто водить не стал даже приличия ради – покивали и разошлись; нам осталось только погрузить остатки моего багажа и отчалить.
– Какие все замкнутые, – посетовал я. – Что они добывают?
– Тантал и ниобий. Редкоземельные металлы. Только все это – баловство. Процент содержания этого добра настолько низкий, что лично я не понимаю, какой смысл вообще здесь что-то разрабатывать. Все прельщаются низкой стоимостью лицензии… а потом отказываются признать, что дали маху. Что ж, я им от всей души желаю окупиться хоть на цент.
– Отсюда, наверное, когда улетают – выдыхают. А что вас так надолго задержало?
– Если начну рассказывать, останусь тут еще лет на пятнадцать. Если же вкратце – мне просто нравятся всякие кратеры, пустоши и пустыни. – Поняв по моему лицу, что столь уклончивый ответ меня не устроит, Таллис вдруг зачерпнул с сиденья горсть серого песка, поднял руку и просеял песок сквозь пальцы. – Замечательная архейская глина, глубинные породы. Если на такую плюнуть, никогда не предугадаешь, чем это обернется. Поймете ли вы меня, если я скажу, что ждал, когда здесь пойдет дождь?
– Здесь может пойти дождь?
– Через два миллиона лет – вполне, – с серьезным видом ответил Таллис. – Такие прогнозы мне сделал один залетный ученый.
Тогда мне в голову и закралось подозрение, что он попросту утратил связь с реальным временем. Обычно человек под влиянием длительного одиночества ищет себе отвлечение – разгадывает судоку, ведет дневник снов, вырезает поделки из дерева. Похоже, ничем подобным Таллис не занимался, упиваясь одним лишь созерцанием песков из окна своего неуютного трехэтажного жилого ящика, возведенного рядом с витком магистрального охладителя. Это напоминало самую настоящую одержимость – так он мог просиживать дни и ночи напролет, разглядывая сотни мертвых вулканов, чья окраска с течением дня менялась от желтого к фиолетовому. Что-то в этом было и от ожидания – но чего, в таком случае, Таллис ждал?
Примерно за неделю до его отлета мне удалось кое-что выяснить. Я помогал ему со сбором скудных пожитков – мы расчищали маленький склад вблизи телескопа. В полумраке у дальней стены, среди старых вентиляторов, гусеничных рулонов и ржавых инструментов, отыскались автономные терморегулируемые скафандры, больше напоминавшие два больших серебристых мусорных мешка.
– Неужто приходилось пользоваться? – спросил я Таллиса, представляя себе мрачные последствия поломки генератора.
Он покачал головой.
– Их оставила исследовательская группа, работавшая на вулканической гряде. Из того, что лежит в хранилищах, можно устроить целый лагерь – если вдруг надумаете посвятить выходные сафари.
Сказав это, Таллис выжидающе застыл у двери. Я в последний раз мазнул лучом фонаря по здешним нагромождениям и хотел было выключить его, когда неожиданно что-то ярко блеснуло. Я пробрался через завалы и увидел маленькую – полметра в диаметре и сантиметров тридцать высотой – округлую алюминиевую коробку с батарейным питанием, термостатом и переключателем температурного режима. Типичный образчик снаряжения дорогостоящей, с размахом предпринятой экспедиции – вероятно, походный бар или компактная сушилка для нижнего белья. На крышке было оттиснуто золотом: ЧФН.
Таллис отступил от двери.
– Что это? – резко спросил он, наведя на ящик и свой фонарь.
Мне следовало оставить все как есть, но прозвучавшее в голосе Таллиса явное раздражение заставило меня поднять ящик и вынести его на свет.
Я сдул пыль, отомкнул вакуумные запоры и снял крышку. В ящике лежали мелкий магнитофон, ленты и телескопический микрофонный «журавль», тут же взвившийся в воздух и закачавшийся у меня перед глазами. Устройство было дорогим – уникальная, сделанная по спецзаказу игрушка; кем бы ни был ее владелец, она обошлась ему фунтов в пятьсот без учета инфляции.
– Прекрасная работа! – Я надавил на платформу-основание, и та мягко закачалась. – И воздушная подушка в сохранности.
Я пробежал пальцами по индикатору расстояния и избирательной шестиканальной воспроизводящей головке. Не обошлось здесь и без акустической ловушки – полезного устройства, настраиваемого на любой порог шума, вплоть до шелеста трения друг о друга мушиных лапок.
Ловушка сработала. Только я хотел посмотреть, что же записалось, как заметил: меня опередили. Лента была вырвана, да так грубо, что одна катушка даже слетела, остались лишь разлохмаченные концы пленки.
– Кто-то очень спешил. – Я захлопнул крышку и протер рукой золотые инициалы. – Эта вещица, должно быть, принадлежит одному из исследователей. Не хотите отослать ему?
Таллис задумчиво смотрел на меня.
– Нет. К сожалению, оба члена группы здесь погибли. Около года назад.
Он рассказал мне о случившемся. Два геолога из Кембриджа договорились с Институтом, что Таллис поможет им разбить лагерь в десяти милях от обсерватории, в вулканических джунглях, где они собирались работать год, занимаясь анализом коры планеты. Собственный транспорт им не полагался, поэтому Таллис самолично перевез все снаряжение.
– Условились, что я ежемесячно буду подвозить им батареи, воду и провиант. Сперва все шло хорошо. Обоим было за шестьдесят, но жару они переносили хорошо. Оборудование работало, а на экстренный случай у геологов был аварийный передатчик. Всего я видел их трижды. Когда я приехал в четвертый раз, то никого не застал. По моим оценкам, они отсутствовали в лагере уже около недели. Передатчик был исправен, оставалось много воды. Я предположил, что они вышли на сбор образцов, заблудились и были убиты жарой.
– Тел не обнаружили?
– Увы. Я искал, но в вулканических джунглях рельеф поверхности меняется буквально ежечасно. Я известил Институт. Два месяца спустя с Цирцеи прибыл инспектор и посетил со мной лагерь. Он констатировал их гибель, велел мне разобрать оборудование и хранить его здесь. Ни родственники, ни друзья геологов за их личными вещами не обращались.
– Грустная история, – сказал я и отнес ящик с магнитофоном на склад.
Мы вернулись в свое жилище. До полудня оставался час, и параболический солнечный отражатель над крышей сверкал как чаша, залитая до краев лавой.
– На что они надеялись? Чей голос пытались записать в вулканических джунглях? – спросил я Таллиса. – Акустическая ловушка сработала.
– Не знаю. – Таллис пожал плечами. – По-вашему, это что-то значит?
– Мне просто любопытно. Странно, что их смерть не расследовалась основательно.
– Вы забываете, что перелет сюда с Цирцеи стоит восемьсот фунтов, а с Земли – более трех тысяч. Экспедиция была частная. Кому взбредет в голову тратить деньги и время, чтобы доказать очевидное?
Я хотел узнать подробности, но последняя фраза Таллиса красноречиво положила конец этому разговору. Мы молча пообедали, а потом отправились на обход солнечных батарей, заменять сгоревшие термопары. Исчезнувшая магнитофонная лента и две смерти наводили на подозрения; оба факта явно были связаны между собой.
В последующие дни я наблюдал за Таллисом более внимательно, надеясь разобраться в окружавшем его ореоле таинственности, – и обнаружил то, что вызвало у меня крайнее удивление. Как бы между делом я поинтересовался его планами на будущее. В ответ Таллис пробурчал нечто невразумительное об отпуске, явно первое, что пришло на ум. Похоже, о будущем он не думал. В последние перед отлетом дни все его внимание сосредоточилось на вулканических джунглях. От зари до поздней ночи он просиживал в кресле, безмолвно глядя на мертвую панораму рассыпающихся скал, мыслями витая где-то далеко-далеко.
– Когда вернетесь? – спросил я полушутливо, гадая, зачем тогда он покидает Мюрак.
Таллис принял вопрос всерьез.
– Не думаю возвращаться. Пятнадцать лет – срок немалый; вряд ли можно просидеть непрерывно на одном месте больше. Так можно и корни пустить.
– Непрерывно? – перебил я. – Но вы же летали в отпуск?
– Нет, и не собирался. Мне было некогда.
– За пятнадцать лет – некогда? Вы же просто сидите здесь и ждете незнамо чего. Может, откроете свой секрет?
Таллис слабо улыбнулся, хотел было ответить, но передумал.
Оставалось еще множество вопросов. Действительно ли погибли геологи? Может, они вернутся или подадут какой-то знак? Чего все-таки ждал Таллис? Глядя, как он меряет шагами комнату в то последнее утро, я был почти уверен, что он хочет сообщить мне нечто важное. То и дело Таллис всматривался в пустыню, оттягивая отлет, пока космопорт не объявил тридцатиминутную готовность. Садясь в вездеход, я почти был готов к тому, что из вулканических джунглей вот-вот выскочат, стеная и требуя отмщения, призраки геологов.
Мы прощались. Таллис осторожно тряс мою руку.
– Вы правильно записали мой адрес? Уверены? – По каким-то причинам, идущим вразрез с моими первоначальными подозрениями, он предпринял все меры к тому, чтобы и Институт, и я легко могли найти его.
– Не беспокойтесь, – заверил я. – Я дам вам знать, если пойдет дождь.
Таллис хмуро посмотрел на меня.
– Только не ждите слишком долго. – Его взгляд устремился мимо меня к южному горизонту, сквозь песчаную дымку к безбрежному хаосу вершин. – Два миллиона лет – срок немалый, – добавил он.
У самого трапа я взял его за руку.
– Таллис, – тихо произнес я, – чего вы все время ждали? Там что-то есть, да?
Он отпрянул и как-то весь сразу подобрался.
– Что? – буркнул он, взглянув на часы.
– Вы всю неделю собираетесь мне признаться, – настаивал я. – Ну же, давайте!
Таллис мотнул головой, буркнул что-то о жаре и поспешно занял шлюзовую камеру.
Я закричал ему вслед: «Там два геолога!» – но тут взревела сирена пятиминутной готовности. Когда она стихла, Таллис уже исчез, а экипаж задраил пассажирский и грузовой люки.
Я стоял на краю космопорта, пока корабль проходил предстартовую проверку, и злился на себя за то, что дотянул с расспросами до последнего момента. А через полчаса Таллиса на планете уже не было.
Шли дни, и думы о Таллисе отодвигались на задний план. Я постепенно обживался в обсерватории, старался организовать свой быт так, чтобы время текло незаметно. Почти каждый вечер ко мне заходил Мейер, металлург с рудника, – забыть о смехотворно малой добыче и поиграть в шахматы. Это был крупный мужчина лет тридцати пяти, ярый неприятель климата Мюрака и вообще всего, что было связано с планетой. Немного простодушный, пожалуй, но после Таллиса его присутствие хоть как-то меня развлекало.
Мейер пересекался с Таллисом всего раз и ничего не слышал о гибели двух геологов. Хмурый старик Пикфорд, представитель компании, был единственным, кто знал о погибших, но время не пощадило и его воспоминаний.
– Торговцы, вот кто они были, – заявил он мне, попыхивая трубкой. – Таллис им помогал с тяжелыми работами. Зачем только явились?.. Нашли, где продавать свои книги!
– Книги?
– Полные ящики! Вроде бы Библии.
– Наверное, справочники, – уверенно поправил я. – Вы их видели?
– Ясное дело! – проворчал Пикфорд. – Разукрашенные, дорогие, в переплетах… – Он резко дернул головой. – Говорил ведь им, что не выгорит здесь!
Видно, Таллис и те двое разыграли Пикфорда, выдав специальную литературу за коммерческую. Ученые шутят, ничего нового. Юморок все тот же, специфический и мало кому понятный. Я бы и не заострил на этом внимание, не волнуй меня так Таллисовы карты – порядка двадцати, составленные из полумиллиона снимков вулканических джунглей с воздуха с радиусом обхвата в двадцать километров от обсерватории. На одной из них были отмечены лагерь геологов и возможные маршруты подъезда к нему на вездеходе. Быть может, я раздувал проблему из ничего – доверялся бессмысленным меткам на картах, которые могли означать все что угодно, а никак не места захоронений. Почему-то мне казался не подлежащим сомнению тот факт, что Таллис никак не причастен к смерти геологов. Меня, скорее, влекло окружающее его фигуру приятное ощущение тайны.
На следующий день, попросив Пикфорда, чтобы отслеживал мои перемещения по радио на всякий пожарный случай, я, запасшись сигнальной ракетницей, выдвинулся в путь на вездеходе. Ехал я засветло, строго придерживаясь отмеченного на карте маршрута. За моей спиной неспешно вращался телескоп, неустанно записывающий далекое звездное бормотание Цефеид. Было прохладно – по меркам Мюрака. С насыщенно-вишневого неба, исполосованного голубыми прожилками, на пепельно-серые вулканические кручи лился фиолетовый свет. Обсерватория вскоре скрылась из вида, ее заволокло поднятой из-под колес пылью. Следом за ней канули влагосборник, усердно трудящийся над десятью тысячами тонн кремниевого гидрата, и вулканический холм под две сотни футов высотой. Вот уже передо мной открылась первая долина, вся из застывших лавовых озер – прекрасное дорожное покрытие. Как я и ожидал, следы вездехода Таллиса не заставили себя ждать, четко проступив в пыли.
Через три часа я добрался до лагеря – до тех жалких остатков, что пощадило время. Мне явилось довольно-таки печальное зрелище – берег одного из озер был усыпан отработанными топливными элементами и опустошенными водоносными канистрами. Пейзаж утопал во мгле песка, растревоженного утренним ветром. Лиловые вершины вулканов на дальней стороне озера застыли молчаливыми стражами. Острые пики за ними рассекали небо надвое.
Я обошел лагерь в поисках следов пропавших геологов. Подняв походный стальной столик с ободранной столешницей, я поставил его на ножки и выдвинул ящики. Внутри – лишь горстка бумажного пепла и рация в расплавленном жарой, растрескавшемся корпусе.
Таллис знал свое дело – и знал слишком хорошо.
Температура воздуха постепенно росла, через несколько километров вездеход встал – кондиционер сожрал почти весь энергозапас, практически заглушив двигатель. Небосвод уподобился клокочущему котлу, по близлежащим склонам заструилось нечто, напомнившее мне расплавленный воск. Задраив окна и выключив передачу, я просидел в глухом салоне вездехода больше часа, окутанный сиянием, исходившим от приборной доски, в компании оглушающего рева мотора; за это время я успел до боли отсидеть ногу и трижды проклясть Таллиса с его таинственными геологами.
В тот вечер я оформил все надлежащие бумаги и решил заняться своей диссертацией.
Как-то днем, два или три месяца спустя, расставляя фигуры на доске, Мейер произнес:
– Я видел утром Пикфорда. Он хочет показать тебе кое-какие образцы.
– Видеозаписи?
– Нет-нет. Бумажные книги.
Во время следующего своего визита в поселок я сразу же наведался к Пикфорду. Старик по неизвестному случаю вырядился в белый костюм, да только был тот настолько замят и испачкан, что смотрелось это едва ли не комично.
– Те торговцы, – сказал он, пыхнув мне табачным дымом в лицо, – ну, вы про них еще спрашивали… Говорил же вам, они продавали Библии!
Я кивнул.
– Ну и?..
– Кое-что сохранилось.
– Можно взглянуть?
Пикфорд взмахнул трубкой.
– Идите сюда.
Я последовал за ним по складским лабиринтам мимо старых охладительных станций и терминалов связи, много лет назад завезенных на Мюрак для удовлетворения спроса, так никогда и не возникшего.
– Вот. – У задней стены склада стоял большой деревянный короб, обитый стальной каймой. Пикфорд вытащил откуда-то разводной ключ. – Я подумал, может, вы захотите купить…
– Давно здесь этот ящик?
– Примерно год. Таллис не забрал его. Попался мне только на прошлой неделе.
Так бы и сказал – ждал, пока Таллис уедет, подумал я.
Сняв крышку, Пикфорд извлек наружу усадочный слой бумаги и продемонстрировал мне стопку томов в черных тканевых переплетах. Вытащив случайную книгу, я поднес ее к свету. Старик не обманул, это и вправду была Библия. Все прочее оказалось различными ее вариациями – религиозные тексты на разных языках, в разных трактовках: католический и протестантский катехизисы, экуменическая Библия, Тибетская Книга мертвых, Упанишады и Талмуд.
– Сколько всего было ящиков? – уточнил я у Пикфорда.
– Пятнадцать. Они заказывали их, уже будучи на Мюраке. Совсем новые, глянь.
Взяв по одному экземпляру каждой книги, я заплатил старику десять фунтов. Сделка его явно порадовала, и он даже напутствовал меня со смешком:
– Приходите в любое время, для постоянных клиентов скидки!
Когда вечером ко мне забежал Мейер, от его взгляда не укрылась мини-библиотека у меня на столе.
– У Пикфорда приобрел, – объяснился я и рассказал о странном ящике на складе. – Если верить ему, всего они заказали пятнадцать ящиков религиозной литературы.
– Я бы не стал сильно доверять наполовину ополоумевшему старику.
– Нет, он все говорит верно. Были и другие ящики, тот самый был запечатан, но он все равно знал, что внутри.
– Что за нелепица получается. Те двое и впрямь были коммивояжерами?
– Определенно – не геологами. Почему Таллис лгал? Ничего не сказал о книгах?
– Забыл?
– О пятнадцати ящиках? Зачем им столько – что они вообще с ними хотели сделать?
Мейер развел руками и подошел к окну.
– Хочешь, пошлю радиограмму на Цирцею?
– Пока не стоит, не вижу особого смысла.
– Вдруг за них объявлено вознаграждение? Большое… да я бы мог вернуться домой!
– Я бы сперва все же выяснил, что делали здесь эти лжегеологи и зачем им нужны были книги. Ясно одно – Таллис все знал. Я-то думал, что они наткнулись на хризоксиловые залежи и Таллис их обманул. Уж слишком подозрительно выглядела та звуковая ловушка. Или что они инсценировали собственную смерть, чтобы несколько лет вести разработку под прикрытием, используя Таллиса в качестве поставщика ресурсов. Но все эти Библии и прочее – они говорят о чем-то совсем другом, вот только о чем?
На протяжении трех дней, круглосуточно, отвлекаясь лишь на сон, я методично обыскивал вулканические джунгли, вдавившись в водительское сиденье вездехода: медленно проползал по лабиринтам долин, взбирался на гребни холмов, внимательно изучал каждую оголенную кварцевую жилу, каждое ущелье или расселину, где могло скрываться то, что я искал. Мейер замещал меня в обсерватории, приезжая туда ежедневно. Он помог мне привести в порядок старый дизельный генератор, и мы поставили его на вездеход, чтобы обеспечить энергией обогреватель кабины и более не зависеть от ночных мюракских холодов. После двух ходок я сделал лагерь геологов своей перевалочной базой. Мы подсчитали, что по клейкому, густому песку Мюрака шестидесятилетний мужчина за час может пройти два-три километра без риска погибнуть от жары. Следовательно, зона поисков представляла окружность площадью пять квадратных километров, если считать лагерь ее центром, или даже двенадцать квадратных километров, с учетом времени на возвращение. Весь этот участок я исследовал вдоль и поперек, отметив на карте все вулканы, долины и холмы. Двигатель моей машины вырабатывал двенадцатичасовую норму с полудня до полуночи, и песчаные рифы то наполнялись солнечным огнем, то превращались в серые застывшие кладбища времени. В поисках возможных подземных ходов я выворачивал колесами вездехода все валуны сомнительного вида, сносил подчистую дюны белого песка… и ничего не находил. Рифы и долины пустовали. Вулканические склоны встречали меня вековым запустением. Даже в кратерах я не отыскал следов – одну только серу, фрагменты метеоритов и пыль. На четвертое утро, после тяжелого и бесполезного сна, я решил: сдаюсь.
– Возвращаюсь, – известил я Мейера по рации. – Здесь ничего. Заберу из лагеря все оставшееся топливо. Надеюсь, успею к завтраку.
Когда я добрался до лагеря, уже светало. Загрузив вездеход баками с топливом, я сел на походный металлический столик, окидывая последним взглядом долины. Из-за вулканов, с другой стороны озера, вставало солнце. Зачерпнув со столика песок, я пропустил его сквозь пальцы.
– Замечательная архейская глина, – повторил я слова Таллиса, адресуя их мертвому озеру… и тут в голове у меня будто щелкнуло.
Километрах в семи от дальнего конца озера темным силуэтом на фоне восходящего над вулканами солнца застыл высокий пепельно-каменный крутой откос, выраставший прямо из пустыни и протянувшийся вдоль горизонта километра на три. Дальше, на юго-западе, его скрывали вершины вулканов. Его крутизна наводила на мысль, что откос этот возник еще в довулканический период. Серая стена из камня, суровая и неприступная, царствовала над пустыней – надо полагать, она повидала еще пору юности планеты, тогда как пыльные вершины вулканов узрели лишь ее преклонные годы. По абсурдному наитию я был готов биться об заклад, что скальная порода откоса относится к архейскому периоду. Серая стена эта была едва видна из обсерватории и находилась километрах в четырех-пяти от края уже изученной мной территории.
С громогласным ревом вездеход преодолел озеро, разогнавшись до 60 километров в час, и я даже не заметил, как полпути оказались позади. Полчаса я боролся с песками рифа и наконец попал в узкую и протяженную долину, выходившую прямо к откосу. Примерно за километр от него я понял, что ошибся, приняв его за сплошную стену – скорее, откос являл собой овальное плато с подозрительно ровной поверхностью, как если бы его верхушка была скошена лазерным ударом; да и склоны у него отличались явно рукотворной симметрией.
По ним, конгломератам бледно-синего камня, я и повел вездеход – на первой передаче, под небольшим уклоном, дабы снизить угол подъема. Вездеход ревел и медленно полз вверх, гусеницы проскальзывали и буксовали. Машина ходила из стороны в сторону, и я боялся, что сместившийся центр тяжести вот-вот увлечет ее вниз, на дно пустыни. Но за гребнем мой ход выровнялся. Глазам предстала площадка в 2,5 километра диаметром, гладкая и пустая, укрытая ковром синеватой космической пыли. В самом ее центре было крупное вулканическое озеро, чья темная гладь источала жар.
Высунувшись в боковое оконце и уставившись вперед, я осторожно тронул машину с места, не переходя на большую скорость. Здесь не было привычных метеоритов, скальных пород и булыжников – похоже, ночью озеро остывало, а днем, когда жара росла, плавилось опять. Хоть твердь под гусеницами казалась такой же прочной, как сталь, я заглушил вездеход на почтительном отдалении от озера и выбрался на крышу кабины.
Смещение перспективы было небольшим, но достаточным. Озеро исчезло, и я понял, что смотрю на мелкий бассейн, шириной около полумили, вырубленный в поверхности.
Нырнув назад в кабину, я завел мотор. Бассейн, как и плато, был в форме идеального круга, с наклоном относительно тверди. Кто-то явно постарался, чтобы он напоминал вулканический кратер.
Я затормозил у самого края и выскочил наружу.
В четырехстах ярдах от центра в бассейне выстроились пять гигантских прямоугольных плит на огромном пятиугольном постаменте. Так вот что от меня скрыл Таллис.
Бассейн пустовал, но воздух здесь был теплее. Странная тишина царила кругом – хотя, наверное, я полагал ее странной исключительно из-за того, что три дня над моим ухом надрывался двигатель вездехода. Закинув ноги за край, я стал спускаться по склону к группе в центре бассейна. Впервые с момента моего прибытия на Мюрак я обозревал не пустыню и не яркие цвета вулканических джунглей. Я заглянул в светло-голубой мир, чистый и точный, как геометрическое уравнение, состоящий из изогнутого дна, пятиугольного постамента и пяти каменных прямоугольников – алтаря неизвестной абстрактной религии.
Мне понадобилось минуты три, чтобы добраться до этого памятника. За моей спиной над двигателем вездехода сгущался маревом раскаленный воздух. Я подошел к постаменту – каменной плите в метр толщиной, весящей, должно быть, тысячу тонн, – и прижал ладонь к его поверхности. Синяя порода все еще держала прохладу. Как и все мегалиты, стоявшие на нем, пятиугольник постамента был чистым и геометрически совершенным.
Я поднялся и подошел к ближайшему мегалиту. Тени вокруг меня были огромными параллелограммами, их углы уменьшались, когда солнце вспыхивало в небе. Я медленно прошел в центр группы, смутно осознавая, что ни Таллис, ни два лжегеолога не смогли бы вырезать мегалиты и поднять их на постамент. И тут-то я и увидел, что вся внутренняя поверхность ближайшего мегалита была покрыта рядами крошечных иероглифов.
Подавшись вперед, я провел по ней руками. Местами камень осыпался, и ряды почти стерлись, но в целом построения символов, перемежаемых замысловатой клинописью, еще могли быть прочтены. У другого мегалита внутреннюю сторону также облепили несметные полчища крохотных знаков, разделенные по всей его высоте вертикальными полосами. Алфавитов, подобных этому, прежде мне не доводилось видеть, да и вообще, создавалось впечатление, что текст зашифрован: тут – нечто, напоминающее цифры, там – дикарские изображения человечков. Но вот несколько строк, содержащих самые обычные – ошибки быть не могло! – символы английского алфавита, привлекли мое внимание:
Время не пощадило камень, наделав кучу выбоин в надписях, но общую суть я понимал: кто-то увековечил тут список имен – со звезды Альфа Зайца[9]. Список прерывался лишь там, где камень сходился с постаментом. На соседнем мегалите эти пометки тоже были – причем куда более свежие и разборчивые. Всего мной были опознаны пять языков. Четыре из них, считая земной, представляли написания имен из крайней левой колонки.
Третий и четвертый мегалиты содержали информацию с Гаммы Журавля[10] и Беты Треугольника[11] все по тому же образцу: пять рядов записей, пять языков, один земной, остальные – иероглифические, одна скупая формула построения, имя с атрибуцией в виде римских цифр, звезда, дата. А вот пятый мегалит, обращенный к солнцу внешней стороной, оказался пуст – не считая разделительных черт глубиной в полдюйма. Как если бы некий предусмотрительный резчик заранее разметил плиту под новые записи.
Вернувшись к исписанным мегалитам, я принялся изучать эту странную летопись, водя пальцем по строчкам и избирательно перескакивая с одной на другую. Должен же был быть хоть какой-то ключ к происхождению этих звездных камнетесов, чьи цели меня бесконечно интриговали. Даты – 1723, 1724; 1959, 1960; 2095… что призваны были отражать эти рваные интервалы? Смену быстротечных поколений? Династии повторялись: Цирарки, Понтиархи, Мины. Записи до 1200 года, примерно половина от всех имеющихся, страдали сильной неразборчивостью. Поверхность мегалитов была почти целиком исписана, и вначале я предположил, что самые ранние пометки были сделаны приблизительно две тысячи двести лет назад, то есть вскоре после Рождества Христова; однако частота их внесения росла в геометрической прогрессии. В пятнадцатом веке – одна-две в год, к двадцатому веку – пять-шесть, а ближе к современности – от двадцати записей с Дельта Аргоса до тридцати пяти с Альфа Зайца. Самая последняя запись располагалась в нижнем правом углу:
Буквы были только что высечены, сутки или даже несколько часов назад; от них – двухфутовое свободное место до земли. Я спрыгнул с постамента и стал изучать ковер пыли, надеясь обнаружить отпечатки ног или колес, но чаша пустовала, сияя идеально ровной пыльной поверхностью; лишь от вездехода тянулась вереница следов моих собственных ботинок.
Я вспотел так, что вымок до нитки. Предупреждающий датчик на запястье бил тревогу – всего полтора часа до полудня. Окинув прощальным взглядом мегалиты, я заторопился к вездеходу. Воздух, разогретый до температуры духовки, волнами ходил у краев бассейна, небо налилось гнойно-желтым цветом, как готовый лопнуть нарыв. Надо было поскорее связаться с Мейером. Если он не засвидетельствует мой рассказ, на Цирцее меня примут за буйнопомешанного. Кроме того, у него где-то лежал фотоаппарат. За полчаса мы успели бы проявить пленку и сунуть под нос скептикам неоспоримое доказательство – серию снимков. А еще мне просто жуть как хотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием. Впрочем, когда до вездехода уже оставалось несколько шагов, до моих ушей и так долетел настойчивый сигнал вызова.
– Квайн? – выдохнул Мейер, когда я нажал на кнопку.
– На связи.
– Ты куда это запропастился? Я тут подумывал тревогу поднять!
– Со мной все в порядке. Где ты сейчас?
– В лагере этих твоих геологов. Сам сюда дошел, пока тебя искал. Решил, вездеход твой накрылся.
– Жди меня там, я скоро буду.
Полчаса спустя я усадил его к себе в кабину, развернулся и на полной скорости помчал назад, окутанный пыльными облаками. Всю дорогу Мейер пытался что-то у меня выведать, но я молчал, вцепившись в руль. Жара все нарастала и нарастала – холмы вокруг будто надулись от ярости. В омуте моих мыслей четкой была, пожалуй, лишь одна: поскорее показать Мейеру мегалиты. Но когда машина одолела склон плато, страх легонько кольнул меня в сердце. Я опасливо покосился на багровое небо, прикидывая: по достижении бассейна нам все равно придется пережидать где-то час – и в тесно-душной кабине, с ревом мотора и слепым перископом, мы будем являть из себя заманчивую мишень для потенциально притаившегося недруга.
Со дна котлована несся к солнцу раскаленный воздух, и вся центральная часть плато трепетала и искрилась. Я рванул вездеход прямо к ней, Мейер вжался в кресло. В ста метрах от края бассейна марево внезапно рассеялось, и показались верхушки мегалитов. Не успел я заглушить двигатель, как Мейер выскочил из кабины. Обмениваясь удивленными воплями и размахивая руками, мы побежали сквозь закипающий густой воздух к возвышавшимся в центре бассейна мегалитам. Я не удивился бы, завидев, что нас уже ждет делегация, но – ничего подобного. Опередив Мейера где-то на пятьдесят ярдов, я добрался до постамента первым, вскарабкался наверх и стал ждать, пока он подоспеет, тяжело глотая горячий воздух. Я помог ему залезть и подвел к одному из мегалитов, указал на колонку и начал зачитывать записи. Затем я провел его вокруг других каменьев, рассказывая обо всем, что обнаружил, ткнув пальцем в пустую табличку, предназначенную для Земли.
Мейер ловил каждое мое слово. Порой он замирал и ошалело таращился на мегалиты.
– Квайн, ты действительно что-то нашел, – тихо пробормотал он. – Похоже, у этих сумасбродов тут какой-то храм.
Я пошел за ним, отирая пот с лица и щурясь от бликов, отраженных от великих плит.
– Только глянь, Мейер, – десять тысяч лет они ходят сюда! Знаешь, что это значит?
Протянув руку, он осторожно коснулся иероглифов.
– Значит, мы на Мюраке не одиноки? Великий Боже! И как они, думаешь, выглядят?
– Это не главное. Главное то, что эта возвышенность – рукотворная. Они вырыли тут этот бассейн, вырезали из камня плиты… можешь себе представить, какими инструментами тут орудовали?
– Но для чего это все? Это что, погост?
– Не думаю – зачем тогда ставить памятник для Земли? Если они смогли выучить наш язык, то уже поняли, что подобный жест – архаика! Сложные погребальные обряды – верный признак упадка, а перед нами свидетельство обратного. Я уверен: они надеются, что в будущем и мы примем активное участие в ведении записей.
– Да, но что эти записи отражают? Тут нужно хорошенько мозгами пораскинуть. – Мейер, прищурившись, вгляделся в ряды букв. – Это ведь может быть что угодно, от чеков на расходы этнологической экспедиции до списка гостей на галактической вечеринке.
Вдруг, приметив что-то, он нахмурился и подбежал к плите, ощупывая ее руками и чуть ли не обнюхивая крупитчатый материал.
– Что с тобой? – спросил я.
– Черт побери, Квайн! – Он попытался отковырнуть ногтем несколько крупинок. – Эти штуки – они же ни разу не каменные! – Достав из кармана перочинный нож, Мейер стал остервенело скрести лезвием мегалит, пропахав прямо через надписи длинную борозду. Я хотел было остановить его, но он оттолкнул меня и провел по царапине пальцем, собирая все чешуйки.
– Знаешь, что это? Окись тантала. Чистейшая окись тантала, стоит целое состояние! А я-то думал, почему наш объем добычи здесь столь мал. Какие-то проходимцы просто взяли и высосали все планетарные залежи – и ради чего? Ради этих вот штук! – Мейер погрозил монолитам пальцем. Жара сгущалась, мир вокруг нас будто запекался. Мы уже не могли нормально дышать – только судорожно вбирать маленькие порции воздуха.
– Мейер, пошли обратно! Тут в любом случае ничего не поделаешь – не хочешь же ты повалить их и кинуть в дробилку для руды?
Мой спутник застыл, голубая пыль вихрями охаживала его ноги. Края бассейна постепенно расширялись, сдаваясь под напором растущей температуры. Прохлада кабины манила нас – до нее было всего полсотни ярдов.
– Почему бы и нет? Десять тонн аминотолуола – и тут останутся такие куски, что любой тягач запросто размесит гусеницами. Складировать все будем в обсерватории, а потом тихо-мирно переправим к обогатительному…
Я попятился к вездеходу, мотая головой. На лице у меня застыла доброжелательная гримаса. Растущее пекло явно распаляло Мейера, давило на горечь скопленных за дежурство на Мюраке разочарований.
– Хорошая идея, Мейер. Свяжись с Гаммой Журавля, может, они выдадут лицензию.
– Я не шучу, Квайн! – прокричал он. – Пара-тройка лет – и мы с тобой богачи!
– Не будь сумасбродом! – ответил я. – Тебе голову явно напекло! – Поднимаясь по склону, я уже прикидывал с тоской понурые перспективы часового заточения в утлой кабине в компании этого металломаньяка. Ему ничто, кроме денег, не свято! Но при всей своей природной подозрительности я не сумел предугадать, что следующий шаг Мейера будет столь радикальным.
Слишком поздно я услышал свист подошв за спиной – у самого края бассейна меня сразил мощнейший удар по голове. Я успел частично обернуться и вцепиться Мейеру обеими руками в плечи. Мы покатились по песку; нависнув сверху, Мейер с размаху двинул мне кулаком в лицо. В голове взорвалась петарда боли – кажется, мне выбили из пазов челюсть, и левый висок будто треснул; но я все же смог привстать и увидеть, как Мейер забросил руку за край бассейна, подтянулся и со всех ног помчал к вездеходу.
Тут-то мне вспомнилась ракетница, покоящаяся в кобуре на поясе. Усилием воли я рванул ее наружу, снял с предохранителя и прицелился в беглеца. Вцепившись в рукоятку обеими руками, я нажал на спуск ровно в тот момент, когда Мейер дернул на себя дверь кабины. Металлург обернулся на звук выстрела и застыл, глядя на смертоносную серебряную птицу, мчащуюся прямо на него.
Удар пришелся на кабину, но – все равно слишком близко к нему. Взрыв вышел что надо, яркий и смертоносный. Когда дым рассеялся, я увидел, что кабина и передняя часть машины охвачены пламенем. От этого кострища вдруг отделилась полыхающая фигурка с руками, прижатыми к лицу, – то был Мейер. Доковыляв до края бассейна, он споткнулся и рухнул вниз. На дне он замер, уже не подавая признаков жизни – просто тлеющая груда чего-то темного и обожженного.
Бездумно уставившись на часы – было почти двенадцать, – я побрел к вездеходу, не уверенный, впрочем, что смогу дойти. В голове шумело – будто в самом центре мозга вдруг проснулся вулкан. Застыв в трех шагах от края бассейна, я увидел, что ветровое стекло моего вездехода расплавилось, густыми горячими потеками изуродовав приборную доску.
Бросив ракетницу, я отвернулся от машины. Пять минут до полудня. Небеса дышали нестерпимым жаром. Марево размывало очертания мегалитов, но я слепо тащился вперед, в отчаянной надежде обрести в их тени спасение.
Солнце прямо над моей головой чудовищно разбухло, заполнив все небо. Тысячи огненных рек струились по его поверхности. В воздухе стоял адский гул, перекрываемый тяжелыми монотонными ударами, будто все вулканы в каменных джунглях вновь ожили. Как во сне, я тупо шел вперед, шаркая ногами, закрыв глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от этого ада. Слишком поздно я осознал, что сижу на дне бассейна, со страшным скрежетом вращающегося вокруг своей оси…
Мой умирающий мозг осадил сонм странных видений.
Целую вечность кружил я невесомой песчинкой в бурных водоворотах, низвергался в бездну, боролся с волнами, бился пойманной рыбой в распадающихся реальностях – бесплотный дух, бегущий от самого времени. Затем миллионы ярких точек пронзили тьму надо мной, осветив бесконечные связи пространства и времени, пронзающие всю Вселенную в тысяче точек. Вокруг взрывались и раскалывались островки света. Я – тот жалкий минимум, что от меня остался, – миновал Альдебаран, пронесся над Бетельгейзе и Вегой и, наконец, остановился в сотне световых лет от созвездия Киля.
Век утекал вслед за веком. Водоворот времени беспредельно расширялся вперед и назад, во всех возможных направлениях. Я узрел тысячу миров будущего – вереницы радужно сияющих звезд и туманностей, звездные карты неизвестных цивилизаций, еще не проложенные курсы несметных армад исследовательских кораблей. Поток увлекал меня за собой вглубь времен.
Глубь времен: миллион мегалет. Мне видна огненная карусель Млечного Пути, видны все далекие потомки землян, несметные расы, населяющие каждую звездную систему в галактике. Предо мной расстилается беспокойное поле света с редкими областями тьмы – оживленный эфир, волнуемый траекториями носящих информацию из мира в мир электромагнитных волн. Чтобы преодолеть космические расстояния, потомки землян замедляют время своих тел сначала в десять, а затем и в сто раз, тем самым ускоряя ход времен звезд и галактик. Все, что мы привыкли звать звездами и планетами, оставляет свою обитель и мчится по кругу – так вращается сама Вселенная.
Еще глубже: десять миллионов мегалет. Млечный Путь гибнет, планеты возвращаются в горнила своих солнц, светлый ореол истаивает. Массовое отступление; в стремлении достичь скорее других миров люди будущего замедляют свое восприятие времени в десять тысяч раз, и на межгалактический контакт уходит всего несколько обычных лет. Углубляясь все сильнее в космос, они создают цифровые инфохранилища, обрабатывающие данные об атомарных и молекулярных структурах их тел – готовые к передаче со скоростью света. В конечном пункте они заново воссоздавали свои оболочки во плоти и крови.
Глубже: сто миллионов мегалет. Теперь они распространились на все соседние галактики, поглотив тысячи туманностей. Их временные схемы замедлились в миллион раз, они стали единственными постоянными формами в ежесекундно меняющемся мире. В одно мгновение их жизни рождается и умирает звезда, открывается черная дыра, планетарные жизненные системы развиваются и деградируют. Вселенная вокруг сверкает и мерцает мириадами точек света, появляются и исчезают кластеры созвездий. Теперь они отринули свою материальную оболочку и превратились в светящиеся магнитные поля – первичный энергетический субстрат Вселенной… в сложнейшие многомерные комплексы, сотканные из бесчисленных импульсов информации, переносящей через пространство саму жизнь, саму суть их расы. Чтобы привести эти поля в действие, они зарядили целые галактики на волновых фронтах звездных взрывов в направлении конечных спиралей Вселенной.
Глубже: миллиард мегалет. Они начинают диктовать форму и размеры Вселенной. Чтобы связать воедино все космические расстояния, потомки землян замедляют восприятие времени до одной стомиллионной прежнего интервала. Великие галактики и спиральные туманности – когда-то им, казалось, была уготована вечность – ныне имеют столь короткую жизнь, что исчезают в мгновенье ока. Вселенная теперь почти заполнена великой вибрирующей мантией идеации[12], огромной мерцающей партитурой, полностью обратившейся в чистую форму волны, независимую от любого генерирующего источника. По мере того как Вселенная медленно пульсирует, ее собственные энергетические вихри изгибаются и расширяются, поэтому силовые поля мантии идеации изгибаются и расширяются соответственно ей, вырастая, подобно эмбриону в утробе космоса, и этому ребенку вскоре суждено вытеснить и поглотить своего родителя.
Еще глубже: десять миллиардов мегалет. Поле идеации теперь поглотило космос, заменило его собственные динамические переменные, собственные пространственные и временные измерения на свои. Все первичные поля времени и энергии поглощены. В поиске окончательного расширения себя в пределах собственных границ мантия сократила период времени до почти бесконечно малой доли своего предыдущего интервала. Время практически перестало существовать, поле идеации почти неподвижно, и лишь слабые всплески чувств пробиваются сквозь его грубую мантию. В конечном счете оно достигает конечных предикатов времени и пространства, вечности и бесконечности, и замедляется до абсолютного нуля. Затем, в один губительный миг, оно распадается, больше не в состоянии сдержать себя. Его обширные энергетические структуры начинают разрушаться, вся система кипит и бьется в смертельной агонии, выталкивая наружу огромные катаракты фрагментирующей энергии. Параллельно этой смерти происходит новое рождение времени. Из остатков формируются первые протогалактические поля – и объединяются, чтобы дать жизнь галактикам и туманностям, звездам, планетарным телам вокруг звезд. Из элементарных морей, основанных на атоме углерода, восстают первые живые формы. Цикл возобновляется.
…И звезды плыли, слагая очертания десятков разных созвездий. Ослепительными дугами пронзили тьму вспышки сверхновых, высвечивая знакомый профиль Млечного Пути: Орион, Волосы Вероники, созвездие Лебедя.
Отведя взгляд от беснующегося неба, я увидел пять мегалитов. Я вернулся на Мюрак. Бассейн наполняло великое стечение молчаливых фигур, выстроившихся на затемненных склонах, плечом к плечу в бесконечных рядах, будто зрители на призрачной арене.
Где-то рядом со мной зазвучал голос; казалось, он поведал мне все о том космическом действе, свидетелем коего я явился. Перед тем как вынырнуть из омута этих видений, я в последний раз попытался задать вопрос, давно формировавшийся у меня в голове, но голос ответил прежде, чем я заговорил. А усыпанное звездами небо, мегалиты, толпы зрителей поплыли и стали бледнеть, уносясь в сон.
– А мы тем временем, – говорил голос, – ожидаем у порога Пространства и Времени, празднуя родство и идентичность частиц наших тел с солнцем и звездами, нашей быстротечной жизни с огромным периодом существования галактик, с всеобъемлющим хронометражем Космоса…
Я очнулся, лежа лицом вниз на прохладном вечернем песке. Котлован заполняли тени, ветры льнули к моей спине морозными щупальцами. Со дна бассейна в прозрачный голубой воздух, рассеченные надвое тенью от заходящего солнца, поднимались мегалиты. Первое время я просто лежал, пробуя шевелить руками и ногами, но через несколько минут заставил себя подняться и оглядел окрестные склоны, не в силах забыть о безумных картинах, все еще живо стоящих перед глазами. Огромное сборище в котловане, образы космического цикла, голос собеседника – это все еще было реально для меня, будто я только что вышел из параллельного мира через портал, не успевший закрыться до конца. Быть может, это все мне привиделось? Не бредил ли я, спасенный чудной термодинамикой бассейна?
Поднеся к глазам термодатчик, я присвистнул. Он давно зашкалил – стрелка даже не трепыхалась, прочно выпав за крайнюю отметку. Даже если избыток составлял градусов пять-семь, я все равно давно должен был умереть и обуглиться. Но странное дело – тело мое ощущало себя исполненным сил, отдохнувшим, едва ли не обновленным.
У края бассейна я заметил вездеход и побежал к нему, только сейчас вспомнив про гибель Мейера. Я ощупал свои скулы, потрогал челюсть. К моему удивлению, сильнейшие удары не оставили даже синяка. Сам труп Мейера пропал – от вездехода к мегалитам вела одна-единственная цепочка следов. Никаких признаков нашей схватки, никаких признаков пребывания Мейера не осталось на синеватом пыльном покрывале. Вскарабкавшись наверх, я подошел к вездеходу и осмотрел везде – под гусеницами, за бампером, в кабине. Ветровое стекло было цело. Капот не почернел, на краске – даже царапин нет. Сев на землю, я стал яростно разгребать песок в поисках пепла от магниевой вспышки. Само собой, ничего не нашлось. Более того, ракетница моя оказалась в кобуре на поясе, с болтающимся в стволе целым патроном.
Оставив вездеход, я снова спрыгнул на дно бассейна, к постаменту с мегалитами. Наверное, не меньше часа я бродил среди них, пытаясь найти ответ на сонм мучивших меня вопросов.
К пятой плите я подошел в последнюю очередь, но первым делом проверил верхний левый угол. Любопытно узнать, удостоился бы я чести быть первым занесенным в список, если бы не пережил этот полдень?
Ряд букв, в борозды которых уже заползли тени гаснущего дня, выделялся четче других. Я задрал голову и отступил на шаг. Первыми шли символы четырех неизвестных языков, а после…
Скажите, Квайн, где бы вы хотели быть, когда наступит конец света?
За семь лет, минувших с тех пор, как Таллис задал мне этот вопрос, я вспоминал его столько раз, что и не счесть. Почему-то именно он виделся мне ключом ко всем тайнам Мюрака, к значимости этой планеты для жителей Земли. Что ж, по мне, удовлетворительный ответ содержит приемлемое утверждение собственных убеждений, и он же – вполне разумное погашение единственного морального долга, в коем мы находимся перед собой и Вселенной.
Не в том суть, что конец света близок, а в том, что «свет» этот умирал и возрождался тысячекратно. И вопрос стоит так: как нам быть в этом круговороте смертей и рождений?
Четыре звездных народа, построивших мегалиты, прибыли на Мюрак. В чем именно кроется смысл их ожидания, мне неведомо. Может, как и мы, они рассчитывают на некое второе пришествие, первый проблеск поля идеации? Если вспомнить, что Таллис полагал два миллиона лет сроком появления жизни на Мюраке, то, возможно, именно здесь зародится новый цикл, и мы станем первыми зрителями грандиозной космической оперы, пятью свидетелями появления на свет суперцивилизации, которой предписано превзойти нас во всех начинаниях.
В том, что здесь есть другие существа, невидимые и необъяснимые, я не сомневаюсь. Не говоря уже о том, что сам я не смог бы пережить мюракский полдень, я, безусловно, не извлекал тело Мейера из бассейна и не представлял все так, будто он умер от поражения током в обсерватории. А воображение мое столь слабо, что я просто не в состоянии выдумать концепцию смены космических циклов, о которой узнал.
Похоже, лжегеологи – кем бы они на самом деле ни были, странствующими в космосе религиозными фанатиками? – случайно нашли Угодья Ожидания, разгадали значение мегалитов и посвятили в свое открытие Таллиса. Возможно, они не сошлись во взглядах, как мы с Мейером, и Чарльзу Фостеру Нильсену, хозяину ящика с инициалами ЧФН, пришлось убить своего товарища. В любом случае годом позже он и сам пал на своем посту.
Как и Таллис, я буду ждать здесь пятнадцать лет. Я прихожу в Угодья раз в неделю и наблюдаю за ними из обсерватории в остальное время. До сих пор я ничего не видел, хотя к записям было добавлено еще двести или триста имен. Тем не менее я уверен, что все, чего мы ждем, скоро свершится. Во дни усталости и нетерпения я напоминаю себе, что они прибывают на Мюрак и ждут здесь, поколение за поколением, на протяжении десяти тысяч лет.
Что бы нам ни было уготовано, оно всяко стоит того, чтобы ждать.
The Waiting Grounds. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1959.
Перевод Г. Шокина