К сожалению, в наши дни никто не отдыхает в Алых Песках. Возможно, уже никто не помнит или не слышал о них. Однако десять лет назад, когда я и Фей, тогда еще идеальная пара, приехали сюда, чтобы купить дом № 99 на улице Стеллависта, Алые Пески считались самым модным курортом.
В давние времена это было место отдыха и развлечений для толстых киномагнатов, изворотливых дочерей миллионеров и эксцентричных космополитов, наслаждающихся зажигательной атмосферой процветания. Но задолго до того, как кризис ударил по этому райскому уголку, большинство роскошных вилл и дворцов в Алых Песках были покинуты, сады переросли четко очерченные границы, а бассейны пересохли. Городок превратился в заброшенный приют, но атмосфера в нем оставалась загадочной и притягательной, словно знаменитости только что покинули его и скоро вернутся. Воспоминания о нашей прогулке по улице Стеллависта с агентом по недвижимости до сих пор живы в моей памяти. С Фей нам пришлось сдерживать возгласы удивления с большим трудом!
Мы ощущали священный трепет, когда изучали имена прежних обитателей различных поместий. Стамерс, наш молодой компаньон, не мог сдержать смех, глядя на нас, двух провинциальных дураков. С особым рвением он восхвалял самые экстравагантные и имевшие абсурдно угрожающий вид постройки. По всей видимости, это была его профессиональная тактика – шокировать и завлечь клиента, чтобы тот радостно согласился купить что угодно, даже лишь отдаленно напоминающее обычное жилище человека.
Один из домов, на перекрестке главной улицы и Стеллависта, поразил бы даже опытного сюрреалиста, щедро заправившегося героином. Спрятанный за густыми кустами роз, он представлял собой набор из шести блестящих шаров различного размера, размещенных на цементной площадке. Рекламный буклет утверждал, что самый большой шар – это гостиная, а остальные составляют спальню, кухню и прочие служебные помещения. В каждом шаре были вырезаны отверстия, напоминающие окна. Вся эта странная конструкция, подверженная воздействию ветра и солнца, напоминала оставленный кем-то космический аппарат.
Стамерс оставил нас в машине, наполовину скрытой рододендронами. Он подбежал ко входу и переключил место – надо отметить, что все дома в Алых Песках были психотропными. Послышался однородный гул, а сферы медленно начали вращаться по кругу сверху вниз, едва задевая землю.
Фей с тревогой следила за этим необычным и гипнотизирующим зрелищем, а я, не в силах удержаться от любопытства, покинул машину и приблизился к дому. Основная сфера, словно ожившее существо, почувствовав наше присутствие, замедлила ход и, казалось, прислушалась. За ней замедлили темп и остальные.
В рекламных буклетах я вычитал, что здание было построено всего восемь лет назад неким магнатом телевидения, проводившим там выходные. С тех пор владельцы каждый год менялись. Сначала его приобрели две неизвестные актрисы, затем известный психиатр, а после него – композитор, создающий ультразвуковую музыку.
Говорят, что умерший Дмитрий Шакман, страдавший редким психическим расстройством, пригласил кучу гостей в этот дом, чтобы продемонстрировать им свое самоубийство. Но никто не пришел. Это так разозлило хозяина, что он решил остаться в живых. Последним владельцем этого здания был известный автомобильный дизайнер.
Похоже, что у этого дома с богатой историей не было хозяина уже много лет. Прошлые жильцы, кажется, не нашли здесь ни мира, ни покоя, и дом остался без присмотра. Вдруг в нескольких метрах от меня замер главный шар, и из открытой двери выглянул Стамерс. Несмотря на его улыбку, я почувствовал некий диссонанс, понимая, что дом не приветствует меня. Как только я ступил на лестницу, она словно впала в транс и мгновенно затянула меня внутрь, как эскалатор. Шар начал глухо дрожать, за ним последовали вибрации от других сопряженных сфер.
Всегда захватывающе наблюдать, как психотропный дом реагирует на приход нового человека, особенно настороженного или тревожного. Эта реакция может быть абсолютно непредсказуемой – от ледяной атмосферы до открытой конфронтации. Так бывает, если прошлые обитатели когда-то испытали здесь шок, например, из-за вторжения налогового инспектора или вора. Конечно, воры стараются избегать психотропных домов – кто захочет стать жертвой перемещающихся балконов или сжимающихся коридоров. Первая реакция психотропного дома говорит о нем намного больше, чем описание агента, состоящее из характеристик упругости стен или мощности контрольного компьютера.
Вопреки всем предположениям, с самого начала я ощущал, что эта резиденция отвергает наше присутствие. Пока я поднимался в гостиную, Стамерс аккуратно регулировал домашний климат-контроль. Обычно поступают наоборот, чтобы продемонстрировать клиентам все удивительные свойства дома. Наш агент, однако, безжизненно и безо всякого восторга объяснял:
– Проводка устарела. Мы заменим ее за свой счет. Это будет прописано в контракте. Предыдущие владельцы, как я уже сказал, имели опыт в шоу-бизнесе, и их образ жизни был весьма насыщен…
Я кивнул – и оказался на парадной лестнице, ведущей в гостиную. Помещение поражало своим разнообразием: стены были окрашены в яркие тона, а потолок украшали роскошные люстры. Однако мое появление вызвало неожиданный эффект: мебель переместилась, стены покрылись трещинами, а потолок начал мерцать. Я почувствовал, что происходило что-то необычное, словно помещение пережило невероятные испытания, оставившие на нем свой след. Возможно, здесь случилась таинственная драма – атмосферу в комнате можно было описать как «шокирующую». Помещение приветствовало нас с недоверием, словно испытывая на прочность.
Внезапно появившийся Стамерс легонько дотронулся до моего плеча.
– Как впечатления, господин Талбот?
Он прикоснулся к стене позади себя. Стена начала искривляться, словно глина в руках лепящего, пока не превратилась в удивительное кресло. Стамерс предложил мне сесть, ловко преобразовав сиденье в удобное кресло.
– Наслаждайтесь, господин Талбот, чувствуйте себя как дома.
Кресло нежно обняло меня, словно огромная ласковая рука, и окружающие стены и потолок мгновенно остановили свои перемещения. Видимо, Стамерсу было важно утихомирить клиента, чтобы его беспокойные шаги не нарушали покой дома. В комнате бушевала буря, и это не ускользнуло от его внимания.
– Все мебельные элементы интегрированы, – хвалил дом Стамерс. – Соединения винилового покрытия из пластекса точны до молекулы.
Я почувствовал, как комната снова движется вокруг меня, как потолок пульсирует в ритм нашему дыханию. В этом было что-то пугающее, особенно когда ритм вдруг сбивался, как у сердца, страдающего аритмией. Я понял, что дом не просто напуган – ему нездоровится. Кто-то – возможно, тот же Шакман – в приступе безумия сотворил здесь нечто ужасное. Я собирался спросить у Стамерса, не в этой ли комнате бывший владелец намеревался совершить публичное самоубийство, но внезапно заметил, что агент напряженно сидит в своем кресле и тревожно оглядывается по сторонам.
Внезапно у меня закружилась голова, а по ушам ударил звон. По всей комнате началось странное перемещение воздушных масс. По полу в сторону двери с сухим шорохом пронесся песок, подхваченный этим атмосферным течением. Стамерс вскочил с кресла, тут же втянувшегося в стену.
– Пойдемте, мистер Талбот, прогуляемся по саду. Сразу почувствуете… – начал было он, но внезапно замолчал, его лицо выражало удивление и тревогу.
В этот момент я заметил, что потолок начал опускаться все ниже и ниже, превращаясь в огромный пульсирующий волдырь.
– …нормализацию давления, – закончил Стамерс, хватая меня за руку и потащив к выходу. – Ничего не понимаю, – пробормотал он, когда мы неслись по коридору, подталкиваемые в спины воздушным потоком.
Я почти сразу сообразил, в чем дело, когда у входа появилась Фей. Она, уставившись во мрак ниши с контрольным устройством, начала хаотично нажимать на все кнопки.
Стамерс, не останавливаясь, пробежал мимо. Через минуту мы с Фей были как вихрем затянуты в гостиную. Потолок в ней снова поднялся, выжатый из дома воздух под большим напором хлынул за дверь. Видимо, Стамерс успел добежать до аварийного выключателя и отключить питание. Вернувшись к нам, он с округлившимися от пережитого испуга глазами пытался привести в порядок расстегнувшийся ворот рубашки.
– Мы были в шаге от катастрофы, миссис Талбот, – сообщил он дрогнувшим голосом и нервно хохотнул. – Еще немного – и…
Когда мы шли через двор назад к машине, Стамерс снова превратился в бывалого рекламщика, нахваливающего товар:
– Удивительное поместье, мистер Талбот, просто удивительное. Дому всего восемь лет, и какая у него родословная! Вы обратили внимание? Это уникальная возможность для нового начала, для иного бытия…
Я усмехнулся и покачал головой.
– Может быть, но мы все же предпочтем поискать другие возможности.
Планы с Фей на проживание в небольшом городке начинали претерпевать перемену. Мы обдумывали возможность открыть контору для юридических услуг в Ред-Бич, в двадцати милях отсюда. Не только из-за того, что в Ред-Бич царили лишь туман, грязь и завышенные цены на жилье, но и из-за перспективного привлечения новых клиентов из Алых Песков – места, где обитали стареющие звезды кино и безработные магнаты. Это настоящие мастера манипуляций. Прожив в их окружении, я мог бы со временем получить приглашение на ужин или на вечеринку с игрой в бридж. За столом легко было бы поднять тему успешных дел в области наследственных споров или разрешения спорных контрактов, действуя тактично и ненавязчиво.
В процессе переезда от одной резиденции к другой мы все меньше и меньше надеялись на то, что удастся обнаружить нечто соответствующее нашим требованиям в этом районе. Проходя мимо древнего ассирийского зиккурата – его последний жилец страдал от неистовых судорог, и бедное обиталище до сих пор ходило ходуном, как плясун святого Витта, будто по нему распространялись мощные электрические токи, – мы наткнулись на превращенный в жилище ангар для подводных лодок, чей владелец, по слухам, слыл запойным алкоголиком. Стены его дома, пропитанные влагой и унынием, казались будто насыщенными одиночеством и горечью самого хозяина.
В конце концов, мистер Стамерс, осознав, что не способен нас обмануть, сдался и решил вернуться к реальности. Однако обычные дома оказались не лучше психотропных. Почти каждое здание в Алых Песках было создано в период расцвета экзотической архитектуры, настроенной на биотоки человека. Использование новых биопластиковых материалов побуждало архитекторов к безумным экспериментам. Фанатизм по отношению к новым тенденциям был настолько безудержным, что многие здания из чувствительных материалов оказались излишне реагирующими на образ жизни и эмоции своих жильцов. Проживание в таком доме было как погружение в чужие мысли и душу без разрешения, постоянное нахождение в радикально неподходящих условиях. Чего может ожидать новый владелец такого дома? Наш первый опыт был неудачным, но мы решили не сдаваться. Да и потом, если есть дома, где царят грусть и болезнь, почему бы не выбрать такой, где остались радость, веселье и смех предыдущих жильцов?
Мы мечтали о таком доме с Фей. Уже целый год что-то менялось в наших отношениях, что-то исчезало, терялось навсегда. Дом с позитивным характером, унаследованным от успешного банкира и его заботливой жены, мог бы помочь нам.
Однако после тщательного изучения каталога я осознал, что такие дома, как в Алых Песках, встречаются очень редко. Здесь можно было найти резиденции агрессивных антисоциальных личностей и телевизионных магнатов, известных многочисленными разводами. Парадоксально, встречались здесь и дома, отмеченные лишь адресом – никаких других дополнительных сведений не предоставлялось.
Из числа таких загадочных объектов выделялся дом № 99 на улице Стеллависта. Напрасно я пытался найти в буклете хоть какие-то данные, пока мы приближались к нему по тропинке через сад. Ничего, кроме фамилии владелицы. Ею оказалась некая мисс Эмма Слэк. Но ни слова не было сказано о ее личности, повадках или психотипе.
С первого взгляда было видно, что здесь жила женщина, предпочитавшая необычные архитектурные формы. Дом напоминал гигантский цветок, расположенный на цементном основании среди ухоженного сада. Каждый из его лепестков вмещал комнату: один – гостиную, другой – хозяйскую спальню и так далее. Лепестки, как расправленные крылья, тянулись над деревьями и достигали ворот. На первом этаже между ними располагалась терраса, обрамляющая маленький бассейн в форме сердца и ведущая к главному зданию. Внутри цветка-дома находились комнаты для прислуги и кухня на двух этажах.
Судя по всему, за домом вполне прилично ухаживали. Пока Стамерс парковал автомобиль, я увлеченно изучал узоры на потолке. Пластик был безупречен, а тонкие линии, соединяющиеся в центре, напоминали вихрь. Стамерс почему-то не спешил войти в дом, предпочитая демонстрировать нам все интересные детали интерьера жестами, пока мы поднимались по прозрачным ступеням веранды. Похоже, он не мог найти управляющую панель, и я задумался о том, что дом, возможно, был опечатан и законсервирован – так теперь поступают со многими психотропными постройками. Это, впрочем, не означает, что они непригодны для жилья. Наоборот, внутри царит выдержанная атмосфера покоя и уюта.
– Удивительный дом, – выразил я свое восхищение, когда Стамерс показал мне бассейн в форме сердца. Через его стеклянное дно автомобиль, припаркованный внизу, выглядел как яркий рифленый карп, плавающий в глубинах пруда. – Просто потрясающий. А давайте мы его включим!
Стамерс, обойдя меня, прошел на кухню, тараторя:
– Думаю, миссис Талбот следует осмотреть кухню в первую очередь. Не торопитесь, освойтесь с жилищем!
Кухня оказалась просто феноменальной. Полностью автоматизированная, со встроенной мебелью и бытовой техникой самых разных именитых марок. По завершении работы эти механизмы сами собой прятались в специальных отсеках и шкафах. Это все выглядело как истинное чудо, но я подумал, что среди обилия примочек мне потребуется не менее двух дней, чтобы просто научиться варить яйца всмятку.
Фей с восторгом разглядывала кухонные принадлежности, очарованная их блеском.
– Ого, надо же, тут можно будет организовать производство пенициллина, – сказал я, указывая на буклет. – Почему это здание так дешево продают? Двадцать пять тысяч – это же практически бесплатно!
В глазах Стамерса полыхнул странный огонь. Он усмехнулся мне загадочно, словно давая понять – вот твой шанс, твоя счастливая карта, – и повел меня в зал для отдыха и развлечений, а затем в библиотеку. Он неустанно нахваливал все: сам дом, безупречную работу своей компании за тридцать пять лет, удивительный сад за окном, усаженный вечнозелеными растениями.
Внезапно осознав, что я находился на пределе своих чувств, он активировал жилище. Внутри меня вспыхнуло что-то необъяснимое и яростное, словно молния, – я вдруг почувствовал, что Эмма Слэк была женщиной с необычайной силой.
Плавно шествуя через опустевшую гостиную, я ощущал, как стены уходят в стороны, двери раскрываются шире, а странные звуки, словно эхо издалека, наполняют помещение. В это время дом напитался каким-то беспокойством; как будто загадочный призрак, возникший за моей спиной, захотел проникнуть в самое мое естество. Каждая из комнат, куда я заходил, чутко реагировала на мое появление, я ощущал чьи-то долго подавляемые эмоции, в любую минуту готовые взорваться и обрести выход. Склонив голову к плечу, я вслушался – и до меня донесся нежный женский шепот или слабый шорох одежды, как будто в комнате была невидимая мне дама в кринолине. Мне даже показалось, будто в углу промелькнула чья-то тень. С каждым прошедшим мигом тут все неуловимо менялось – стабильным оставалось лишь ощущение таинственной тревоги.
– Говард, тебе не кажется, что тут как-то жутковато? – тихо обратилась ко мне Фей, касаясь моего рукава.
– Зато интересно. Неделька пройдет – и все здесь станет по-нашему. Только мы и наши глубокие внутренние миры…
Фей нервно пожала плечами.
– Нет, знаешь, мне это не по душе. Давай просто найдем обыкновенный дом – пускай мистер Стамерс поможет.
– Но это ведь Алые Пески, а не скучные городские окраины. Здесь всегда и везде жили уникальные, яркие личности…
Я взглянул на Фей и будто увидел ее совершенно новым взглядом – нежное овальное лицо, детский рот и подбородок, белокурую челку, падающую на испуганные глазки, вздернутый носик. Тут я до боли остро осознал, что она – обычная женщина из провинциального городка, мечтающая о жизни в экзотических Алых Песках, но совершенно не представляющая, что это будет за жизнь. Обнимая ее плечи, я подумал о том, как легко было бы найти что-то более простое и уютное, где не нужно было прикидываться кем-то, кем ты не являешься. Стамерс уже ждал нас, и я почувствовал, что наше решение покинуть дом его не удивило. Он пробормотал что-то и отключил дом, после чего сбежал по лестнице.
– Есть такие дома, – заметил он, – принадлежат призракам навечно. Не всякий, вы уж поверьте, захочет делить кров с призраком Глории Тремейн. Не самое доброе соседство.
Тут я встал как вкопанный – меня проняло.
– Глория Тремейн? Но здесь написано, что дом принадлежит Эмме Слэк!
– Все верно. Настоящее имя Глории – Эмма Слэк. Я не хотел вас посвящать в это, хотя вся округа в курсе. Мы не слишком подсвечиваем Глорию, когда предлагаем этот дом. Иначе никто под его своды и шага не ступит.
– Глория Тремейн? – оживилась Фей. – Та кинозвезда, застрелившая мужа, знаменитого архитектора, если не ошибаюсь? Да ведь ты же сам защищал ее в суде – помнишь?
Пока Фей забрасывала агента оживленными вопросами, я повернул голову и увидел озаренную солнцем лестницу, ведущую в гостиную, и вспомнил события десятилетней давности: шумный судебный процесс, увенчавшийся оправдательным приговором, оставивший знак в жизни целого поколения беспечных и безразличных отпрысков тучных времен. Хотя жюри признало Глорию Тремейн невиновной, все были уверены, что она хладнокровно убила своего мужа, архитектора Майлза Вандена Старра, выстрелив в него, пока тот спал в своей постели. Единственное, что спасло ее от наказания, – талант и красноречие адвоката, Даниэля Хэммета. Я, тогда еще начинающий юрист, выступал помощником Хэммета на том процессе.
– Конечно, помню, я был причастен к защите. Много воды с тех пор утекло, – произнес я, придав голосу наигранную безразличность. – Подожди меня в автомобиле, дорогая, пока я уточняю несколько моментов.
И, не дав ей возразить, я бросился по лестнице на веранду и с шумом захлопнул стеклянную дверь. Белые стены, окружающие бассейн, казались мертвыми, будто время замерло между ними навсегда. Вода в бассейне стала неподвижной. Глядя сквозь ее мутное зеркало, я увидел внизу Стамерса и Фей, ожидавших меня у машины. Они казались мне фрагментом из фильма о моем будущем, и я произнес в никуда, ввысь, обращаясь к кому-то незримому: «Да смени же этот кадр, переключи сцену».
В течение трех недель с момента начала процесса я оккупировал адвокатский стол и устраивался в непосредственной близости от подсудимой. Ее лицо, напоминающее маску, и пронзительный взгляд, направленный на свидетелей – шофера, полицейского, врача, соседей, сбежавшихся из-за выстрела, – навсегда запечатались в моей памяти. Глаза ее были лишены каких-либо эмоций или реакции на происходящее, словно она была загадочным экзотическим пауком в кольце обвиняющих жертв. Призывая к ответу, эти жертвы нить за нитью рвали паутину – а она сидела в ее центре, невозмутимая и спокойная, предоставляя адвокатам карт-бланш… Все та же Снежная Королева, чей образ не сходил с экранов мира пятнадцать долгих лет! Пожалуй, именно манеры и спасли ее в последнюю минуту, поставив в тупик и обескуражив присяжных. Признаться, к концу третьей недели я потерял всякий интерес к судебной тяжбе. Само собой, я помогал Хэммету с бумагами, по его отмашке то и дело открывал-закрывал его красный дипломат – Хэммет утверждал, что это прекрасный способ в нужную минуту сместить фокус внимания присяжных. Сам же я не сводил глаз с Глории Тремейн, тщетно стараясь выискать какой-нибудь человеческий изъян в этом лице-маске, понять, кто же передо мной. Видит бог, в то время я был просто неоперившимся юнцом, беспамятно втрескавшимся в образ, созданный кинорекламой. Но я искренне верил, что влюблен, – и когда суд присяжных вынес оправдательный приговор, для меня Земля вновь закружилась по предписанной ей орбите.
То, что правосудие было попрано, не имело никакого значения. Хэммет, как ни странно, считал Глорию невиновной. Как и многие успешные адвокаты, он строил свою карьеру на принципе обвинения виновных и защиты невиновных – так он был уверен в достаточно высокой доле успехов, что создавало ему репутацию блестящего и непобедимого адвоката. Когда он защищал Глорию Тремейн, большинство адвокатов думали, что его склонила к отступлению от принципа роскошная взятка от ее студии, но на самом деле он добровольно взялся за это дело. Возможно, Хэммет тоже работал с тайным пристрастием.
Конечно, больше я Глорию не видел. Как только ее следующая картина благополучно вышла в прокат, студия ее бросила. Позже она ненадолго объявилась в розыск по обвинению в употреблении наркотиков после аварии, а затем канула в безвестность больниц для алкоголиков и психиатрических отделений. Когда она умерла через пять лет после этого, немногие газеты уделили ей больше пары строк.
Внизу Стамерс нетерпеливо нажал на клаксон. Пришла пора возвращаться. Я медленно обошел комнаты, обводя взглядом пустую спальню, гостиную, зачем-то провел рукой по гладкой поверхности стен. Понадобилось огромное усилие воли, чтобы память вернула мне все, что я помнил о Глории. Какое счастье теперь – ощущать ее присутствие в каждом уголке, каждой клеточке этого дома, сохранившего ее облик и потому казавшегося таким близким. Даже призрак ее мужа не сможет быть помехой. Да, той Глории Тремейн, моего кумира, уже нет в живых, но этот дом – храм, отпечатавший в стенах все порывы ее души.
В общем-то, все прошло спокойно. Фей сперва пробовала возражать, но обещание купить ей норковую шубку за счет сэкономленных на покупке дома денег оказалось веским аргументом. Дом стал нашим. Первое время я из предосторожности держал его включенным на минимум, чтобы избежать неминуемого конфликта двух женских аур. Главной проблемой жизни в психотропных домах было сопротивление образов минувшего, записанных в памяти дома, – обычно ее решали, усиливая напряжение электросети. Чем выше интенсивность, тем быстрее память дома освобождается от нежелательных эмоций, оставленных прежними хозяевами, от их привычек, страхов и сомнений. Я хотел подольше сохранить присутствие Глории и поэтому не спешил, убавляя интенсивность в течение дня, когда меня не было дома, а затем включая только те комнаты, где сидел по вечерам.
С самого начала я пренебрегал Фей. Мы оба были не только озабочены обычными проблемами адаптации, с какими сталкивается каждая супружеская пара, переезжающая в новый дом, – раздевание в хозяйской спальне в ту первую ночь стало для меня практически началом нового медового месяца. Я был полностью погружен в волнующий образ Глории Тремейн, исследуя каждый уголок, каждую нишу дома в поисках чего-то нового, незнакомого в ней.
Вечерами я сидел в библиотеке, чувствуя, как она окружает меня своими волнующимися стенами, витает рядом, пока я опустошаю полки, – льнет ко мне, словно прислуживающий суккуб. Потягивая виски, пока ночь сгущалась над темно-синим бассейном, я тщательно анализировал ее личность, намеренно меняя свое настроение, чтобы вызвать как можно более широкий спектр реакций. Ячейки памяти в доме были идеально настроены, никогда не обнаруживали никаких изъянов по части обратной связи; всегда были спокойны и владели собой. Если я вскакивал со стула и резко переключал электрофон со Стравинского на Стэна Кентона, а затем на «Модерн Джаз Квартет», то без усилий менял настроение и темп.
И все же, сколько времени прошло, прежде чем я обнаружил, что в этом доме присутствует еще одна личность, и начал ощущать странную жутковатость – ту, что мы с Фей заметили уже тогда, едва Стамерс включил дом? Не прошло и пары недель, как дом все еще откликался на мой восторженный идеализм. В то время как моя преданность ушедшему духу Глории Тремейн была доминирующим настроением, дом соответствующим образом являл себя, воспроизводя только более безмятежные аспекты характера прежней владелицы.
Однако вскоре на идеальную гладь чудо-зеркала легли мрачные тени.
Именно Фей разрушила чары. Она быстро поняла, что на первоначальные реакции накладывались другие, более спокойные и, с ее точки зрения, более опасные – гости из прошлого. Сделав все возможное, чтобы смириться с этим, она предприняла несколько осторожных попыток вывести Глорию из себя, переключая регуляторы дома вверх-вниз, выбирая максимальную отдачу «низких частот» – что подчеркивало мужские отклики – и минимальную вовлеченность более звонких настроенческих мотивов.
Однажды утром я застал ее стоящей на коленях у консоли, ковыряющей отверткой в барабане памяти, очевидно, в попытке стереть всю информацию из хранилища.
Забрав у нее ключ, я запер консоль и повесил ключ на личную связку.
– Дорогая, ипотечная компания может подать на нас в суд за уничтожение родословной дома. Без нее он не имел бы никакой ценности. Что ты пытаешься сделать?
Фей вытерла руки о юбку и посмотрела мне прямо в глаза, вздернув подбородок.
– Я пытаюсь немного прийти в себя и, если возможно, вернуть себе мужа. Я подумала, что причина кроется где-то здесь.
Я обнял ее за плечи и повел обратно на кухню.
– Дорогая, ты снова что-то надумываешь. Просто расслабься, не пытайся все испортить.
– Надумываю?! Говард, о чем ты говоришь? Разве я не имею права на собственного мужа? Мне надоело делить его с неврастеничкой-убийцей, умершей пять лет назад. Это просто отвратительно!
Я вздрогнул, когда она выпалила это, чувствуя, как стены в коридоре темнеют и отступают, словно защищаясь. Воздух стал затуманенным и вихрящимся, будто в пасмурный грозовой день.
– Фей, ты же знаешь, у тебя талант к преувеличениям… – Я огляделся в поисках опоры, на мгновение потеряв ориентацию, когда стены коридора сдвинулись с места. – Ты не представляешь, как тебе повезло…
Я не успел договорить – она перебила меня. Через пять секунд мы уже сцепились в яростной ссоре. Фей отбросила всякую осторожность, как мне кажется, намеренно, в надежде нанести дому непоправимый ущерб, в то время как я по глупости выплеснул наружу свою неосознанную обиду на нее. В конце концов она убежала в свою спальню, а я протопал в разгромленную гостиную и сердито плюхнулся на диван.
Надо мной изгибался и дрожал потолок цвета черепицы, кое-где испещренный сердитыми прожилками, напиравшими друг на друга. Давление воздуха росло, но я чувствовал себя слишком усталым, чтобы открыть окно, и сидел, кипя от черной злости.
Должно быть, именно тогда я осознал присутствие Майлза Вандена Старра. Все отголоски личности Глории Тремейн исчезли, и впервые с момента переезда ко мне вернулось нормальное восприятие окружающего мира. Атмосфера гнева и негодования в гостиной была на удивление стойкой, гораздо более продолжительной, чем ожидалось после того, что показалось мне всего лишь небольшой размолвкой. Стены продолжали пульсировать и скручиваться в узлы более получаса, еще долгое время после того, как мое собственное раздражение улеглось, и я решил осмотреть комнату с ясной головой.
Гнев, глубокий и саднящий, был явно мужским. Я правильно предположил, что первоисточником был Ванден Старр, спроектировавший дом для Глории Тремейн и проживший в нем больше года до своей смерти. То, что влияния так задевали за живое, означало, что атмосфера слепой, невротической враждебности сохранялась в доме большую часть того времени.
По мере того как негодование постепенно рассеивалось, я мог видеть, что на какое-то время Фей преуспела в достижении своей цели. Безмятежный образ Глории Тремейн исчез. Женский мотив все еще присутствовал, но в более высокой и пронзительной тональности, а доминирующим был явно голос Вандена Старра. Это новое настроение в доме напомнило мне о его фотографиях из зала суда – вот он на концертах групп, популярных в пятидесятые, с Ле Корбюзье и Фрэнком Ллойдом Райтом, вот – расхаживающий по какому-нибудь жилищному комплексу в Чикаго или Токио… мелкий диктатор с тяжелой челюстью, выпирающим зобом и большими тусклыми глазами. А вот уже и его бытность в Алых Песках, на кадрах 1970-х он вписывается в курорт для киношников как акула, – в аквариум с золотыми рыбками. Одно было несомненно – именитый архитектор, творец уникальных проектов, обладал сильной и целеустремленной натурой, сочетавшейся с необузданным и непредсказуемым нравом.
У нас с Фей хватало собственных проблем, и появление злобного призрака только усиливало напряженность отношений, сгустило атмосферу до грозовой тучи, что не сулило ничего хорошего. Попытки восстановить дух былой безмятежности были тщетны. Неблагоприятным аспектом психотропных домов является фактор резонанса – диаметрально противоположные личности вскоре стабилизируют свои отношения, и эхо неизбежно отдается новому источнику. Но там, где личности имеют одинаковую частоту и амплитуду, они взаимно усиливают друг друга, и каждая из них для удобства приспосабливается к оппоненту. Слишком скоро я стал походить на Вандена Старра, и мое растущее раздражение по отношению к Фей только усилило враждебность в доме.
Позже я понял, что на самом деле относился к Фей точно так же, как Ванден Старр в свое время – к Глории Тремейн. Таким образом, мы шаг за шагом повторяли их трагические отношения – и впереди маячили столь же катастрофические последствия.
Фей сразу же почувствовала перемену в настроении дома.
– Что случилось с нашей сожительницей? – съязвила она на следующий вечер за ужином. – Кажется, прекрасный призрак отвергает тебя. Неужели дух сопротивляется, несмотря на слабость плоти?
– Бог его знает, – раздраженно проворчал я. – По-моему, ты тут все испортила. – Я оглядел столовую в поисках Глории Тремейн, но она уже ушла. Фей тоже ушла на кухню, а я сидел над своими недоеденными закусками, тупо уставившись на них, когда почувствовал странную рябь на стене позади себя, серебристую вспышку волнения, улегшегося, едва я поднял взгляд. Я безуспешно пытался сфокусировать на нем внимание – это было первое эхо Глории после нашей ссоры. Но позже тем же вечером, когда я вошел в спальню Фей, услышав, как она плачет, я снова заметил это.
Фей убежала в ванную. Когда я собирался найти ее, почувствовал тот же отголосок женской тоски. Это было вызвано слезами Фей, но, подобно умонастроению Ванден Старра, пробужденному моим собственным гневом, оно сохранялось еще долго после первоначального импульса. Я последовал за призраком в коридор, но он уже затаился где-то под потолком, едва ощутимый. Начав спускаться в гостиную, я понял, что дом наблюдает за мной, как подстреленный зверь за охотником.
Два дня спустя на Фей напали.
Я только что вернулся домой из офиса, по-детски разозлившись на Фей за то, что она припарковала свою машину на моей стороне гаража. В раздевалке я попытался сдержать свой гнев; сенсорные ядра уловили сигнал и начали высасывать из меня раздражение, выплескивая его обратно в воздух, пока стены раздевалки не потемнели и не закипели.
Я выкрикнул какое-то беспричинное оскорбление в адрес Фей, прохлаждавшейся в гостиной. Секунду спустя она закричала:
– Говард! Скорее!..
Подбежав к гостиной, я бросился на дверь, ожидая, что она откроется. Но вместо этого она оставалась неподвижной, словно раму вварили в арочный проем. Весь дом казался серым и напряженным, бассейн за окном напоминал резервуар с холодным свинцом.
Фей снова закричала. Я схватился за металлическую ручку и рванул дверь на себя.
Я не сразу увидел жену – она лежала на одном из угловых диванов в центре комнаты, погребенная под провисшим балдахином потолка, рухнувшим на нее. Тяжелый пластекс лился прямо из жерла над ее головой, сформировав шар диаметром в добрый ярд.
Приподняв руками обвисший пластик, я сумел снять его с Фей. Та лежала, раскинувшись на подушках, – наружу из-под шара до этого момента торчали только ноги. Она вывернулась и обняла меня, беззвучно всхлипывая.
– Говард, этот дом сумасшедший! Я думаю, он пытается меня убить!
– Ради всего святого, Фей, не говори глупостей! Просто небольшая поломка. Я думаю, все дело в самопроизвольной аккумуляции сенсорных клеток – может, твое дыхание всему виной.
Я похлопал ее по плечу, вспомнив ее, почти девочку, в первые годы супружеской жизни. Улыбаясь про себя, я наблюдал, как потолок медленно опускается, а стены становятся светлее.
– Говард, мы можем уехать отсюда? – тихо спросила Фей. – Давай уедем и будем жить в обычном доме. Я знаю, это скучно, но… какая, в сущности, разница?
– Фей, пойми меня, обыкновенные дома не просто скучны, они мертвы. Приди в себя, дорогая, все прошло, все будет отлично, ты скоро привыкнешь…
Я почувствовал, как Фей отпрянула от меня.
– Я не буду здесь жить, Говард, не буду ни за что! Ты вечно занят, ты переменил свое отношение ко мне… – Она снова зарыдала, показывая на потолок и восклицая сквозь слезы: – Если бы я не упала на диван, он убил бы меня! Убил, неужели не понимаешь?
Я понимал ее и даже внутренне был согласен с ней, но в этот момент взгляд мой упал на смятое покрывало на диване.
– Черт побери, Фей, да это же отпечатки твоих каблуков. – Я уже не мог побороть вспыхнувшее раздражение. – Я же просил тебя не валяться в обуви на диване! Это не пляж! Ты же знаешь, как мне это неприятно!
Стены гостиной задвигались, покрываясь темными пятнами.
Почему Фей вызывала у меня в последнее время такое раздражение? Может быть, я подспудно терзался виной перед ней? Или же я просто слепое орудие нервозности и злобы, накопленных стенами этого дома за то время, пока Глория Тремейн и Майлз Ванден Старр делили здесь кров? И теперь все эта ненависть выплеснулась на нас, на ни в чем не повинную и не такую уж неудачную супружескую пару, дерзнувшую поселиться в проклятом доме номер 99 по улице Стеллависта? О да, я достаточно легко нашел себе оправдание. К тому же, уговаривал я себя, мое увлечение Глорией Тремейн всегда было платоническим, а вовсе не роковой страстью, заводящей ум за разум.
Однако Фей не стала меня слушать. Она не захотела ждать дальнейшего развития событий, и через два дня, вернувшись из конторы, я нашел в кухне магнитофонную записку от нее. Жена сообщала, что больше не может терпеть ни этот дом, ни мое отношение к ней и переезжает на восток, к сестре.
Если быть откровенным, то первое, что я ощутил, прочитав послание Фей, было облегчение, почти радость, пришедшую на смену привычному раздражению. Я видел вину Фей в том, что дух Глории покинул дом, освободив простор для Вандена Старра, и верил, что теперь Глория возвратится и моя юношеская влюбленность оживет.
Я был прав лишь отчасти. Глория Тремейн действительно вернулась, но не в той роли, какую я от нее ожидал. Я, помогавший защищать ее на суде, должен был знать о ней чуть больше…
Через несколько дней после отъезда Фей я осознал, что дом обрел самостоятельное существование, его закодированные воспоминания высвобождались независимо от моего собственного поведения. Часто, когда я возвращался вечером, желая расслабиться за половиной графина шотландского виски, я заставал призраков Майлза Вандена Старра и Глории в полете. Мрачная и угрожающая личность Старра вытесняла хрупкую, но все более жизнестойкую сущность его жены. Это сопротивление, подобно удару рапиры, можно было наблюдать буквально – стены гостиной напрягались и темнели в вихре гнева, осаждающего небольшой очаг света, скрывающийся в одной из ниш. Темный гнев желал стереть ее присутствие, но в последний момент образ Глории проворно ускользал, оставляя комнату в бурлении и судорогах.
Фей оставила после себя дух протеста и сопротивления, и Глория попробовала испытать этот новый для нее путь. Наблюдая, как она осваивалась в этой роли, я боялся упустить мельчайшую подробность и поэтому включил дом на всю мощность, даже не думая о том, как это отразится.
Как-то раз ко мне заехал Стамерс для обычной проверки исправности механизмов. Момент был не из самых удачных: дом бился в эпилептическом припадке и все время менял цвет, точно подвергаемый пыткам кальмар. Я сухо поблагодарил за внимание и поспешил отделаться от него. Позднее он рассказывал, как бесцеремонно я захлопнул перед ним дверь и вообще в ту минуту я был похож на маньяка. Как сумасшедший, я метался по темным комнатам обезумевшего дома, и все это напоминало сцены ужасов из трагедий времен королевы Елизаветы. Незаурядный интеллект Майлза Вандена Старра, мощь его личности подавляли меня. Я все больше убеждался, что он стремится довести Глорию Тремейн до безумия. Зачем ему это было нужно? Быть может, он завидовал ее громкой славе, а может быть, она просто изменяла ему? В конце концов, это было уже неважно – просто однажды Глория, не вынеся травли, выстрелила в него. И это был акт самообороны.
Через два месяца Фей подала на развод. В отчаянии я позвонил ей и объяснил, что был бы признателен, если бы она отложила рассмотрение дела, поскольку огласка, вероятно, погубила бы мою новую адвокатскую контору. Однако Фей хранила непреклонность. Что меня больше всего раздражало, так это то, что ее голос звучал лучше, чем когда-либо за последние годы, она снова была по-настоящему счастлива. На все мои просьбы не спешить она отвечала категорическим отказом и сообщила, что снова собирается замуж. Назвать имя своего будущего супруга она тоже отказалась. Это стало для меня последней каплей.
Дойдя до последней точки, я швырнул трубку на рычаг. Работать в таком состоянии я уже не мог и, обив пороги нескольких баров в Ред-Бич, решил вернуться назад в Алые Пески. Я проехал по улице Стеллависта, к девяносто девятому дому, как оперативная группа из одного человека, скосив большую часть магнолий на подъездной дорожке и загнав машину в гараж лишь с третьей попытки – после того, как разбил обе автоматические двери.
Ключи застряли в дверном замке, и в конце концов мне пришлось выбивать ногой одну из стеклянных панелей. Взбежав по лестнице на затемненную террасу, я швырнул шляпу и пальто в бассейн и бросился в гостиную. К двум часам ночи, когда я смешал себе коктейль на ночь в баре и включил на электрофоне финальную часть «Гибели богов», дом напитался негативными эмоциями до отказа, как ромовая баба.
По дороге в спальню я заглянул в комнату Фей – проверить, до сих пор ли сильна во мне память о ней, и попробовать как-нибудь поэффективнее избавиться от нее. Я засадил по платяному шкафу ногой, сорвал с кровати матрац и бросил на пол, осыпая свою уже бывшую женушку самыми нелестными эпитетами. Вскоре после трех я заснул. Дом клубился вокруг меня подобно безумной диораме.
Было, наверное, часа четыре, когда меня разбудила странная тишина в моей спальне. Я лежал поперек кровати с пустым стаканом в одной руке и потухшей сигаретой в другой. Стены были неподвижны, их не коробили даже остаточные вихри, обычно проносящиеся по психотропному дому, когда его обитатели спят.
Что-то изменило привычный вид комнаты. Пытаясь сфокусироваться на сером своде потолка, я прислушался к шагам снаружи. И действительно, стена коридора стала опускаться. Арка, обычно представляющая собой проем шириной в шесть футов, поднялась, пропуская кого-то. Внутрь ничего не проникло, но комната расширилась, чтобы вместить еще кого-то. Потолок стал подниматься вверх. Поразившись, я старался не двигать головой, наблюдая, как странное давление быстро перемещается по комнате к кровати. Это движение затенял небольшой купол на потолке.
Давление сосредоточилось в изножье кровати и омертвело на несколько секунд. Но вместо того чтобы стабилизироваться, стены начали быстро вибрировать, сотрясаясь странными неуверенными толчками.
Затем внезапно в комнате воцарилась тишина. Секунду спустя, когда я приподнялся на локте, комнату сотряс сильный спазм, стены прогнулись, а кровать оторвалась от пола. Весь дом начал трястись и корчиться, охваченный этим приступом! Спальня сжималась и расширялась, как камера умирающего сердца, потолок поднимался и опускался.
Я оперся на качающуюся кровать, и постепенно судороги прекратились, стены выровнялись. Я встал, задаваясь вопросом, какой безумный кризис вызвал этот эффект.
В комнате было темно, слабый лунный свет проникал через три маленьких круглых вентиляционных проема позади кровати. Они сжимались по мере того, как стены смыкались друг с другом. Прижав ладони к потолку, я почувствовал, как сильно он опускается. Края пола сливались со стенами, и комната превратилась в сферу.
Давление воздуха нарастало с каждой минутой. Задыхаясь, я пытался добраться до вентиляционных решеток и уцепиться за них. Но края сужались, стискивая кисти моих рук.
Сжатый воздух со свистом рвался наружу, и я из последних сил прижимался к решеткам лицом, стараясь поймать хоть один глоток холодного ночного воздуха, а руками судорожно раздвигал неподатливый пластик, не давая отверстиям в стене окончательно захлопнуться. Я вспомнил, что аварийный выключатель находится где-то за дверью в дальней комнате. Сгруппировавшись как пловец, я перебросил свое тело через кровать и достиг двери, но выключатель уже исчез под массой текучего пластика.
Я рванул душивший меня галстук. Ловушка захлопнулась: я погибал в этой комнате, воспроизводящей предсмертные конвульсии Майлза Вандена Старра, когда пуля Глории попала ему в грудь. Судорожно искал я в карманах перочинный нож, но рука наткнулась на зажигалку.
Слабый ее огонек осветил всю спальню, принявшую вид серой сферы. Диаметр этой тюрьмы насчитывал от силы несколько шагов, на стенах вспучились какие-то подобия вен. На моих глазах остов кровати, зажатый в тесноте, согнулся и треснул.
Я судорожно пытался придумать выход. Стоп, да ведь спасение – у меня в руке! Я поднес зажигалку к опустившемуся потолку, и огонек лизнул серую массу. Она сразу пошла пузырями, стала плавиться и вдруг вспыхнула и вся разорвалась наискось, открыв щель, напоминавшую огромные, дышащие огнем губы.
Когда шар комнаты наконец лопнул, обнажились кривая часть коридора и оплывающий потолок столовой. Скользя по расплавленному пластику, весь обожженный, я выбрался из спальни. Казалось, дом рушился на глазах – стены прогнулись, полы утратили форму. Вода полилась из бассейна, когда здание накренилось на раздавшемся фундаменте. Стеклянные плиты лестницы были разбиты вдребезги; из стен торчали острые, как бритва, зубья.
Я вбежал в спальню Фей, нашел кнопку и включил пожарную сигнализацию.
Дом все еще дрожал, но мгновение спустя закрылся и застыл. Я прислонился к покореженной стене и позволил струям разбрызгивателя обдать мое лицо.
Покореженные комнаты-лепестки дома поникли, как у погибшего цветка.
…Позже, стоя на вытоптанных цветочных клумбах, Стамерс смотрел на дом с выражением благоговения и недоумения на лице. Было чуть больше шести часов. Последняя из трех полицейских машин уехала, и старший лейтенант, наконец, признал свое поражение.
– Черт возьми, я же не могу арестовать дом за попытку убийства, не так ли? – спросил он меня несколько воинственно. Услышав это, я расхохотался, и мое первоначальное потрясение сменилось почти истерическим весельем.
Стамерсу было так же трудно понять меня.
– Что, черт возьми, вы там делали? – спросил он, понизив голос до шепота.
– Ничего. Говорю же, крепко спал. Успокойтесь – дом не подслушает вас. Я отключил питание.
Мы побрели по утоптанному гравию, а затем – вброд, через разлитую воду. Натекшие из бассейна лужи походили на осколки черного зеркала. Стамерс покачал головой.
– Дом сошел с ума, – пробормотал он. – Тут без психиатра не разберешься…
– Да, вы правы, – сказал я ему. – На самом деле именно в этом и заключалась моя роль – реконструировать первоначальную травмирующую ситуацию и высвободить вытесненный разрушительный потенциал.
– И вы еще шутите? Вы чуть не погибли там!
– Не говорите глупостей. Настоящий преступник – Ванден Старр. Но, как дал понять лейтенант, нельзя арестовать человека, мертвого вот уже десять лет. Это было скрытое воспоминание о его смерти – оно и пыталось убить меня. Даже если Глория Тремейн была готова нажать на курок, Старр направил пистолет на меня. Поверьте мне – я жил его ролью пару месяцев. Что меня беспокоит, так это то, что если бы у Фей не хватило здравого смысла уйти, она могла бы, загипнотизированная образом Глории Тремейн, убить меня.
К большому удивлению Стамерса, я решил остаться в доме на улице Стеллависта. Помимо того, что у меня не было достаточно денег на другое жилье, этот дом вызвал у меня теперь определенные ассоциации – такие, что терять почем зря не хотелось. Глория Тремейн все еще обитала в нем, и я был уверен, что Ванден Старр наконец-то упокоился с миром. Кухня и подсобные помещения по-прежнему функционировали, и, если не считать искаженной формы, большинство комнат все еще были пригодны для жилья. Кроме того, мне требовался отдых – и нет ничего более располагающего к нему, чем неподвижный дом.
Конечно, в своем нынешнем виде дом № 99 на улице Стеллависта вряд ли можно рассматривать как типичное статичное жилище. Тем не менее деформированные комнаты и извилистые коридоры обладают такой же индивидуальностью, как и у любого психотропного дома. Контрольный процессор все еще работает, и однажды я включу его снова. Но меня беспокоит одна вещь. Сильные судороги, сотрясшие дом, возможно, каким-то образом повлияли на личность Глории Тремейн. Жить с этим, возможно, опасно, но в этом доме есть неуловимое очарование даже в его искаженном виде – как в двусмысленной улыбке красивой, но безумной женщины.
Временами я открываю пульт управления и изучаю элементы памяти. Ее личность, какой бы она ни была, остается там. Нет ничего проще, чем стереть ее. Но я не могу.
Я знаю, что скоро, вне зависимости от результата, мне придется снова включить этот дом.
The Thousand Dreams of Stellavista. Первая публикация в журнале Amazing, март 1962.
Перевод О. Макеевой