Авель все знал.

Три месяца назад, сразу после своего шестнадцатого дня рождения, он догадался обо всем – но, будучи слишком ошеломленным логикой своего открытия, так и не набрался уверенности, чтобы поговорить с родителями. Иногда, лежа на спине в полусне на своей кровати, пока мать напевала фольклорный мотивчик себе под нос, он умышленно давил в себе знание – но оно всегда возвращалось, настойчиво изводя его, заставляя отвергать большую часть того, что он долгое время рассматривал как реальный мир.

Никто из других детей на Станции не мог помочь. Они были поглощены своими забавами в игровой комнате или жевали карандаши, горбатясь над домашними заданиями.

– Авель, ты как? – окликнула его Зенна Питерс, когда он бросился в пустое хранилище на палубе Д. – Снова какой-то грустный…

Авель заколебался, наблюдая за теплой недоуменной улыбкой Зенны, затем сунул руки в карманы и сбежал по металлической лестнице, попутно проверив, что она не последовала за ним. Однажды она прокралась в кладовую без приглашения, когда он выкручивал лампочку, и застала его врасплох. Лампочка разбилась – три недели Приведения в Кондицию насмарку. Док Фрэнсис был вне себя.

Торопливо шагая по коридору палубы Д, он внимательно прислушивался, не появится ли доктор. В последнее время тот присматривал за Авелем – даже в игровой комнате, поверх всех пластмассовых новообразований, что сходили здесь за игрушки. Возможно, мать рассказала ему о преследующих Авеля кошмарах – из них он выныривал, весь взмокший от ужаса, и перед его глазами неизменно стоял образ тускло горящего диска.

Если бы только доктор Фрэнсис мог избавить его от этих неурядиц…

Через каждые шесть ярдов коридора он проходил сквозь переборку и лениво прикасался к тяжелым блокам управления по обе стороны дверного проема. Намеренно расфокусировав свой разум, Авель различил несколько букв над переключателями: П… М…ТЕОР…НЫЙ Щ…Т – но все это быстро теряло смысл, фраза никак не складывалась целиком. Слишком уж сильное воздействие оказывало Приведение в Кондицию. Приглашенная однажды Авелем в кладовую Зенна все-таки смогла прочесть что-то из этого – но доктор Фрэнсис увел ее, прежде чем она смогла что-либо пересказать. Несколько часов спустя, вернувшись, Зенна уже ничего не помнила.

Как обычно, войдя в кладовую, он подождал несколько секунд, прежде чем включить свет, и увидел перед собой маленький, тускло горящий диск. Именно эта штука в его снах внезапно расширялась – и заполняла его мозг светом, сопоставимым с мощностью тысяч дуговых ламп. Диск казался бесконечно далеким, но в то же время каким-то странно притягательным – он пробуждал дремлющие области сознания, близкие к тем, что реагировали на присутствие матери.

Диск стал расти, и Авель тронул выключатель. К его удивлению, в комнате по-прежнему царила темнота. Он зашарил рукой по стене и вдруг удивленно вскрикнул.

Свет зажегся внезапно.

– Привет, Авель, – непринужденно бросил доктор Фрэнсис, правой рукой вставляя лампу в гнездо. – Не ожидал меня тут увидеть? Я подумал, что мы могли бы вместе обсудить твое сочинение. – Он привалился спиной к металлическому ящику и достал тетрадь из кармана своего белого пластикового костюма. Авель с трудом сел. Несмотря на сухую улыбку и теплые глаза, в докторе Фрэнсисе было что-то такое, что всегда настораживало мальчика.

Возможно, доктор Фрэнсис тоже обо всем знал?

– «Закрытые сообщества», – зачитал доктор Фрэнсис. – Какая необычная тема.

Авель пожал плечами.

– Нам сказали выбрать тему самим. То есть на что-то необычное и рассчитывали.

Доктор Фрэнсис усмехнулся:

– Хороший ответ. Но, серьезно, Авель, – зачем выбирать именно такую тему?

Авель потрогал уплотнители на своем костюме. Они не служили никакой полезной цели, но, продувая их, можно было нагнетать воздух внутрь.

– Ну, это все – своего рода исследование жизни на Станции, как мы все ладим друг с другом. О чем еще тут можно написать? Не вижу в выборе темы ничего странного.

– Может, и так. Действительно, нет никаких причин не писать о Станции. Четверо других учеников тоже написали именно о ней. Но только ты назвал ее «закрытым сообществом».

– «Закрытым» в том смысле, что мы не можем покинуть ее пределы, – медленно пояснил Авель. – Вот и все, что я имел в виду.

– Покинуть пределы… – повторил за ним доктор Фрэнсис. – Интересная концепция. И ты, полагаю, много думал над этим вопросом. А с чего все началось, помнишь?

– С того сна, – сказал Авель.

Доктор Фрэнсис сделал акцент на повторенных за ним словах – и мальчик размышлял, как теперь, будучи в таких жестких рамках, перейти к сути дела. Он нащупал в кармане маленький отвес, который в последнее время вечно таскал с собой.

– Доктор Фрэнсис, возможно, вы сможете мне кое-что объяснить. Почему наша Станция вращается?

– А она вращается? – Доктор с интересом уставился на него. – Откуда ты узнал?

Авель протянул руку и прикрепил отвес к потолочной стойке.

– Расстояние между грузом и стеной внизу примерно на одну восьмую дюйма больше, чем вверху. Центробежные силы выталкивают его наружу. Я подсчитал, что станция вращается со скоростью около двух футов в секунду.

Доктор Фрэнсис задумчиво кивнул.

– Все так, – сказал он как ни в чем не бывало и встал. – Давай-ка пройдем в мой кабинет. Похоже, нам пора серьезно поговорить.

Станция располагалась на четырех уровнях. На двух нижних располагались помещения экипажа – две округлые палубы с каютами, где размещались четырнадцать человек. Старшими среди кланов были Питерсы, возглавляемые капитаном Феодором – суровым крупнотелым мужчиной молчаливого нрава, редко терявшим самообладание. Авелю никогда не разрешалось бывать на капитанском мостике, но сын Феодора, Мафусаил, описывал тихую куполообразную каюту, полную разных сияющих циферблатов и блестящих огоньков, а также звуков странной жужжащей музыки.

Все мужчины клана Питерсов работали в Управлении и вместе с женой капитана и Зенной составляли элиту Станции. Дедушка Питерс, этот седовласый старик с веселыми глазами, служил капитаном еще до рождения Авеля.

Однако Грейнджеры – клан, к которому принадлежал Авель, – были во многих аспектах важнее, как он начал понимать. Ежедневное управление Станцией, детальное планирование аварийных учений, составление списков дежурств и меню в столовой лежали на отце Авеля, Матфее, и без его твердой, но изворотливой руки Бейкеры, убиравшие жилые помещения и заведовавшие столовой, никогда бы не знали, что делать. Кроме того, продуманное совместное времяпрепровождение, придуманное его отцом, сблизило Питерсов и Бейкеров, иначе каждая семья жила бы своим умом, не покидая отведенный ей жилой комплекс.

Из схемы выпадал доктор Фрэнсис. Он не принадлежал ни к одному из трех кланов. Авель порой спрашивал себя, откуда взялся этот человек, но его разум всегда туманился от подобных вопросов, утыкаясь, как в стену, во вшитую Приведением в Кондицию блокаду. На Станции логика была и оставалась опасным орудием. Энергия и жизнелюбие доктора Фрэнсиса, его непринужденное добродушие – он, похоже, был единственным, кто когда-либо шутил на Станции, – были несвойственны всем остальным. Как бы сильно Авель ни недолюбливал доктора Фрэнсиса за то, что тот сует нос не в свое дело и все знает, он понимал, какой унылой оказалась бы жизнь на Станции без этого человека.

Доктор Фрэнсис закрыл дверь своей каюты и жестом пригласил Авеля сесть. Вся мебель на станции была привинчена к полу, но Авель заметил, что доктор Фрэнсис открутил свой стул, чтобы можно было двигать его туда-сюда. Из стены выступал огромный герметичный цилиндр спального отсека доктора. Массивный металлический корпус был способен выдержать любую аварию, какая только могла произойти на станции. Авелю претила мысль о том, чтобы спать в цилиндре – к счастью, все помещения экипажа были защищены от несчастных случаев, – и он недоумевал, почему доктор Фрэнсис предпочел жить один на палубе А.

– Скажи мне, Авель, – начал доктор Фрэнсис, – тебе никогда не приходило в голову задать вопрос, почему Станция находится именно здесь?

Тот пожал плечами.

– Ну, она создана для того, чтобы поддерживать нашу жизнь. Она – наш дом.

– Ты прав. Но очевидно, что у нее есть какая-то другая цель, кроме нашего собственного выживания. Как думаешь, кто построил ее?

– Наши отцы, я полагаю, или деды. Или деды их дедов.

– Хороший ответ. А где они жили до постройки Станции?

Авель с трудом попытался увести допрос в абсурд:

– Не знаю, честно. Наверное, просто парили в космосе.

Доктор Фрэнсис зычно захохотал.

– Замечательная мысль. На самом деле это не так уж далеко от истины. Но мы не можем принять эту версию, сам понимаешь.

Автономность кабинета доктора натолкнула Авеля на дельную мысль.

– Возможно, они прибыли с другой станции? Еще большей, чем наша?

Доктор Фрэнсис ободряюще кивнул:

– Блестяще, Авель! Первоклассная дедукция. Хорошо, тогда давай предположим, что где-то далеко от нас существует огромная Станция – возможно, в сто раз больше этой, а может, и в тысячу. Почему бы и нет?

– Почему бы и нет, – признал Авель, с удивительной легкостью приняв эту идею.

– Прекрасно! Теперь вспомни курс классической механики. Помнишь, мы теоретически обсуждали возможность существования планетарных систем – с планетами, вращающимися по орбитам и удерживаемыми силами взаимного тяготения? Допустим, что подобная система взаправду существует…

– Где? – тут же уточнил Авель. – В этой каюте? – На всякий случай он добавил, продолжая давить на абсурд: – В вашем спальном отсеке?

Доктор Фрэнсис откинулся на спинку стула.

– Ну, Авель, и мысли же приходят тебе в голову! Конечно же нет. Такая система слишком велика для каюты. Попытайся представить скопление планет, вращающихся вокруг некоего небесного тела абсолютно огромных размеров. В сравнении с этим телом планеты довольно-таки малы, хотя и каждая из них – в миллион раз больше Станции.

Авель кивнул, и доктор продолжил:

– Предположим, большая Станция, в тысячу раз больше нашей, крепилась к одной из планет, и ее обитатели решили отправиться на другую планету. Они построили станцию поменьше, примерно такого же размера, как эта, и отправили ее в космос. В этом есть смысл?

– В общем-то да. – Как ни странно, Авель без особого труда мог представить себе все эти отвлеченные допущения. В глубине его ума шевельнулись смутные воспоминания и связались с тем, что он уже знал о Станции. Он пристально посмотрел на доктора Фрэнсиса. – Вы хотите сказать, что Станция занимается именно этим? Что планетная система существует?

Доктор Фрэнсис кивнул.

– Ты и сам об этом, полагаю, догадался раньше. Подсознательно – знал об этом уже несколько лет. Через несколько минут я уберу ряд блоков в твоем сознании, и, проснувшись через пару часов, ты все поймешь. Тогда ты узнаешь, что Станция на самом деле – космический корабль, летящий с нашей родной планеты Земля, где родились наши деды, на другую планету, находящуюся за миллионы миль отсюда, в отдаленной орбитальной системе. Наши деды всегда жили на Земле, и мы – первые люди, совершившие такое путешествие. Ты можешь гордиться тем, что находишься здесь. Твой дедушка был великим человеком – и мы должны сделать все, чтобы Станция продолжала работать.

Авель скромно кивнул.

– А когда мы прибудем на целевую планету?

Доктор Фрэнсис опустил взгляд на свои руки, и его лицо помрачнело.

– Нас там никогда не будет, Авель. Путешествие занимает слишком много времени. Этот космический корабль рассчитан так, чтобы за его исправность отвечали будущие поколения. На целевую планету приземлятся лишь наши дети – да и они к тому моменту уже состарятся. Но не переживай. Ты и впредь будешь считать Станцию своим единственным домом. Это сделано ради тебя – чтобы ты и твои дети были здесь счастливы.

Он подошел к экрану телевизионного монитора, с помощью которого поддерживал связь с капитаном Питерсом, и его пальцы забегали по кнопкам управления. Вдруг экран засветился, в каюте вспыхнули яркие точки света, отбрасывая яркий фосфоресцирующий отблеск на стены, на руки и костюм Авеля. Он уставился на огромные огненные шары, по-видимому застывшие в эпицентре гигантского взрыва и образовывавшие огромные узоры.

– Это небесная сфера, – объяснил доктор Фрэнсис. – Звездное поле, цель нашей Станции. – Он коснулся яркого пятнышка в нижней части экрана: – Это – Альфа Центавра, звезда, вокруг которой вращается планета, на чью поверхность мы однажды приземлимся. – Он повернулся к Авелю: – Ты ведь помнишь все эти термины, не так ли? Ни один из них не кажется тебе странным.

Авель кивнул, и по мере того, как доктор Фрэнсис говорил, в его сознание хлынули токи подсознательной памяти. Экран погас, а затем на нем появилось новое изображение. Казалось, они смотрят вниз на огромную шпилеподобную структуру; крылья металлического пилона клонились в сторону центра. На заднем плане скопление звезд медленно вращалось по часовой стрелке.

– Это – Станция, – объяснил доктор Фрэнсис. – Вид с камеры, установленной на носовой мачте космолета. Вести прямые наблюдения рискованно – излучение некоторых звезд опасно для зрения. Непосредственно под Станцией можно видеть большую звезду – это Солнце. Из солнечной системы мы стартовали полвека назад, а сейчас так удалились от нее, что звезда едва различима. Но ее вид глубоко внедрился в твое подсознание. Вот откуда приходит в твои сны огненный диск… Мы сделали все что могли, чтобы стереть этот образ, но подсознание хранит его все равно. – Он погасил экран – яркий световой узор содрогнулся и исчез. – Социальное устройство нашего корабля в чем-то даже сложнее технологического, Авель. Прошло уже три поколения с тех пор, как Станция отправилась в космос. Пока что циклы рождений и смертей соответствуют изначальному плану. От тебя, как от наследника твоего отца, будет требоваться большое терпение и понимание. Любая разобщенность здесь, на борту, приведет к катастрофе. Программы подготовки не способны дать тебе ничего, кроме общих указаний о том, как следует себя вести. Большая часть успеха зависит от тебя самого.

– А вы всегда будете с нами?

Доктор Фрэнсис встал.

– Нет, Авель, не буду. Никто из людей не вечен. Умрут и твой отец, и капитан Питерс, и я. – Он направился к двери. – Сейчас мы займемся Приведением в Кондицию. Проснувшись через три часа, ты почувствуешь себя новым человеком.

Вернувшись в свою каюту, Фрэнсис устало прислонился к переборке, ощупывая тяжелые заклепки, тут и там отходящие по мере того, как металл медленно ржавел. Когда он включил телевизор, у него был усталый и подавленный вид, и он рассеянно уставился на последнюю сцену, показанную Авелю, – вид корабля с камеры наблюдения. Он уже собирался переключить воспроизведение, когда загадочная тень скользнула по корабельному корпусу. Настороженно подавшись вперед, к экрану, доктор прищурился – но тень уже промелькнула и растаяла среди звезд. Доктор переключил вид, и экран превратился в шахматную доску с клетками пять на пять. Верхняя линия камер показывала Контрольный Офис, основную пилотную и навигационную палубы, освещенные тусклым светом приборных панелей, и еще – капитана Питерса, сидящего перед компасным экраном с безучастным видом.

Затем, на глазах у доктора, Матфей Грейнджер начал дневной осмотр корабля. Пассажиры вроде как всем довольны – только лица у них какие-то… ну, немного безжизненные. Все они проводили по меньшей мере пару часов в день, купаясь в ультрафиолетовых лучах, заливавших комнату отдыха, но бледность сохранялась – возможно, из-за глубинного осознания того, что они родились и живут там же, где упокоятся. Без постоянных сеансов Приведения в Кондицию и аудиогипноза они бы давно уже превратились в лишенных воли роботов из плоти.

Погасив монитор, доктор приготовился забраться в спальный цилиндр. Воздушный шлюз был трех футов в диаметре, на высоте талии от пола. Таймер был установлен на ноль, и он перевел его на двенадцать часов вперед, затем установил так, чтобы его можно было отключить только изнутри. Фрэнсис открыл замок, закинул тело на матрас из пенопласта, закрыл отсек. Откинувшись на спину в слабом желтом свете, он просунул пальцы сквозь вентиляционную решетку на задней стенке, вставил устройство в гнездо и резко повернул его. Где-то коротко пискнул электродвигатель, торцевая стенка цилиндра медленно, как дверь в хранилище, открылась, и внутрь хлынул яркий дневной свет.

Фрэнсис быстро взобрался на небольшую металлическую платформу, выступавшую из верхнего склона огромного белого купола, покрытого асбестом. В пятидесяти футах над ним виднелась крыша большого ангара. Лабиринт труб и кабелей пересекал поверхность купола, переплетаясь, как сосуды гигантского, налитого кровью глаза, а узкая лестница вела на нижний этаж. Весь купол, шириной около ста пятидесяти футов, медленно вращался. У складского помещения в дальнем конце ангара выстроилась вереница из пяти грузовиков, и мужчина в коричневой униформе помахал ему рукой из одного из офисов со стеклянными стенами.

Достигнув подножия лестницы, Фрэнсис спрыгнул на пол ангара, не обращая внимания на пытливые взгляды солдат, разгружавших поставки.

Пройдя половину намеченного пути, он вытянул шею, разглядывая мерно вращающуюся громаду купола. Перфорированный парус площадью пятьдесят квадратных футов, черный, как космос, и смахивающий на фрагмент крыши планетария, был подвешен к крыше над вершиной станции, и прямо под ним висела телекамера. Большую металлическую сферу от ее объектива отделяли жалкие пять футов. Один из канатов оборвался, и парус слегка накренился, явив по центру крыши лакуну, через которую хорошо просматривался навесной мост для персонала.

Фрэнсис указал на это сержанту-ремонтнику, гревшему руки у одного из вентиляционных выходов из Станции:

– Нужно заделать. Какой-то дурак шлялся по мосту и отбрасывал тень прямехонько на модель. Я отследил по камере – хорошо, что никто из экипажа не спохватился!

– Будет сделано, док. Исправим. – Сержант кисло усмехнулся. – А забавно было бы, если б кто-то внутри заметил. Вот бы они всполошились. Решили бы, что встретили инопланетян.

Насмешка в голосе собеседника оскорбила доктора Фрэнсиса.

– Им и без инопланетян есть о чем беспокоиться, поверьте.

– А я думаю иначе, док. Кое-кто из наших ребят уже открыто завидует жизни на Станции. Там, внутри, тихо и тепло, делать нечего, только сидишь сложа руки и слушаешь гипнотические распевки. – Сержант окинул кислым взглядом заброшенный аэродром, простиравшийся до просторов холодной тундры за периметром, и поднял воротник. – Мы здесь, на Матери-Земле, все еще трудимся на этой Богом забытой свалке. Если вам вдруг понадобятся еще космокадеты, доктор, – замолвите за меня словечко.

Доктор Фрэнсис выдавил из себя улыбку и поспешил в диспетчерскую, пробираясь мимо клерков, сидящих за эстакадами таблиц, перед графиками прогресса эксперимента. Каждый из них вносил имя одного из пассажиров Станции в общий реестр и приводил в таблице разбивку по результатам психометрических тестов и программ подготовки. На других таблицах были указаны списки опрашиваемых за день – точные копии тех, что были опубликованы тем утром Матфеем Грейнджером.

* * *

В кабинете полковника Чалмерса Фрэнсис благодарно расслабился в тепле, живописуя самую суть своих дневных наблюдений.

– Хотел бы я, чтобы ты мог пойти туда и повидать их, Пол, – заключил он. – Это не то же самое, что шпионить через телевизионные камеры. Ты должен поговорить с ними – испытать себя общением с такими людьми, как Грейнджер и Питерс.

– Я знаю, там полно славных ребят. Жаль только, что они там прозябают напрасно.

– Ничего подобного, – пылко возразил Фрэнсис. – Каждая крупица данных эксперимента окажется на вес золота – когда мы запустим реальные корабли в космос.

– Не «когда», а «если», – чуть слышно пробормотал полковник, но доктор Фрэнсис эти слова проигнорировал, продолжая как ни в чем не бывало:

– Разве что меня слегка тревожат Зенна и Авель. Может, лучше поскорее сосватать их? Я знаю, решение спорное, но в свои пятнадцать эта девчонка – такая же полноценно зрелая, как восемнадцатилетние; она – акселерат. Для Авеля этот брак может стать очень полезным – он обретет душевное равновесие, отвлечется, перестанет столько размышлять.

Чалмерс с сомнением покачал головой.

– Идея, может быть, и неплохая, но брак между детьми пятнадцати и шестнадцати лет… Роджер, ты поднимешь бурю. Люди на Станции все еще подчиняются законам внешнего мира, и кто угодно может подать судебный иск. Любой комитет оценки нравственности вгрызется в нас, как пес – в мясо.

Фрэнсис только отмахнулся:

– А для чего ставить внешний мир в известность? Авель создает нам крупные проблемы. Мальчишка чересчур сообразителен. Представь, он самостоятельно выяснил, что Станция – это космический корабль. Ему просто не хватило словарного запаса, чтобы внятно изложить свою догадку, – но она верна. Теперь, когда часть его воспоминаний разблокирована, он захочет и все остальное выведать. Предстоит большая работа, чтобы он не почуял неладного, – особенно если учитывать то, как халатно в последние годы осуществляется управление экспериментом. Ты же видел ту тень на экране? Нам чертовски повезло, что Питерса не хватил сердечный приступ.

Чалмерс кивнул.

– Я подтяну управление. Мелкие ошибки неизбежны, Роджер. Парни, работающие здесь, снаружи купола, трудятся на износ, и ты это знаешь. Не забывай, люди снаружи столь же важны, как и те, что внутри.

– Конечно. Настоящая проблема в том, что по нынешним экономическим меркам бюджет, выделяемый на эксперимент, попросту смехотворен. Его за последние пятьдесят лет всего один раз пересмотрели. Может, генерал Шорт сумеет найти заинтересованных инвесторов в частном секторе? У него-то и хватка имеется, и связи.

Чалмерс скептически поджал губы, но Фрэнсис продолжал:

– Потихоньку наши пациенты перестают приходить в Кондицию. Гипнопрактики уже не так хороши, как раньше, – возможно, их мозги выработали устойчивость. Боюсь, такими темпами придется переходить на медикаментозную обработку. Видишь же, мне уже пришлось кое-что рассказать Авелю…

– Да, я наблюдал за вами через камеры. Ребята из отдела управления экспериментом очень разволновались. Есть там такие же «идейные», как ты сам, Роджер. Они готовили программу на три месяца вперед, но ты легким росчерком пера свел все их труды к нулю. По-хорошему, надо было со мной посоветоваться, прежде чем действовать вот так. Станция – все-таки не твоя частная лаборатория.

* * *

Фрэнсис принял упрек.

– Решение было продиктовано ситуацией, – смущенно сказал он. – Ничего другого просто не оставалось.

– Ты уверен? – мягко поинтересовался Чалмерс. – Я вот – не вполне. Мне показалось или ты несколько преувеличил долгосрочный аспект миссии? Зачем говорить парню, что высадки на его веку не будет? Это только усилит его чувство изоляции – и потом ему будет куда труднее принять, что мы вдруг решили сократить путешествие.

Фрэнсис поднял глаза.

– Но на это нет никаких шансов, не так ли?

Чалмерс задумчиво помолчал.

– Роджер, я искренне советую тебе не слишком увлекаться проектом, – сказал он. – Продолжай твердить себе, что они не полетят на Альфу Центавра. Они здесь, на Земле, и, если правительство примет решение, их выпустят завтра. Я знаю, что суды должны будут это санкционировать, но это все формальности. Прошло пятьдесят лет с тех пор, как был начат проект, и многие влиятельные люди считают, что он затянулся. С тех пор как колонии на Марсе и Луне потерпели неудачу, космические программы резко сокращены. И кое-кто в правительстве думает, что деньги здесь тратятся на потеху кучке психологов-садистов.

– Ты же знаешь, что это неправда, – возразил Фрэнсис. – Может, я слишком поторопился, но в целом проект был проведен скрупулезно. Без преувеличений, если бы ты отправил дюжину людей на настоящем корабле к Альфе Центавра, ты не смог бы сделать ничего лучше, чем продублировать все то, что происходило здесь, вплоть до последнего кашля и чиха. Если бы информация, полученная нами, была доступна Марсу и Луне, колонии никогда бы не потерпели крах!

– Допустим. Но это не имеет значения. Неужели ты не понимаешь, что, когда все стремились попасть в космос, бредили им – они были готовы принести в жертву маленькую группу людей, запертых в театральных декорациях на сто лет? Тем более изначально это были добровольные жертвы. Теперь, когда интерес остыл, народ чувствует: есть что-то ужасно неправильное в этом человеческом зоопарке. То, что сперва казалось грандиозной авантюрой в духе Колумба, обернулось каким-то постыдным конфузом. В каком-то смысле мы совершили непоправимое. Социальное расслоение трех семей – это, конечно, всего лишь нежелательная данность, но и она не приносит проекту большой пользы. Легковерие экипажа ко всему, что мы им внушаем, возможность бесконечно долго манипулировать ими – это гораздо хуже. – Чалмерс наклонился вперед через стол. – По секрету, Роджер: генерала Шорта назначили ответственным только по одной причине – чтобы прикрыть нашу лавочку. На это могут уйти годы, но я предупреждаю тебя уже сейчас: это произойдет. Сейчас самое важное – нормально вывести этих людей, а не удерживать их внутри.

– И ты действительно в это веришь? – Фрэнсис мрачно уставился на Чалмерса.

– Честно говоря, Роджер, верю. Этот проект вообще не следовало запускать. Преступно насиловать этих людей – дурманить, ограничивать знание, принудительно образовывать пары. Послушай себя: ты только что готов был поженить двух несовершеннолетних, лишь бы те поменьше думали! Все это унижает человеческое достоинство. Вспомни, как плоха реакция на Приведение в Кондицию. Вспомни о растущей отчужденности – порой Питерс и Грейнджер по две-три недели ни с кем особо не разговаривают. Жизнь на Станции становится возможной и не вызывающей отторжения только благодаря принятию безумной ситуации за нормальную. Так что… сдается мне, возрастающее противодействие проекту очень даже оправданно.

Фрэнсис глянул на купол. Группа рабочих грузила в так называемый пищевой бункер так называемую долгосрочную космическую провизию – то есть вполне себе произведенные на Земле замороженные полуфабрикаты без брендированных этикеток. Завтра, когда Бейкер с женой подберут по справочнику очередное меню, нужные продукты перекочуют на космолет. Фрэнсис и сам понимал, что для многих дело его жизни выглядело как циничное жульничество.

Он тихо сказал:

– А ведь изначально добровольцы приняли эту жертву и все, что с ней связано. Как Шорт собирается их ссадить? Просто откроет люки и свистнет?

Чалмерс улыбнулся немного устало.

– Он не дурак, Роджер. Он так же искренне заботится об их благополучии, как и ты. Да, половина из них может за пять минут сойти с ума, старики – в первую очередь. Но не волнуйся и не терзай себя. Уже то, чего мы достигли, доказывает полную эффективность эксперимента.

– Нечего толковать об эффективности, пока не произведена высадка. Если проект вдруг завершится раньше срока, то потерпим фиаско мы, а не они. Мы не можем оправдать срыв тем, что поступаем «жестоко» или «неправильно». Эксперимент должен продолжаться хотя бы ради благополучия тех четырнадцати человек, что летят к Альфе Центавра.

Чалмерс пристально взглянул на Фрэнсиса:

– Четырнадцати? Ты имеешь в виду тринадцать, не так ли? Или ты сам тоже «летишь»?..

Корабль перестал вращаться. Сидя за своим командирским столом и планируя пожарные учения на следующий день, Авель заметил внезапное отсутствие движения. Все утро, гуляя по кораблю – он больше не употреблял термин «Станция», – он ощущал внутреннее притяжение, «сносившее» его к стене. Одна нога будто вдруг сделалась короче другой.

Когда он рассказал об этом отцу, тот рассудил просто:

– За управление отвечает капитан Питерс. Пусть он разберется.

Такого рода советы с недавних пор ничего не значили для Авеля. В минувшие два месяца его разум жадно атаковал все, что его окружало, – исследуя и анализируя, изучая каждую грань жизни в замкнутом универсуме. Огромный, некогда скрытый словарь абстрактных терминов и взаимосвязей таился под поверхностью его сознания, и вот теперь ничто не могло помешать ему применить знания на практике.

За подносами с едой в столовой Авель расспрашивал Мафусаила Питерса о траектории полета корабля – о большой параболе, которая должна была привести судно к Альфе Центавра.

– А как насчет токов, возникающих в корпусе корабля? – допытывался он. – Постоянное вращение должно вызвать смещение магнитных полюсов относительно их рассчитанного при проектировании Станции расположения. Как вы выходите из этой ситуации?

Мафусаил был растерян.

– Если честно, я и сам не все понимаю. Наверное, за корректировку отвечает автоматика. – Когда Авель скептически улыбнулся, он пожал плечами. – В любом случае отец все об этом знает. Нет сомнений, что мы на правильном пути.

– Понадеемся, – произнес Авель вполголоса. Чем больше он расспрашивал Мафусаила о навигационных приборах, которыми тот вместе с отцом пользовался в навигационной рубке, тем очевиднее становилось, что Питерсы выполняли всего-навсего низкоуровневую проверку приборов. Вся их роль ограничивалась заменой перегоревших контрольных ламп. Почти все системы корабля работали автоматически – с таким же успехом можно было «обеспечивать контроль» над шкафами, набитыми матрасами.

Интересно, а вдруг все и впрямь обстоит именно так?

Почему бы и нет? Авель улыбнулся про себя. Вряд ли можно было доверить управление сложным кораблем экипажу, когда малейшая человеческая ошибка могла безвозвратно вывести судно из-под контроля и направить его на пролетающую мимо звезду. Проектировщики корабля должны были бы сделать автопилоты недоступными, возложив на экипаж легкие обязанности по наблюдению, что создавало бы иллюзию контроля.

Вот он – ключ к пониманию жизни на борту корабля. Ни одну из их ролей нельзя было принимать за чистую монету. Они с отцом могли составлять выверенные и расписанные чуть ли не поминутно планы ежедневных занятий, но то были лишь проигрыши различных версий, разработанных автоматическими программами. Вариантов возникало огромное множество, но то, что он мог увести Мафусаила Питерса из столовой не в половине первого, а на тридцать минут раньше, совсем не доказывало, что он может изменить его жизнь. Образцы заданий выдавались компьютером, меню разрабатывалось машинами. Расписание пожарных тревог, учебных занятий, списки дневных и ночных дежурств с указанием, кто кого должен подменить в случае болезни – все составлялось автоматически и не подразумевало инициатив.

Авель твердо решил, что однажды откажется от Приведения в Кондицию. Он уже понял, что эта процедура блокирует изрядную долю самой интересной информации – его сознание из-за нее наполовину блуждает в потемках. В самом корабле таилось нечто необъяснимое, и это позволяло предположить, что в нем имеется значительно больше, чем…

– Привет, Авель! – сказал доктор Фрэнсис, садясь рядом. – Витаешь в облаках?

– Считаю, – поправил Авель. – Каждый человек из экипажа корабля нуждается в среднем в трех фунтах пищи в день, или в полутонне – в год. Значит, весь запас, даже без всякого резерва на первое время после посадки, составит примерно восемьсот тонн. Нетрудно подсчитать, что на корабле должно находиться одного провианта не меньше полутора тысяч тонн. Это весомый груз.

– Только на первый взгляд, Авель. Станция – это лишь малая часть звездолета. Основные реакторы, топливные баки и трюмы весят в целом не меньше тридцати тысяч тонн. Вот почему гравитационное притяжение удерживает нас на палубах.

– Это вряд ли, доктор. – Авель медленно покачал головой. – Притяжение, полагаю, вызвано гравитационными полями звезд – иначе вес корабля должен был бы составлять примерно шесть умножить на десять в двадцать четвертой степени тонн.

Доктор Фрэнсис задумчиво наблюдал за Авелем, понимая, что молодой человек заманил его в простую ловушку. Приведенная им цифра – это же округленная масса Земли.

– Это сложная задачка, Авель. Я бы не стал слишком беспокоиться о звездной механике. Капитан Питерс в ответе за наш курс.

– Я не пытаюсь узурпировать должность капитана Питерса, – заверил Авель. – Просто хочу расширить собственные познания. Вы не думаете, доктор, что для этого можно было бы пойти даже на отступление от Кондиции? Возьмем, к примеру, проблему длительной изоляции. Выберем маленькую группу людей – и, скажем, в экспериментальных интересах отделим их от всего остального экипажа и навяжем им гипносредствами мнение, будто они снова очутились на Земле. Интересный вышел бы эксперимент – правда, доктор?..

* * *

Ожидая в конференц-зале, пока генерал Шорт закончит вступительную речь, Фрэнсис повторил про себя последнюю фразу, лениво размышляя о том, что сказал бы этот парнишка Авель, с его-то безграничным энтузиазмом, о круге исполненных пораженческих настроений лиц за столом.

– …сожалею так же, как и вы, господа, о необходимости прекратить эксперимент. Однако теперь, когда решение принято Департаментом аэрокосмических исследований, мы обязаны подчиниться. Конечно, задача не из легких. Нам нужно поэтапное прекращение – постепенная перестройка мира вокруг экипажа, которая приведет их на Землю так же мягко, как парашют. – Генерал в свои пятьдесят был крепким, энергичным мужчиной. Ширина его плеч пугала, но во взгляде читалась отеческая доброта. Он повернулся к доктору Кершу, ответственному за вопросы выживаемости и здоровья содержащихся на Станции людей. – Исходя из того, что вы мне рассказали, доктор, запас времени у нас не такой большой, как кажется. Мальчик сулит нам дополнительные проблемы…

– Да, я слышал его разговор с доктором Фрэнсисом, – улыбнулся Керш. – Он предложил провести эксперимент с небольшой группой членов экипажа для проверки их выживаемости в условиях изоляции.

– Это пустяки, – бросил, морщась, капитан Сэнгер, офицер-механик. – Парень замечен в попытках уклонения от Приведения в Кондицию. Под наушниками у него пара поролоновых прокладок, гасящих около девяноста процентов инфразвуковых частот. Мы заметили это, когда записанная нами ЭЭГ-запись не показала альфа-волн. Сперва заподозрили обрыв кабеля, а как посмотрели запись – увидели, что глаза у него открыты. Он не слушал.

– Ничего страшного. – Фрэнсис постучал пальцами по крышке стола. – Та ультразвуковая лекция была посвящена таблицам для вычисления антилогарифмов с точностью до четырех значащих цифр.

– Даже хорошо, что парень ее не послушал, – с неким озорством в голосе заметил Керш, – а не то смог бы сообразить, что Станция движется по эллиптической орбите, на удалении примерно в девяносто три тысячи миль от желтого карлика, тип G по спектральной классификации.

– И как вы собираетесь вернуть парня на гипнозанятия, доктор Фрэнсис? – спросил Шорт. Когда тот растерянно промолчал, он продолжил: – Считаю, что этим делом нужно заняться основательно и оперативно. С этого дня мы все должны придерживаться строгих директив.

– Авель вернется в Кондицию сам, – блеклым голосом изрек доктор. – Принудительных мер не потребуется. Без регулярного ежедневного Приведения он очень быстро начнет видеть в себе белую ворону. Низкочастотные аудиопередачи скомпонованы из вокальных тонов его матери. Если отлучить его от них на долгое время, ему станет плохо – тревога, чувство полной покинутости…

Шорт медленно кивнул.

– Что ж, будем на это надеяться. – Он обратился к доктору Кершу: – По приблизительной оценке, доктор, сколько времени потребуется, чтобы вернуть их назад? Принимая во внимание, что им нужно будет получить полную свободу и что каждая телевизионная и газетная сеть в мире будет охотиться за интервью…

– Генерал, это дело небыстрое, – Керш осторожно подбирал слова. – Понадобится пересмотреть все программы гипноучебы… возможно, отправной точкой станет инсценировка столкновения с метеоритом… если брать это в расчет – ну, три года… или пять… или еще больше.

– Разумная оценка. А вы что думаете, доктор Фрэнсис?

Фрэнсис возился со своей записной книжкой, пытаясь серьезно рассмотреть этот вопрос.

– Я понятия не имею. «Вернуть их назад» – что вы на самом деле имеете в виду, генерал? «Вернуть назад» – куда? – Он чувствовал, как теряет самообладание. – Сто лет – как вам такая оценка?

Собравшиеся за столом засмеялись. Генерал Шорт одарил Фрэнсиса любезной улыбкой.

– Это же на пятьдесят лет больше, чем первоначально отведенный на эксперимент срок, доктор! Вы не могли бы посчитать получше?

– Тут вы неправы, генерал! – тряхнул головой Фрэнсис. – Первоначальный проект состоял в том, чтобы доставить их к Альфе Центавра. Никаких указаний насчет того, как вернуть их назад, не оговаривалось.

Когда смех затих, Фрэнсис проклял себя за дерзость; вражда с Шортом не поможет людям на Станции. Но генерал оказался не лыком шит.

– Хорошо, – ответил он. – Я вас понял. Нужно много времени. – Глядя на Фрэнсиса, Шорт добавил: – Поймите, я – не враг людям на Станции. Я думаю только об их благополучии, не о своем. Сто лет, говорите? Хорошо. Дадим им сто, и ни годом меньше. Для вас, наверное, будет сюрпризом, что в Департаменте аэрокосмических исследований считают, что нужно двадцать лет или около того? И это – минимум.

Атмосфера собрания вмиг переменилась после этих слов. Фрэнсис удивленно уставился на Шорта. За двадцать лет многое может случиться.

Возможно, даже вспышка нового интереса к освоению космоса.

– Департамент согласен на продолжение эксперимента, но ставит условием обязательное сокращение бюджета, – продолжил Шорт. – Кроме того, придется постепенно готовить людей со Станции к мысли о том, что они выполнили свое задание. Завершили разведку трассы полета, скажем, – и теперь, получив данные чрезвычайной важности, возвращаются на Землю. Когда они покинут звездолет, их встретят как героев – теплый прием поможет им адаптироваться к восприятию непривычного для них мира.

Генерал оглядел собравшихся, изучая реакцию. Керш отвел взгляд, переплетя пальцы. Сэнгер и Чалмерс растерянно листали блокноты.

Прежде чем взять слово, Фрэнсис сосредоточился. Он понимал, что другой возможности спасти эксперимент уже не появится. Все остальные, независимо от того, насколько они с ним согласны, не решатся на конфронтацию с Шортом.

– Мне очень жаль, генерал, но это неосуществимо, – медленно произнес он. – Понимание Департамента, равно как и лично ваше непредвзятое отношение к этому вопросу, импонирует. План, озвученный вами, кажется рабочим – но на деле это не так. – Тут доктор распрямил спину, готовясь разить доводами безжалостно, прямо в цель. – Генерал, всем людям на Станции с первых дней внушили, что они – закрытая община. На бессознательном уровне, на уровне функционала их нервных систем никого другого в мире не существует. Для них невротическая основа реальности есть изоляция. Вы никогда не перестроите всю их вселенную – рыбу летать не научишь, верно? Если вы начнете вмешиваться в фундаментальные шаблоны их психики – наткнетесь на проявления безусловной ментальной блокировки, вроде той, что наблюдается при попытках переучить левшу писать правой рукой.

Фрэнсис взглянул на доктора Керша – тот кивнул в знак согласия.

– Поверьте мне, генерал, – вопреки тому, что вы и Департамент полагаете естественным, эти люди не захотят уйти со Станции. Если дать им выбор, они предпочтут остаться там – точно так же, как кошка предпочтет остаться в переноске, если ее принести в ветеринарную клинику.

Шорт помедлил с ответом, обдумывая речь Фрэнсиса.

– Предположим, вы не сгущаете краски понапрасну и все обстоит именно так, – наконец произнес он. – Но как же быть? По факту на вывод станции из эксплуатации никто не даст нам больше двадцати пяти лет.

– Тогда остается одно, – горько ответил Фрэнсис, – продолжить эксперимент, не изменяя заданной направленности, с одним новым правилом: запретом на вступление в брак и рождение детей. Через четверть века живыми останутся только самые младшие, а еще лет через пять умрут все. Средняя продолжительность жизни в условиях Станции – немногим больше сорока пяти лет. К тридцатилетию Авель будет считаться аксакалом. Некому будет позаботиться ни о нем, ни об остальных, если не появится приплод.

Повисла долгая пауза. Наконец Керш рискнул прервать ее:

– А ведь это лучшее решение, генерал. Вполне гуманное, сохраняющее первоначальную направленность эксперимента и не противоречащее установкам Департамента. Запрет брака – весьма скромная коррекция их нынешней Кондиции. Базисная изоляция группы будет скорее усилена, чем ослаблена, – как и их осознание того, что сами они никогда не увидят цель. Если мы слегка перестроим программу – изменим ее направленность, убрав акцент с необходимости прилететь к Альфе Центавра, – то наших испытуемых постепенно постигнет участь типичной вырожденческой общины.

Чалмерс поддержал его:

– Это будет намного проще и дешевле организовать. По мере того как люди будут уходить из жизни, мы можем постепенно закрывать Станцию. Под конец незаконсервированным будет всего один ее отсек – а то и просто две-три каюты.

Шорт встал, подошел к окну и долго-долго смотрел на матовый купол в центре ангара.

– Идея страшная, – наконец выдал он. – Совершенно бесчеловечная. Но вы все твердите – иного выхода нет. Что ж…

Проходя тихо среди грузовиков, припаркованных в темном ангаре, Фрэнсис остановился на мгновение – оглянуться на освещенные окна административного корпуса. Двое-трое ночных дежурных сидели, лениво присматривая за линией телевизионных экранов, транслирующих сон обитателей станции.

Фрэнсис вынырнул из тени и подбежал к звездолету. Вскарабкавшись по трапу до люка, на тридцатифутовую высоту, он открыл его, пролез внутрь и заперся. Затем он разблокировал и внутренний шлюз, проскользнул через спальную тубу и выбрался к себе в каюту.

Бледно вспыхнул монитор, являя троих дежурных. Все трое курили, развалившись в самых непринужденных позах – футах в шести от запечатлевающей их камеры.

Фрэнсис проверил звук, пощелкал ногтем по микрофону.

– Джентльмены, – произнес он, – прошу внимания. Особое послание для внешнего мира.

Невыспавшийся, в расстегнутом кителе, полковник Чалмерс подался к камере. Дежурные тем временем кучковались у него за спиной.

– Поверь мне, Роджер, – сказал он, – ты ничего не добьешься. Генерал Шорт и стоящие за ним люди из Департамента не откажутся от своего решения сейчас, накануне издания указа.

Доктор Фрэнсис смотрел на него с недоверием, и тогда он добавил:

– Ты раздраконишь их – и только!

– Я воспользуюсь шансом. Слишком много обещаний было нарушено в прошлом. Здесь я хотя бы смогу выступить гарантом.

Он старался звучать круто, безэмоционально; камеры пишут его выступление, важно создать надлежащее впечатление. Генерал Шорт заинтересован в том, чтобы избежать скандала. Если он решит, что Фрэнсис не саботирует проект, он, скорее всего, позволит ему остаться на Станции.

– Роджер, продумай все еще раз, – взмолился Чалмерс. – Не торопись! Ты только вообрази, какая шумиха может из-за тебя подняться! А достать тебя – дело плевое. Эту ржавую жестянку любой малец проковыряет консервным ножиком!

– Не советую, – тихо сказал Фрэнсис. – Я займу палубу Г. Любая попытка достать меня ни от кого не укроется. Так или иначе, я же не собираюсь мешать внешнему миру сворачивать эксперимент! Сводничество малолетних тоже отменяется. В одном я уверен – экипажу этого звездолета я сейчас очень нужен. И я должен посвящать им больше восьми часов в день.

– Фрэнсис! – прикрикнул Чалмерс. – Неужели ты не понимаешь, что обратного пути у тебя не будет?! Самоубийственная блажь! Ну вот запрешься ты в этой банке… ради чего?!

Прежде чем оборвать сообщение с внешним миром раз и навсегда, Фрэнсис ответил:

– Что за вопрос, полковник? Ради Альфы Центавра. Ради тех, кто летит туда.

* * *

Со вздохом облегчения Фрэнсис опустился на узенькую койку в каюте. Он хотел немного отдохнуть перед тем, как пойти на ужин. Весь день прошел в хлопотах: он готовил перфоленты для Авеля, и его глаза до сих пор болели от кропотливого изучения тысяч крохотных дырочек, которые он сам и прокалывал. Восемь часов без отдыха он находился в каморке-изоляторе с закрепленными на груди, локтях и коленях электродами – Авель замерял ему пульс и давление.

Тесты не имели никакого отношения к ежедневным программам, которые Авель теперь составлял для своего отца, и Фрэнсису было трудно сохранять терпение для их прохождения. Сперва Авель проверил способность доктора обрабатывать предписанный набор инструкций, поручив тому сделать перфокарты для калькуляции компьютером экспоненциальных функций и для расчета числа пи с точностью до тысячного знака; потом – уговорил Фрэнсиса на написание программы для вычисления колмогоровской сложности[32] произвольной строки. Как только доктор неосознанно зацикливался на одном и том же участке кода, отвлекался на что-то или скучал, компьютер, отслеживающий его прогресс, реагировал резким звуковым сигналом, лишь больше запутывая и способствуя ошибкам; после нескольких часов такой работы машина «жужжала» на него с интервалом в пару-тройку секунд, будто раззадоренная пчела. Фрэнсис, наконец, доковылял до двери, запутавшись в проводах электродов, и, к своему неудовольствию, обнаружил, что та заперта – якобы для того, чтобы пожарные учения не помешали ему, – а затем увидел через маленький иллюминатор, что компьютер в кабинке снаружи работает и вовсе без присмотра.

Когда стук Фрэнсиса в стену разбудил Авеля и вытащил его из дальнего конца соседней лаборатории, тот почти разозлился на доктора за то, что тот пожелал прекратить эксперимент.

– Черт возьми, Авель, я уже три недели пытаюсь разобраться с этими вещами. – Доктор поморщился, когда юноша отсоединил один из электродов, резко сорвав пластырь с его груди вместе с пучком волос. – Ты подсунул мне алгоритмически неразрешимую задачу. У меня уже ум за разум заходит. – Порой Фрэнсис задавался вопросом, не этого ли хочет Авель – свести его с ума. – Думаю, я имею право на благодарность!

– Но вы же согласились наблюдаться три дня, док, – терпеливо втолковывал ему Авель. – Как известно, пиковые данные чаще всего получаются в заключительные часы. И тут самое главное – классификация ваших ошибок. Незавершенный эксперимент теряет всякий смысл!

– Он и так бессмысленный. Говорю же, с точки зрения математики эта задача…

– А если предположить, что она все-таки разрешима? – перебил его Авель. – Пока все не упирается в апериодические числа, работа спорится.

Но Фрэнсис закусил удила:

– Нет, Авель, хватит с меня на сегодня. Я, наверное, постарел и соображаю не так шустро, как раньше. Кроме того, у меня есть другие обязанности, от которых нельзя уклоняться.

– Они почти не отнимают времени, доктор. Честно, вы мало чем нагружены сейчас.

Крыть было нечем. За тот год, что Фрэнсис безвыходно провел под куполом, находчивый Авель значительно упростил себе, да и остальным, ежедневную рутину. Он выбил им обоим уйму свободного времени… и все же, при всех этих вводных, жизнь на борту корабля оказалась на поверку куда более утомляющей, чем ожидалось. Суровый распорядок, практически полное отсутствие чего-то, чем можно бы занять и развлечь ум – здесь даже книг не было, – вкупе с ограниченностью здешнего контингента привели к тому, что доку Фрэнсису стало все труднее поддерживать имидж доброго просвещенного друга следующих в Великое Ничто эмиссаров человечества. Веселый нрав былых дней в нем понемногу угасал, и погружение в мертвенную летаргию, с трудом и без особого на то желания преодолеваемую жителями Станции, виделось неизбежностью. Матфей Грейнджер заперся у себя в каюте, переложив обязанности на плечи Авеля; а вот отец и сын Питерсы маниакально сосредоточились на исполнении долга – теперь их было ничем не выманить с капитанского мостика. Женщин вовсе было не видать, не слыхать – они объединились в какой-то отдельный, довольно-таки загадочный культ. Иногда Фрэнсис с горькой насмешкой говорил себе: «А я ведь порой близок к тому, чтобы, как и они, поверить в полет к Альфе Центавра. Знал бы генерал Шорт – посмеялся бы. И ведь никакого Приведения в Кондицию, оказывается, не нужно». В гипнолектории, к слову, он не появлялся – прекрасно понимая, что Чалмерс и Шорт могут очень эффективно использовать против него технологии низкочастотного аудиального внушения.

Когда в половине седьмого он пришел ужинать, то выяснилось, что пятнадцатиминутная задержка дорого ему обошлась.

– Сегодня в двенадцать часов дня режим вашего питания переменился, – информировал его Бейкер, захлопывая раздаточное окошко. – У меня уже ничего не осталось.

Фрэнсис пытался воззвать к его совести, но Бейкер был неумолим:

– Я даже не подумаю ради вас торчать у подъемника лишь потому, что вам недосуг было ознакомиться с сегодняшним расписанием, доктор!

Покинув столовую, Фрэнсис столкнулся с Авелем и попробовал убедить его вмешаться в этот дурацкий конфликт.

– Ты даже не поставил меня в известность, дружище. А ведь я весь день провел, словно каторжник, – привязанным к твоей глупой автоматике!

– Но пока вы возвращались в лабораторию, доктор, – тут же возразил Авель, – вы трижды проходили мимо объявлений. Их нужно читать. В любое время что-то может измениться, а вы даже и не узнаете. Боюсь, теперь вам придется подождать…

Фрэнсис вернулся в свою кабину, подозревая, что внезапные изменения стали местью за прекращение теста. Ему следовало бы быть более дипломатичным с Авелем, иначе молодой человек мог превратить его жизнь в ад, буквально заморив его голодом до смерти. Сбежать из-под купола было уже невозможно – Департамент издал закон, согласно которому любого, кто совершал несанкционированное проникновение на территорию симулятора миссии к звездам – неважно, с какой из сторон, извне или изнутри Станции, – ждали трибунал и как минимум двадцать лет тюрьмы. Это, разумеется, была своего рода «осадная мера» против Фрэнсиса – и пока что он с ней мирился.

Провалявшись на койке часок-другой, доктор покинул каюту в восемь – ему предстояло инспектировать, герметичны ли переборки, окружающие противометеоритный щит на палубе Б. Он выказывал подчеркнуто серьезное отношение к своим служебным обязанностям только потому, что иллюзия сопричастности к делам команды начала одаривать странным утешением его самого.

Датчики герметичности были размещены на контрольных пунктах с интервалом в десять ярдов по периметру узкого кондуита[33], идущего параллельно главному коридору. Одиночество и умиротворяющее гудение аппаратуры космолета приносило доку Фрэнсису поистине дивное ощущение свободы и независимости.

– Земля, конечно, вращается вокруг Солнца, – приговаривал он, проводя поверку датчика. – С другой стороны, Великий аттрактор стаскивает всю солнечную систему в сторону созвездия Гидры со скоростью примерно четыреста миль в секунду, навстречу столкновению и краху. Иллюзорно ли от этого бытие людей на Земле? О, это вопрос комплексный…

Вдруг что-то прервало его раздумья.

Стрелка на индикаторе давления нервно колебалась от метки 0,001 до 0,0015 фунтов на квадратный дюйм. Давление на борту всегда слегка превышало нормальное атмосферное – это не давало наружной пыли проникнуть даже через мелкие щели. По сценарию симуляции, основной задачей системы было своевременное оповещение экипажа о повреждении корпуса метеоритами и, как следствие, необходимости внутреннего ремонта – а также, само собой, открытие спасательного блока. На мгновение Фрэнсис запаниковал, гадая, не решился ли Шорт извлечь его отсюда силой. Но отклонение казалось пустячным – скорее всего, корпус где-то слегка прохудился. И когда стрелка убежала назад в «ноль», за углом, в радиальном коридоре, зазвучали чьи-то шаги – по левой стороне мимо следующей переборки.

Фрэнсис юрко отступил в тень. До своей смерти прежний капитан, старый Питерс, много времени проводил здесь, никому не объясняя, чем именно занимается, – доктор предполагал, что он оборудовал хранилище для личного запаса провианта за одной из ржавых панелей. Кто-то удумал поискать этот тайник теперь? Поступь звучала подозрительно знакомо…

Авель?

Он проследил, как молодой человек спустился по лестнице, затем вышел в радиальный коридор, обшаривая серо-стальную обшивку в поисках выдвижной панели. Непосредственно у торцевой стены коридора, у внешней обшивки купола, находился пожарно-инвентарный пост.

На полу под ним лежал пучок аспидно-белых волос.

Асбестовые волокна!

Фрэнсис открыл дверцу поста – и уже через несколько секунд обнаружил открепленную панель, держащуюся на паре проржавевших заклепок, размером примерно десять дюймов на шесть. Подалась она с легкостью; за ней, на расстоянии вытянутой руки, находилась внешняя стена купола. В ней тоже имелся элемент, удерживаемый на месте одним только крючком, на скорую руку прилаженным к обшивке.

Фрэнсис поколебался – затем поднял крючок и отодвинул панель.

Его глазам предстало нутро ангара.

Внизу, под несколькими прожекторами, вереница грузовиков выгружала припасы на бетонный пол, сержант зычно отдавал приказы рабочей бригаде. А вот и административный корпус по правую руку – Чалмерс, как водится, сидит ночную смену, его окна горят…

Смотровое отверстие находилось прямо под лестницей, и нависающие металлические ступени скрывали его от людей в ангаре. Асбест был основательно обтрепан по краям, тоже добавляя очков маскировке. Проволочный крюк так же сильно проржавел, как и весь остальной корпус, – и доктор Фрэнсис прикинул, что «окно» оборудовали давно, лет тридцать-сорок назад.

Почти наверняка старина Питерс регулярно выглядывал в иллюминатор и прекрасно знал, что космический корабль – это миф. Тем не менее он остался на борту – возможно, понимая, что правда уничтожит остальных. Или же он предпочел быть капитаном искусственного корабля – все лучше, чем подставляться под дотошный интерес тех, кто запер экипаж на Станции.

Вероятно, он передал этот секрет – но не своему мрачному неразговорчивому сыну, а другой живой душе. Тому, кто сбережет секрет – и воспользуется им по максимуму. По каким-то своим причинам этот «наследник» тоже решил остаться в куполе, понимая, что скоро станет полноценным капитаном и сможет свободно проводить эксперименты в области прикладной психологии. Возможно, он даже не понимал, что Фрэнсис не был настоящим членом команды. Его уверенное владение программированием, отсутствие интереса к управлению, небрежное отношение к защитным устройствам – все это означало лишь одно: Авель знал!

Thirteen to Centaurus. Первая публикация в журнале Amazing, апрель 1962.

Перевод Г. Шокина