Когда начало смеркаться и циклопическая тень графской виллы, возведенной в палладианском стиле, целиком накрыла собой террасу, граф Аксель покинул свою библиотеку и спустился к Садам Благовременья по широким ступеням лестницы. Он был высок и статен; черный бархатный камзол в сочетании с ухоженной растительностью на лице делал его похожим на Георга Пятого. Стиснув рукой в белой перчатке трость, он окинул холодным взором переливающееся великолепие цветов, трепещущее в наполненном звучной музыкой хаммерклавира воздухе. Жена исполняла «Рондо» Моцарта в темной зале, и полупрозрачные лепестки внимали отзвукам волшебных нот.

Сады брали свое начало у террасы – и тянулись дальше на добрых две сотни ярдов до самого миниатюрного пруда, рассеченного надвое белым мостом. Туда Аксель почти никогда не доходил – ему это попросту не требовалось, ибо Благоцветы почти все росли вплотную к террасе, образуя в уголке рощу под навесом окружившей поместье стены. С террасы граф вольготно обозревал простор плодородной земли, бегущий волнами к горизонту, у линии которого равнина шла чуть вверх перед тем, как окончательно пропасть из виду. Пустошь овивала владения графа, была везде, куда доставал взгляд, и бесплодие ее лишь акцентировало внимание на том, сколь уютна и величественна вилла на краю. Здесь, в Садах Благовременья, будто бы даже сам воздух был прозрачнее, и лучи солнца словно давали больше тепла. Лунный пейзаж равнины, напротив, являл собой зрелище бесконечно тусклое и потустороннее.

По обыкновению, перед тем как начать свой вечерний обход, граф Аксель какое-то время обозревал горизонт, у края которого вздыбленная пустошь полыхала золотом заходящего солнца, как сцена театра под гаснущими рампами. В сопровождении грациозных переливов Моцарта, порождаемых нежными движениями пальчиков его жены, Аксель сделал несколько шагов вперед. Теперь Армада стала различимее – невооруженному глазу могло показаться, что передовая бесчисленной армии двигалась четким строем, но стоило только всмотреться, и взводы, подобно умышленно сокрытым деталям картин Гойи, рассредоточивались до отдельных людей – до хаотичного человеческого потока. Были там и мужчины, и женщины, кто-то еще носил оборванные зеленые шинели, а кто-то давно уж лишился почти всего своего облачения, уподобившись варвару. Армада, восставая из-за горизонта, наползала на равнину, как чернильная капля на пергамент, превращаясь в большую уродливую кляксу. Солнце вспыхивало последними бликами на рядах согнутых спин и исчезало, стоило полчищу продвинуться дальше.

Наступающая орда находилась практически на границе видимости, однако Аксель, смотревший невозмутимо и зорко, отметил, что ее позиции заметно приблизились. Авангард этих несметных полчищ просматривался уже под чертой горизонта. Под конец, когда дневное сияние стало иссякать, передняя кромка сплошного людского моря достигла гребня первого вала равнины.

Тогда Аксель сошел с террасы. Благоцветы обступили его. Высясь в рост взрослого мужчины, их стеклянистые стебли венчались гривами из листьев, сквозь мутовки просвечивали разветвления твердых прожилок. Верхушку каждого стебля украшал бутон цветка величиной с бокал для вина. Наружные лепестки, лишенные прозрачности, окутывали кристаллическую сердцевину бутона, выбрасывающую в воздух снопы оживленного диамантового света, сочетавшего все мыслимые и немыслимые оттенки радуги. Налетавший периодически легкий ветер заставлял Благоцветы чуть качаться из стороны в сторону, и тогда их стебли светились тоже, подобно раскаленным добела струнам арфы. На многих из них уже не осталось бутонов, но Аксель внимательно осмотрел каждый в надежде на признаки повторного цветения. Под конец, выбрав большой цветок из клумбы у стены, он снял перчатку и сорвал его сильными пальцами.

Пока он шагал обратно к террасе, цветок в его ладони начал искриться и таять – сияние, заточенное в сердце бутона, излилось во внешний мир. Кристалл постепенно исчез, и лишь внешние лепестки сохранили целостность – зато сам воздух, окружавший графа, стал ярким от мимолетных вспышек, разбрасываемых куда-то в предзакатный мрак искрами рассыпающегося цветка. Этот свет, нанизав на свои лучи само пространство и само время, преобразил все кругом – пелена долгих лет схлынула с портика виллы, оставляя после себя благородную белизну, какую встретить можно, пожалуй, лишь во сне. Запрокинув голову, граф обратил взор к миру за стеной. Солнце теперь освещало лишь самый дальний край пустоши, а Армада, что успела преодолеть четверть пути через равнину, стояла у горизонта, волшебным образом отброшенная назад во времени. Если бы только она могла застыть там на веки вечные, обратившись в скопище безобидных каменных статуй!

Благоцвет в Акселевой ладони сжался до размеров стеклянного наперстка. Распад принялся и за лепестки – они стали чернеть и, сморщиваясь, льнуть к тающей сердцевине. Последние искры угасли в воздухе, и теперь то, что осталось в руке графа, было не более чем каплей росы.

Вечер укутал виллу вуалью тени, протянувшейся шлейфом до самой равнины. Горизонт стал единым целым с небесами. Хаммерклавир умолк, и Сады Благовременья застыли в беззвучии, непоколебимом и холодном.

Аксель задержался на несколько мгновений, пересчитав взглядом оставшиеся цветы. К нему через террасу уже шла графиня – он обернулся поприветствовать ее. Парча ее вечернего платья тихо шуршала на резных плитах дорожки.

– Какой прекрасный вечер, – тихо произнесла она.

Ее голос звучал с чувством – так, будто она лично благодарила графа за большую, умиротворенно-величественную тень на спокойных лугах, за это концентрированное вечернее великолепие. Ее глаза были яркими и умными, волосы, забранные за спину, были прихвачены у шеи драгоценной серебристой оплеткой. Вырез ее платья открывал длинную тонкую шею и подчеркивал высокий подбородок. Аксель посмотрел на жену с нежностью. Он протянул ей руку, и вместе они спустились по лестнице в Сады.

– Один из самых долгих вечеров этого лета, – промолвил граф Аксель. – Сегодня я срезал прекрасный цветок, один из лучших, настоящее сокровище. Быть может, нам повезет и его хватит на несколько дней. – Граф нахмурился, когда его взгляд невольно зацепил оградительную стену – и тех, от кого эта стена берегла его с графиней.

– Как они там? – спросила она.

– Мне кажется, их ход ускорился.

Графиня ободряюще улыбнулась и крепко сжала его руку.

Им обоим было ясно: Сады умирают. Три ночи спустя – гораздо раньше того срока, на какой Аксель втайне надеялся, – им пришлось сорвать еще один Благоцвет.

По привычке, заняв свой наблюдательный пост, он оценил обстановку. Армада заняла уже больше трети равнины – за арьергардом до самых дальних далей разлилась зловещая человеческая масса. Графу почудился угрожающий рокот их неумолимой поступи – то и дело сопровождающийся воинственными выкриками и ратными песнопениями; но он решил, что виной всему сверх меры разыгравшееся воображение. К счастью, графиня сегодня снова играла на хаммерклавире, и богатый на контрапункты узор «Фуги» Иоганна Себастьяна Баха витал над террасой, наступая на горло угрюмой песне подступающей орды.

От виллы до горизонта равнина образовывала четыре «волны». Гребень каждой был отчетливо виден в косых лучах солнца. Аксель в свое время пообещал себе никогда не утруждать себя их пересчетом, но число было слишком мало, чтобы остаться неведомым, особенно когда оно столь очевидно отмечало продвижение Армады.

В этот вечер фронтовые массивы миновали первый хребет и почти поравнялись со вторым. Их оказалось больше, много больше, чем казалось прежде, этих варваров – все ряды, что он видел до недавнего времени, были лишь жалкой толикой нашествия, одним из множества аналогичных корпусов в огромном построении. Занимая территории с той же скоростью, Армада, не ровен час, усеет каждый квадратный метр окрестных земель своей людской чумой. А ведь всяко должны быть еще и осадные орудия, и боевые машины. Аксель прищурился, высматривая их, но Армада, как и всегда, казалась аморфной и дезорганизованной. У нее не было ни штандартов, ни знамен, ни барабанщиков, ни горнистов. Угрюмо склонив головы, орда продолжала попирать небосвод.

Внезапно, незадолго до того, как Аксель отвернулся, передний ряд толпы появился на вершине второго хребта и спустился на равнину. Граф пораженно отмечал невероятные расстояния, которые Армада покрывала, будучи вне поля зрения. Теперь численность вражеских войск удвоилась – он мог поклясться в этом перед Создателем.

Поспешно спустившись с террасы, он не глядя протянул руку к ближнему Благоцвету и сорвал бутон со стебля. Плотный свет вновь окутал его. Когда цветок превратился в ледяную жемчужинку в ладони графа, он облегченно вздохнул. Поверхностного взгляда на равнину хватало, чтобы понять – Армада снова откатилась за горизонт.

За горизонт, что был намного ближе – ужасно ближе, – чем раньше. По сути, то, что граф Аксель наивно именовал «горизонтом», было лишь самым дальним, самым первым хребтом.

Когда графиня присоединилась к нему и они отправились на вечернюю прогулку, он ничего не сказал ей о том, что видел. Но беспокойство, спрятанное под маску беспечности, не укрылось от нее, и потому она делала все возможное, дабы приободрить супруга. Они сошли вниз по лестнице, и она обвела рукой Сады Благовременья:

– Разве они не прекрасны, Аксель? Здесь еще так много цветов.

Аксель кивнул с улыбкой, тронутый столь наивной поддержкой. Еще так много цветов. Не просто «много», но «еще много» – уже и она прекрасно понимала, что конец неотвратим. На самом деле от сотен цветов, что некогда произрастали в Садах, осталась дюжина-другая. Иные были немногим больше ростка, и только три-четыре представляли собой совершенно зрелые растения. Когда они подошли к озеру, он, отрешившись от шелеста подолов платья графини, разносившегося над прохладной водной гладью, попытался решить, срезать ли сначала самые большие цветы или же оставить их на черный день. Объективным решением виделось дать молодым Благоцветам время вырасти и созреть – тогда в последнем отступлении у него на руках будет больше сильных, налитых временем бутонов. С другой стороны, граф понимал, что в самом деле не имело значения то, какую из двух тактик он изберет; Сады скоро умрут, а маленьким цветкам потребуется для накопления сил больше времени, чем можно дать. На протяжении всей своей жизни он ни разу не замечал ни единого доказательства роста Благоцветов. Самые крупные из них всегда, сколько граф себя помнил, были зрелыми.

Взойдя на резной мостик, они с женой стали разглядывать собственные отражения в темных застойных водах. Отсюда Армада не была видна, скрытая заборами, и душа Акселя обретала желанные крупицы непродолжительного упокоения.

– Аксель, – произнесла графиня, посерьезнев. – Перед тем как Сады погибнут… ты дашь мне право сорвать последний цветок?

– Конечно, любовь моя, – печально ответил он, все поняв. – Конечно.

И далее, вечер за вечером, он рвал остатки Благоцветов, не считая, не трогая лишь крохотный бутон-одиночку, притаившийся в низине террасы. Этот малютка был посвящен его супруге. Граф ничего не планировал, ничего не распределял – если того требовала Армада, он срывал по два-три небольших цветка за раз. Нашествие покрыло уже и второй, и третий холм. Воинам, сбившимся в нестройные шеренги, не было числа. Теперь граф слышал их глас еще четче, и их невежественность, их абсолютная отстраненность и бессмысленность произносимых ими слов повергала его в ужас. Катившимися осадными орудиями, которые наконец-то прорисовались в общем потоке, никто не управлял – их просто бездумно волокли вперед. Никто в этом варварском море не осознавал направления всеобщего движения – просто каждый отдельно взятый ратник слепо тащился вперед, ориентируясь на ноги впереди идущего. Только это и держало Армаду вместе – не было у них ни карт, ни компасов, ни планов сражений; и в этой бездумности и крылась ее великая сила.

Понимая, что всякая надежда отныне тщетна, Аксель все же надеялся, что эти страшные войска обойдут их с графиней уютное гнездышко стороной. Что, если тянуть время умело, сбитая с толку орда сдастся и сменит вектор наступления, обогнет виллу и схлынет с равнины, как отступающий прилив. Но в тот вечер, когда был сорван очередной Благоцвет, фланги Армады одолевали третий хребет. С тоской граф воззрился на два последних – совсем крохотных! – бутона. Что ж, с их помощью они выиграют несколько хороших минут следующим вечером. Стеклянные стебли умерших Благоцветов будто бы оставались полными жизни, но зацвести вновь им суждено не было.

Все следующее утро граф провел в библиотеке, запечатывая наиболее ценные рукописи в сберегающие сосуды и заполняя ими шкафы в секретной галерее. Графиня помогала ему всем чем могла, и к вечеру, когда солнце село за виллой, они оба вымотались и надышались пылью.

– Сегодня вечером, – ровным голосом объявил Аксель, – мы сорвем два последних цветка, дорогая. Ты и я, вместе.

Быстрым, но исполненным горечи взглядом он одарил стену. Из-за нее уже слышался монотонный гул Армады. Петля затягивалась на вилле и окрестностях.

Свой Благоцвет он сорвал быстро. Бутон, напоминающий миниатюрный сапфир, мягко замерцал в его руках, и гул из-за стены затих на мгновенье… лишь для того, чтобы вскоре снова начать набирать мощь. Не слушая, граф окидывал последним взором свои владения – сады, беседки, серебряное блюдце озера, стволы деревьев с притаившимися в мягких кронах добродушными призраками, мостик, где они с женой сидели прекрасными летними вечерами, окунув босые ноги в прохладные воды…

– Аксель!

Гудение Армады, сложенное из тысяч и тысяч монотонных напевов, заставляло дрожать воздух. Расстояние менее полумили разделяло их со стеной; вот уже через край ее перелетел камень и упал в Сады Благовременья, поразив несколько хрупких старых стеблей. Графиня бежала навстречу мужу; стена трещала под натиском бездумной толпы. Тяжелый стальной щит рассек воздух, пронесся над головами супругов и разбил витражное окно в музыкальной зале виллы.

– Аксель…

Граф отбросил свою трость и обнял ее.

– Скорее, милая! Последний цветок!

И она сорвала его с тонкого стебля и зажала бутон в маленькой ладони; на мгновение гул смолк, и граф почувствовал, как время застывает вокруг них. Последние искры гасли в воздухе – маленький бриллиант быстро таял, но теперь им это было не страшно. Ход минут и часов застыл, покрывшись стеклянной коростой, – и вместе с ним застыли они. На секунду. На день. На долгую-предолгую осень… и, наконец, на вечность.

Тяжесть кованых ворот рухнула, погребя под собой несколько первых наступавших, но это никак не остановило остальных. Стена, грандиозный защитный редут графа Акселя, являла собой низкую, не выше колена, ограду из старых, как сам мир, камней. Сама вилла лежала в руинах уже очень давно, и автоматы из плоти и крови миновали ее, не дивясь и не любопытствуя. На дне пересохшего века назад озера ржавел остов моста, поваленные деревья кругом кишели червями и личинками. Буйный цвет сорняка похоронил под собой все – и некогда богато украшенную аллею для карет, и мшистые тропки, и резные каменные плиты.

И все же нашлись в числе Армады те, чей разум еще не был окончательно затуманен, в чьих душах теплилось бледное эмоциональное послесвечение; миновав разбитую террасу, они все же заглянули внутрь опустошенной задолго до них самим Временем виллы. Пройдя по комнатам, они в недоумении сорвали со стен покрытые пылью картины, расшатали прогнившие шкафы, выпустив наружу моль и труху, оставшуюся от книг, разбили хрупкий фарфор, расколотили хаммерклавир, оборвав все струны и усеяв обрывками нотных тетрадей провалившиеся половицы. К тому моменту, когда главные части Армады достигли виллы, пала и она сама – колонны, снятые со своих мест, дали фронтону обрушиться вниз, увлекая за собой стены и несущие балки. Засвистели по воздуху мечи, вырубая жухлый сорняк. Загрохотали по растрескавшимся плитам сапоги, и под их сильными подошвами кирпичи, что некогда слагали стены виллы, без препон и возражений превратились в желтую пыль.

И лишь один маленький клочок живой земли почему-то уцелел – шеренги бездумно миновали его, будто не замечая, будто не было им никакого дела до этого крохотного зеленого островка. То был дальний край исчезнувшего сада, зажатый между упавшей балкой и небольшим участком кладки защитной стены. Терновник здесь достигал в высоту шести футов и сенью своей бережно укрывал две фигуры – две каменные статуи, исполненные в полный рост, бородатый статный мужчина в сюртуке и женщина в длинном красивом платье, обратившие друг к другу потрескавшиеся лица с пустыми глазами и застывшим выражением робкой надежды.

В левой руке женщины красовалась одинокая роза, не тронутая ветром и дождем. Лепестки казались тонкими, почти прозрачными. Когда солнце зашло и Армада, великая и бездумная, продолжила свой великий бездумный ход в темноте, последний луч скользнул по бутону и высек из самой сердцевины ослепительный блик, что осветил статуи и на краткий миг возвратил им здоровый цвет жизни, утраченной давным-давно, в незапамятные времена.

The Garden of Time. Первая публикация в журнале Fantasy & Science Fiction, февраль 1962.

Перевод Г. Шокина