Слушание должно было состояться завтра, но когда точно – Ньюман Конрад не знал.

Собственно, никто не знал. Вероятно, все случится во второй половине дня, когда заинтересованным лицам – судье, присяжным, прокурору – удастся собраться в одном зале суда в одно и то же время. Если повезет, его адвокат тоже сможет явиться в нужный момент; хотя исход дела казался до ужаса предрешенным и Ньюман на защитника даже не уповал – станет ли тот ради него утруждать себя? Транспортировка в старый пенитенциарный комплекс и обратно, как известно, – дело хитрое; кроме того, она подразумевала для каждого визитера долговременное ожидание пропуска в грязном депо под стенами тюрьмы.

Ньюман проводил тут время с пользой. К счастью, окна его камеры выходили на юг, и солнечный свет проникал внутрь большую часть дня. Ньюман разделил кривую траектории движения света на десять равных отрезков, обозначив приблизительные периоды дня, – и отметил все эти промежутки с помощью куска известки, отколупанного с подоконника. Каждый сегмент он далее разделил на двенадцать более мелких секторов.

Так у него появились рабочие часы с точностью буквально до минуты – окончательное деление еще на пять долей он производил мысленно. Цепочка белых насечек, изгибающихся вдоль одной стены, пересекающих пол и металлическую спинку кровати и поднимающихся по другой стене, была бы заметна любому, кто встал бы спиной к окну, но этого никто никогда не делал. Охранники слишком глупы, чтобы понять, что к чему. Солнечные часы давали Ньюману огромное преимущество перед ними. Большую часть времени он или выверял циферблат, или стоял, прижавшись спиной к решетке и не сводя глаз с дежурки, где сидела охрана.

– Брок! – окрикивал он в четверть восьмого, когда «теневая стрелка» касалась первого интервала. – Утренняя проверка! Вставай, парень! – И сержант Брок весь в поту, спотыкаясь, поднимался со своей койки, проклиная других надзирателей, пока воздух сотрясал звонок на подъем.

Позже Ньюман оглашал и другие мероприятия из ежедневного расписания: перекличка, уборка коек, завтрак, зарядка и так далее, вплоть до вечерней переклички перед наступлением сумерек. Брок регулярно получал награду «Образцовый смотритель» за отменную дисциплину во вверенном ему тюремном блоке и всячески полагался на Ньюмана – тот планировал за него день, предвидел следующий пункт в расписании и предупреждал, если время какого-либо из пунктов затягивалось. В других корпусах уборку обычно «укладывали» в прокрустово ложе трех минут, а прогулка могла продолжаться часами, так как заключенные, пользуясь тем, что никто из тюремщиков не знает, когда ее пора заканчивать, делали вид, будто она только началась.

Брок никогда не спрашивал, как Ньюман так точно все организовал; раз или два в неделю, когда шел дождь или было пасмурно, Ньюман бывал странно молчалив, и возникавшая из-за этого путаница убедительно напоминала сержанту о преимуществах сотрудничества. Ньюману были предоставлены удобная камера и все необходимые сигареты. Жаль, что ему все-таки назначили дату судебного заседания.

Ньюман тоже сожалел. Большинство его исследований оставались безрезультатными до сих пор. Если его заставят отсиживать срок в камере с окном на север, он больше не сможет определять время. Угол наклона теней на прогулочных площадках или на башнях и стенах города давал слишком приблизительные показания. Способы калибровки обретут вид визуально воспринимаемых знаков – да таких, какие даже самый ленивый тюремщик запросто обнаружит.

Все, что ему требовалось, – внутренние часы, бессознательно работающий психический механизм, управляемый, скажем, ритмами его пульса или дыхания. Ньюман пытался развить свое чувство времени. Он провел серию сложных тестов, оценивая минимальную «встроенную погрешность» у самого себя – и она оказалась разочаровывающе большой. Шансы выработать «рефлексы хронометра» казались ничтожными.

Однако, если он не сможет определить точное время в любой момент, сойдет с ума.

Одержимость, приведшая его к обвинению в убийстве, проявилась достаточно невинно. Ребенком, как и все дети, он иногда замечал старинные башни с часами, белым кругом с двенадцатью интервалами. В более нищих районах города над дешевыми ювелирными магазинами часто висели ржавые круглые циферблаты – без стрелок.

– Это просто символы, – объяснила ему мать, – как звездочки или значки параграфа. Они особо ничего не значат.

И он послушно рассудил: да, весьма бессмысленное украшение.

Однажды в магазине старой мебели он увидел часы со стрелками, лежавшие вверх ногами в коробке, полной утюгов и прочего хлама.

– Смотри-ка, эти штуки, похожие на паучьи лапки, указывают на конкретные цифры, – заметил он маме. – «Одиннадцать» и «двенадцать». А это что значит?

Мать поторопилась его увести, напомнив себе, чтобы они больше никогда не появлялись на этой улице. Хронополиция где-то рыскает, берет на карандаш всякого прозревшего.

– Ничего, – резко бросила она сыну. – С этим покончено.

Про себя она добавила для пробы: «Одна стрелка на одиннадцати… плюс пять маленьких делений… вторая стрелка на двенадцати. Без пяти двенадцать. Да, все верно».

Время текло в своем обычном медленном, полусумасшедшем темпе. Они жили в ветхом доме в одном из аморфных пригородов, в зоне бесконечных вечеров. Иногда он ходил в школу, но до десяти лет большую часть времени проводил с мамой в очередях у закрытых продуктовых магазинов. По вечерам он играл с соседской бандой у заброшенной железнодорожной станции – катал самодельную платформу по заросшим рельсам или вламывался в чей-то заброшенный дом, где можно было устроить временный командный пункт.

Он не спешил взрослеть; мир взрослых казался ему беспорядочным и лишенным задора. После смерти матери Ньюман проводил долгие дни на чердаке, перебирая ее сундуки и старую одежду, сортируя безделушки, шляпки и бусы, пытаясь восстановить что-то от ее личности.

В самом нижнем отделении ее шкатулки для драгоценностей он наткнулся на маленький плоский предмет в золотом корпусе, снабженный ремешком. На циферблате не было стрелок, но блямба с двенадцатью цифрами заинтриговала его, и он даже надел предмет на запястье.

Отец подавился супом, когда увидел его в тот вечер.

– Конрад, боже мой! Где, скажи на милость, ты это взял?!

– В маминой шкатулке с бусами. Можно я себе оставлю?..

– Нет! Отдай мне, да поскорее. Извини, сынок… нельзя. – И отец протянул задумчиво: – Так тебе, получается… где-то четырнадцать, верно? Послушай, Конрад, я все объясню через пару лет, обещаю.

С появлением этого нового табу отпала необходимость ждать откровений отца. Вскоре полное знание дошло до него. Старшие мальчики знали всю историю – но, как ни странно, она оказалась разочаровывающе скучной.

– И это все? – удивленно переспросил Конрад. – Ох, не понимаю. С чего бы кому-то так бояться часов? У нас же есть календари!

Прозревая какой-то второй, пока скрытый пласт правды, Конрад рыскал по улицам, тщательно осматривая все заброшенные часы в поисках ключа к разгадке настоящего секрета. Большинство циферблатов были изуродованы – стрелки и цифры оторваны, круг с минутными интервалами стерт, и только разводы ржавчины указывали на то, что там когда-то все же что-то имелось. Размещенные, по-видимому, случайным образом по всему городу – над магазинами, банками и общественными зданиями, – часы не спешили выдать свое истинное назначение. Ну да, они измеряли ход времени через двенадцать произвольных интервалов, но что-то не очень-то похоже на веское основание для их запрета! В конце концов, в ту пору были в ходу самые разные таймеры: на кухнях, фабриках, в больницах, попросту везде, где требовалось отсчитать определенный промежуток времени. Ночью у кровати его отца стоял таймер. Запечатанный в стандартную маленькую черную коробочку, работающий от тонких ААА-батареек, он издавал высокий пронзительный свист незадолго до завтрака на следующее утро, будя, если отец спал дольше нужного. Часы были не более чем откалиброванным таймером, во многих отношениях менее полезным, ибо обеспечивали постоянным потоком несущественной информации. Так ли уж важно знать то, что сейчас – «половина четвертого» по старому времени, если в эту самую «половину» не планируешь что-то начинать и не собираешься ничего заканчивать?

Стараясь, чтобы вопросы звучали как можно более тупо и наивно, Конрад провел долгий и дотошный опрос. Казалось, что в возрасте до пятидесяти лет никто вообще ничего не знал об истории, и даже пожилые люди начинали потихоньку ее забывать. Он также заметил, что чем менее образованными они были, тем больше были готовы говорить – что указывало на то, что работники физического труда и низшего класса не играли никакой роли в революции и, следовательно, не тяготились подавленными воспоминаниями, связанными с чувством вины. Старый мистер Крайтон, сантехник, живший в квартире на цокольном этаже дома, без всякой подсказки пустился в воспоминания, но ничто из сказанного им не пролило никакого света на проблему.

– Конечно, раньше были тысячи часов, миллионы… они были у каждого. Мы называли эти штуки «посмотри»[16]. Они крепились на запястье, и их приходилось заводить каждый день.

– Но что вы с ними делали, мистер Крайтон? – допытывался Конрад.

– Ну, ясно ведь уже из названия – на них просто смотрели и узнавали, какой нынче час. Тринадцать часов, или четырнадцать, или вообще половина восьмого – в это время я уходил на смену.

– Но сейчас ваша смена начинается после завтрака. Чтобы не опоздать, вы ставите таймер. В чем подвох?

Крайтон озадаченно склонил голову.

– Я не смогу тебе это растолковать, дружище. Спроси своего отца.

Но мистер Ньюман был едва ли более полезен. Объяснение, обещанное на шестнадцатый день рождения Конрада, так и не состоялось. Когда его вопросы стали настойчивыми, родитель, устав от уклончивых ответов, резко оборвал его:

– Просто перестань об этом думать, договорились? Ты навлечешь на себя и на всех нас кучу неприятностей.

Мистер Штази, моложавый преподаватель английского, обладал своеобразным чувством юмора – и любил сбивать с толку учеников, занимая неортодоксальную позицию по вопросам брака или экономики. Того же он требовал и от них – чтобы его хорошенько озадачивали в ответ; вот Конрад и выдал ему сочинение, где описал воображаемое общество, полностью поглощенное сложными ритуалами, вращающимися вокруг упорного наблюдения за ходом времени. Штази не воспринял эту пробу пера как приглашение к дискуссии, однако влепил ему «три с плюсом; необязательная информация» и после урока тихонько спросил Конрада, что подтолкнуло его к подобной фантазии. Сначала мальчик пытался уйти от прямого ответа, но в конце концов задал-таки вопрос, уже давно мучивший его:

– Почему это запрещено законом – иметь часы?

Штази перебросил кусочек мела из одной руки в другую.

– Это запрещено законом?

Конрад кивнул.

– В полицейском участке висит старое объявление, предлагающее всем вознаграждение в размере ста фунтов за каждые принесенные часы. Я видел его вчера. Сержант сказал, что оно все еще в силе.

Штази насмешливо приподнял брови:

– Займись, вдруг миллионером станешь.

Конрад не обратил внимания на насмешку.

– Носить оружие запрещено законом, – развивал он мысль, – потому что вооруженный человек может атаковать кого угодно по уйме разных причин, а иногда и без причины. Но чем же так опасны простые часики?..

– Разве не очевидно? Тем, что можно взять любого человека – и задать ему резонанс. Отследить, сколько времени у него уходит на то или иное действие – и…

– И что?

– И заставить его управляться быстрее.

В семнадцать лет, повинуясь внезапному порыву, Конрад смастерил свои первые часы. Озабоченность временем уже давала ему заметное преимущество перед одноклассниками. Кто-то уродился умнее, кто-то – добросовестнее, но способность Конрада организовывать свой досуг и выполнение домашних заданий позволяла ему максимально проявлять свои таланты. Пока остальные на пути домой еще слонялись по железнодорожной станции, Конрад успевал уже закончить половину дел – распределяя время в соответствии с различными требованиями.

Заканчивая, он поднимался в игровую комнату на чердаке, ставшую его мастерской. Тут, среди старых платяных шкафов и сундуков с утварью, он и изготовил свои первые опытные образцы – калиброванные свечи, гелиотропные и песочные механизмы, хитроумный прибор мощностью примерно в половину лошадиной силы, заставлявший стрелки двигаться все резвее и резвее, невольно пародируя одержимость Конрада.

Но первый сделанный им хронометр, который чего-то стоил, оказался водяным. Это был бачок с отверстием в днище и деревянным поплавком, по мере убыли уровня воды опускавшимся и приводившим в движение стрелки. Простая, но точная штуковина устраивала Конрада довольно долго, несколько месяцев, пока он продолжал поиск оригинальной технологии отсчета времени. Вскоре он выяснил, что хотя в антикварных лавках и в закромах большинства домов ржавело бесчисленное множество часов – настольных, золотых карманных и всевозможных других, – ни в одних не было механизма. Нутро неизменно изымалось; порой – вместе со стрелками и накладными фигурками цифр на циферблатах. Его попытки самостоятельно создать сколько-нибудь надежный регулятор хода терпели неудачу; все, что Конрад слышал о механизмах часов, выдавало в них прецизионные[17] приборы точной конструкции. Одна лишь надежда тешила его: разыскать где-нибудь исправные часы, лучше всего – наручные.

И нежданно-негаданно желание сбылось.

Однажды днем в кинотеатре у пожилого мужчины, сидевшего рядом с Конрадом, вдруг случился сердечный приступ. Мальчик помог еще двоим зрителям отнести больного в кабинет администратора. При тусклом свете прохода, уводящего из кинозала, на руке мужчины вдруг блеснул металл. Конрад украдкой нащупал плоский диск часов. Он вовсе не хотел красть – но врач, проверяя пульс, мог обнаружить их, и у старичка возникли бы новые неприятности помимо уже имеющихся…

Но как только часы оказались у него, он оставил всякую мысль о том, чтобы вернуть их.

Когда Конрад шел домой, тиканье казалось ему громким, будто похоронный звон. Он внутренне напрягся, ожидая, что в любой момент прохожие начнут обвиняюще тыкать ему вслед; что в любой момент хронополиция его сцапает.

На чердаке он достал добычу из нагрудного кармана и, затаив дыхание, осмотрел, пряча в подушку всякий раз, когда слышал, как отец ворочается в спальне внизу. Позже он понял, что тиканья почти не было слышно. Часы оказались того же образца, что и у его матери, только с желтым, а не красным циферблатом. Золотой корпус был поцарапан и облупился, но механизм, казалось, пребывал в идеальной сохранности. Он снял заднюю панель и завороженно наблюдал за работой миниатюрных винтиков и колесиков. Опасаясь сломать главную пружину, он завел часы только наполовину, аккуратно завернув их в вату.

То, что кто-то все еще носит украдкой часы, не удивило Конрада. Даже его ребяческая «водяная» поделка продемонстрировала: выверенные часы добавляют жизни новое измерение, упорядочивают ее энергию, придают значимость уйме повседневной рутины. Конрад часами сидел на чердаке, глядя на маленький желтый циферблат, наблюдая: минутная стрелка ходит неспешно, а часовая – так и вовсе почти незаметно. Часы напоминали компас, прокладывающий курс в будущее. Без них Конрад скоро начал чувствовать себя «не у штурвала» – посредственностью, плывущей по течению в сером бесцельном омуте событий, происходящих вне времени. Отец все чаще казался ему человеком праздным и глупым: он часто сидел без дела, понятия не имея, когда что-либо произойдет.

Вскоре Конрад стал носить часы весь день. Он ушил рукав школьной форменной рубашки, а для того, чтобы можно было тайком смотреть на циферблат, прорезал в нем узенькую щель. Он рассчитал все – продолжительность занятий, футбольных матчей, перерывов на приемы пищи, светлого и темного времени суток, периодов сна и бодрствования. Он бесконечно забавлялся, ставя в тупик своих друзей демонстрацией «шестого чувства», угадывая частоту сердцебиения, ежечасные выпуски новостей по радио, проваривая яйца до кондиции всмятку без помощи таймера.

Но однажды он попался.

Штази, более сообразительный, чем кто-либо еще, обнаружил, что он носит часы. Конрад заметил, что уроки английского длятся ровно сорок пять минут, и взял за привычку убирать со своего стола скарб за минуту до того, как сработает таймер Штази. Раз или два он замечал, как учитель с любопытством смотрит на него, но не мог устоять перед искушением произвести на него впечатление, всегда в числе первых направляясь к двери.

Однажды, когда он уже сложил учебники и нажал на кнопочку авторучки, отщелкивая стержень, Штази с явной хитрецой в голосе попросил его зачитать последние несколько строк из конспекта урока. Конрад знал, что таймер пропищит через десять секунд, и решил потянуть время до того момента, когда всеобщее бегство из класса избавит его от неприятностей.

Штази, выйдя из-за кафедры, тоже терпеливо ждал. Один или два мальчика обернулись и, нахмурившись, посмотрели на Конрада, про себя отсчитывавшего последние секунды.

Затем, к своему изумлению, он понял, что таймер не сработал вовремя! Запаниковав, он сначала подумал, что у него сломались часы, но вовремя сдержался, чтобы не взглянуть на них.

Ехидно улыбаясь, Штази медленно прошел между партами к Конраду.

– Торопишься, Ньюман?

Сбитый с толку Конрад покраснел от смущения. Он открыл тетрадь и сбивчиво прочел последнее записанное предложение. Несколько минут спустя, не дожидаясь таймера, Штази распустил весь класс.

– А тебя, Ньюман, я попрошу остаться, – сказал он.

Когда Конрад подошел к кафедре, учитель беззаботно сцепил пальцы и устроил на них подбородок.

– Что, забыл сегодня завести часы? – осведомился он.

Конрад молчал. Штази взял таймер и звонко отщелкнул кнопку задержки сигнала.

– Где достал, у родителей? Да не волнуйся ты так! Хронополиция давно распущена.

Конрад внимательно посмотрел учителю в глаза.

– Это часы моей матери, – солгал он. – Нашел среди ее вещей.

– Вот как?

Штази требовательно протянул руку. Нервничая, Конрад отстегнул ремешок и отдал часы ему.

– Матери, говоришь… – Учитель бросил мимолетный взгляд на желтый циферблат. – Хм.

– Вы собираетесь донести на меня? – прямо спросил Конрад.

– Зачем? Чтобы отнять еще больше времени у заваленного делами психиатра?

– Разве ношение часов не является нарушением закона?

– Ну, ты точно не самая большая угроза общественной безопасности из ныне живущих. – Штази направился к двери, жестом приглашая Конрада следовать за ним. Он возвратил часы. – Будь добр, расчисть свой график в субботу днем. Мы с тобой кое-куда наведаемся вместе.

– Куда? – обеспокоенно спросил Конрад.

– В прошлое, – таким тоном, будто это самая пустяковая вещь в мире, ответил Штази. – В Хронополь – город времени.

Машину, огромного потрепанного мастодонта, чьи бесчисленные ребра жесткости были залиты хромом, Штази взял напрокат. Он весело помахал Конраду, встречая его у публичной библиотеки.

– Все на борт! – крикнул он и, кивнув на набитый битком портфель, утрамбованный Конрадом в зазор между сиденьями, спросил: – Ты, я вижу, изучил маршрут?

Конрад кивнул. Когда они двинулись через пустынную площадь, он открыл портфель и вытащил толстую пачку дорожных карт.

– Я высчитал, что площадь города составляет где-то пятьсот квадратных миль. Никогда бы не подумал, что он такой здоровенный. Где же все население?

Штази в ответ рассмеялся. Они пересекли главную улицу и свернули на длинную аллею, обсаженную деревьями и зажатую между двух рядов домов. Половина пустовала, окна были выбиты, а крыши провисли. Даже жилые здания покрыл налет некой бесприютной кустарности – грубые жестяные водостоки крепились при помощи самодельных лесов, кучи дров высились в запущенных, буйно разросшихся палисадниках.

– Когда-то в этом городе жило тридцать миллионов человек, – заметил Штази, – а сейчас население составляет немногим более двух миллионов и продолжает сокращаться. Те из нас, кто остался, живут там, где когда-то были отдаленные пригороды, – так что сегодня город по факту представляет собой огромное кольцо шириной в пять миль, опоясывающее обширную зону отчуждения диаметром в сорок или пятьдесят миль.

Они петляли по разным проселочным дорогам, миновали небольшую фабрику, как будто все еще работавшую, хотя работа должна была закончиться в полдень, – и, наконец, выехали на длинный прямой бульвар, неуклонно уводивший на запад. Конрад проследил маршрут по карте. Они приближались аккурат к краю описанного Штази кольца. На карте оно было выделено зеленым цветом – а вот центральная часть, серая, казалась одной сплошной terra incognita.

Они миновали последние базарные улочки, знакомые Конраду еще по детству, и последние дома предместий с террасами – своего рода пограничный пост. Дальше тянулись совсем уж унылые улицы, пролегшие в тени массивных стальных виадуков, затмевающих небо. Проезжая под одним из таких сооружений, Штази ткнул пальцем вверх и сообщил:

– Это все – часть некогда существовавшей сложной железнодорожной системы, огромной сети станций и пересадочных узлов, ежедневно доставлявшей пятнадцать миллионов человек к дюжине огромных терминалов.

Ехали еще где-то полчаса. Конрад таращился в окно, а Штази наблюдал за ним в зеркало заднего вида. Постепенно пейзаж начал меняться. Дома стали выше, крыши – целее и ярче; тротуары обзавелись направляющими перилами, светофорами и турникетами. Они въехали в город – на совершенно пустынные улицы с многоуровневыми супермаркетами, вместительными кинотеатрами и универмагами.

Подперев подбородок рукой, Конрад молча смотрел вдаль. Не имея транспорта, он никогда не отваживался забираться в безлюдные районы города, как и другие дети, всегда направляясь в противоположную сторону – к природе. Здешние улицы вымерли двадцать или тридцать лет назад; витрины магазинов из зеркального стекла вывалились и разбились о мостовую. Старые неоновые вывески и протянутые по воздуху провода линий электропередачи свисали с каждого карниза, волоча по тротуарам рваную металлическую паутину. Штази ехал медленно, избегая встречных автобусов или грузовиков, брошенных посреди дороги со спущенными шинами.

Конрад вглядывался в пустые окна, в узкие переулки и тупики – ничто не вызывало в его душе страха или предвкушения. Просто заброшенные улицы. Такие же интересные, как, скажем, полупустой мусорный бак.

Предместья следовали один за другим; нескончаемо тянулись длинные полосы застройки. Миля за милей архитектура меняла свой характер; здания становились все больше – по десять, пятнадцать этажей. Многие были обшиты снизу доверху безвкусными фасадными металлокассетами синего и зеленого цветов; попадались и такие, что будто состояли сплошь из стекла. Они двигались вперед во времени, а не назад, в прошлое ископаемого города.

Штази вел машину по переплетению боковых улочек к шестиполосному скоростному шоссе, вздымавшемуся на высоких бетонных опорах над крышами домов. Они нашли боковую дорогу, ведущую в обход, выровнялись, а затем резко увеличили скорость, двигаясь по одной из свободных центральных полос. Конрад подался вперед. Вдалеке, в двух-трех милях, маячили прямолинейные очертания огромных кондоминиумов высотой в тридцать-сорок этажей. Сотни этих зданий-титанов формировали плотные, кажущиеся бесконечными ряды, напоминающие гигантские костяшки домино.

– Главные рабочие кварталы, – объяснил Штази.

По обе стороны от шоссе здания громоздились так плотно, что иные из них почти примыкали к бетонным ограждениям трассы. Тысячи одинаковых жилых «муравейников» тянулись к небу – облепленные косыми хайтековыми балконами, заманчиво блестящие стеклянными и алюминиевыми навесами, так и переливающиеся на солнце. Через несколько минут езды невысокие дома совсем перестали попадаться, а магазинчики «вросли» в первые этажи домов – причем заняли их целиком, и там, где оканчивалась одна торговая витрина, сразу начиналась другая. В узких щелях между домами-титанами виднелись крохотные асфальтированные дворики, универмаги, пандусы, нисходящие к огромным подземным автостоянкам.

И куда ни глянь – часы. Конрад заметил их сразу же: на каждом углу улицы, над каждой аркой, на всех высотках – поднятые примерно на треть общей высоты здания над землей; везде, всюду, под любым мыслимым углом. Большинство висело так высоко над землей, что достать их можно было, лишь приставив пожарную лестницу – видимо, поэтому на них еще оставались стрелки. Все они зафиксировали одно и то же время: 12:01.

Конрад посмотрел на свои наручные часы и отметил: всего-то 2:45 пополудни.

– Их ход зависел от главных часов, – сказал Штази. – Когда главные часы встали, вместе с ними и все прочие перестали работать. Это произошло в первую минуту первого часа ночи – тридцать семь лет назад.

Постепенно смеркалось – высокие кряжи домов заслоняли солнце, небо просматривалось изредка и только в узкие вертикальные просветы, вспыхивавшие и гаснущие. Тут, внизу, на дне этого искусственного каньона, царила мрачная, гнетущая атмосфера; впрочем, какой еще ждать от бетонно-стеклянной пустоши.

Скоростная магистраль разделилась и устремилась на запад. Еще через несколько миль многоквартирные дома уступили место первым офисным зданиям в сердце города. Они были еще выше, высотой в шестьдесят или семьдесят этажей, соединенные спиральными пандусами и мостами. Скоростная магистраль находилась в пятидесяти футах от земли, но первые этажи офисных зданий пребывали на одном уровне с ней, вознесенные на массивных сваях, игравших еще и роль лифтовых шахт. Широкие здешние улицы не имели какого-либо стиля, «лица»; тротуары на параллельных сторонах сливались под сенью высоток, слагая перрон из сплошного бетона. Тут и там виднелись остатки сигаретных киосков, ржавые лестницы, ведущие в рестораны, и аркады, построенные на платформах высотой в тридцать футов.

Конрада, однако, интересовали часы. Никогда прежде он не видел их в таком количестве, чтобы циферблаты разных цветов – красные, синие, желтые, зеленые – буквально мелькали перед глазами. Чаще всего их оснащали не две-три, как обычно, а четыре, а то и пять стрелок. И хотя все большие стрелки замерли на минуте после полуночи, добавочные застыли в самых разных положениях – будто в зависимости от окраски циферблата.

– Зачем все эти лишние стрелки? – спросил Конрад у Штази. – И разные цвета?..

– Дифференциация по часовым поясам, для разных профессий и потребительских смен. Погоди, сейчас приедем.

Наконец, свернув с трассы на пандус, они съехали на северо-восточный угол большущей площади ярдов восемьсот длиной и четыреста шириной, с запущенным и заросшим сорняками газоном в самом центре. Высотки, теснившиеся вокруг этой внезапной проплешины, казались стеклянными скалами, подпершими небо.

Штази припарковался, они с Конрадом вышли из машины, немного размялись и зашагали по широкому тротуару к полосе растительности, вымахавшей по пояс. Улицы расходились от площади спицами колеса-титана, и Конрад только сейчас осознал, до чего эти геометрические джунгли непомерны.

Штази ступил на балюстраду, опоясывающую клумбу, и указал на дальний конец площади, где Конрад увидел приземистое скопление зданий необычного архитектурного стиля, характерного для девятнадцатого века. Природные условия не пощадили эти реликвии – кроме того, судя по виду, они пострадали от многочисленных взрывов. Однако внимание Конрада снова привлек циферблат, встроенный в высокую бетонную башню сразу за старыми постройками.

Таких больших часов он еще не видал. Не менее ста футов в поперечнике, с белым циферблатом, они тоже стояли на одной минуте первого. Под ними, на встроенных в башню широких дугах, обреталась еще дюжина меньших часов, не более двадцати футов в диаметре, расцвеченных всеми цветами радуги. Все они имели по пять стрелок; три добавочные стояли в самых разных положениях.

– Полсотни лет назад вот эти руины были одним из величайших в мире законодательных собраний, – пояснил Штази. – Ну как, впечатляет?

– Еще как! – закивал Конрад. – Как будто здесь жили гиганты – и вымерли только вчера. Почему люди не возвращаются сюда?

– Ну, во-первых, население существенно сократилось. Во-вторых – даже будь его больше, люди не смогли бы все здесь контролировать. В дни расцвета этот город был фантастически сложным социальным организмом. Проблемы с коммуникациями трудно представить, просто глядя на огромные фасады. Трагедия этого города в том, что, как оказалось, был только один способ решить их.

– И решение нашлось?

– Конечно! Только в его формуле не оказалось места людям. Однако давай-ка я получше обрисую проблемы. Перевозка пятнадцати миллионов служащих в центр и из центра, разработка маршрутов для непрекращающегося трафика легковых машин, автобусов, пригородных поездов, вертолетов; поддержка связи между каждым учреждением и почти каждым рабочим местом через видеофоны, обеспечение всех квартир теле- и радиовещанием, электричеством, водой; заботы о том, чтобы прокормить и развлечь колоссальное число людей, труд уймы служб спасения и правоохранительных органов, медицина… Все это упиралось в один-единственный фактор. – Штази протянул руку к большой башне с часами. – В фактор времени! Лишь тщательно синхронизируя каждое действие, каждый шаг вперед или назад, согласовывая завтраки и обеды с расписанием автобусов и часами приема входящих вызовов, организм города мог хоть как-то поддерживать себя в нормальном состоянии. Как живой организм не допускает, чтобы отдельно взятая клетка развивалась по своему разумению и образовывала бы в итоге раковую опухоль, так и человек должен был подчинять свои желания и стремления насущным нуждам города, чтобы избежать повального хаоса. Мы с тобой можем открыть кран в любое время дня и ночи, ведь у нас есть районные водонапорные башни. Но они небольшие, и их мощность ограничена. Представь, что бы произошло, если бы все мыли посуду после завтрака – в течение одних и тех же десяти минут?

Они медленно пошли по площади к часовой башне.

– Пятьдесят лет назад, – продолжал Штази, – когда население составляло всего десять миллионов человек, люди еще могли обеспечить потенциальную максимальную пропускную способность, но даже тогда забастовка одной из коммунальных служб грозила тем, что уйма других служб, вовсе не настроенных бастовать, за компанию выходила из игры. Рабочие могли два-три часа добираться до своих мест – и еще столько же им требовалось отстоять в очереди на обед и вернуться домой. По мере роста численности населения были предприняты первые попытки дифференцировать график работы: рабочие в отдельно взятых районах начинали свой день на час раньше или позже, чем их соседи в других частях города. Железнодорожные проездные и номерные знаки машин имели соответствующий цвет, и если они пытались вести деятельность за пределами разрешенного периода, им отказывали в свободе перемещений. Идея прижилась и даже получила развитие: только в положенное время ты мог включить стиральную машину, ходить на почту или принимать душ.

Конрад слушал учителя с растущим интересом.

– Звучит логично! И как они умудрились протолкнуть такой порядок в массы?

– Разработали целую систему: цветные деньги, цветные пропуска, сложные расписания, публикуемые каждый день, как программы передач. Контролировался каждый шаг. Но самым главным элементом этой системы являлись часы. Тысячи часов – ты сам их видел. Добавочные стрелки указывают количество минут, оставшихся до окончания любого периода активности, для людей, относящихся по роду деятельности к определенному «цветному» часовому поясу.

Штази остановился и указал на часы с синим циферблатом на одном из зданий, выходящих окнами на площадь.

– Предположим, что руководитель низшего звена, покидающий свой офис в назначенное время, в двенадцать часов, хочет пообедать, поменять библиотечную книгу, купить аспирин и позвонить жене. Как и у всех руководителей, у него синий часовой пояс. Он достает свое расписание на неделю или просматривает колонку в газете и отмечает, что его обеденный перерыв на этот день с 12:15 до 12:30. У него есть пятнадцать минут, чтобы как-то убить время. Затем он проверяет библиотеку. Временной код для сегодняшнего дня – 3, то есть третья стрелка на часах. Он смотрит на ближайшие синие часы, третья стрелка показывает 37 минут первого – у него есть двадцать три минуты, вполне достаточно времени, чтобы добраться до библиотеки. Он начинает спускаться по улице, но на первом же перекрестке обнаруживает, что светофоры для пешеходов горят только красным и зеленым светом и он не может перейти дорогу. Этот район временно огорожен для женщин – офисных работников низшего звена – из красного часового пояса и для тех, кто занят ручным трудом, – людей из зеленого пояса.

– Что произойдет, если он проигнорирует цветовую дифференциацию? – спросил Конрад.

– Поначалу – ничего. Но когда все синие часы в нужной нашему руководителю низшего звена зоне пройдут синий период, никакие магазины и библиотеки не станут его обслуживать – если у него нет при себе красной или зеленой валюты или библиотечного билета такого же цвета. А штрафы за выход из своего часового пояса слишком высоки, чтобы оправдать риск, да и потом – система же разработана для удобства каждого гражданина, а не для чего-то еще! Итак, не имея возможности попасть в библиотеку, наш герой выбирает аптеку. Временной код для аптеки – 5; это пятая, самая маленькая стрелка. На табло указано, что прошло пятьдесят четыре минуты: у него есть шесть минут, чтобы найти аптеку и совершить покупку. После у него остается еще пять минут до обеда, и он решает позвонить жене. Проверив телефонный код, он видит, что ни в этот день, ни в следующий не указано время для личных звонков. Значит, чтобы услышать ее голос, ему только и остается, что дождаться личной встречи вечером.

– Но если бы он попробовал позвонить?..

– Таксофон не принял бы его деньги – не того цвета. А даже если бы принял – его супруга, если предположить, что она секретарша, находится в красном часовом поясе, и в этот день ее попросту нет на месте; у нее какой-то другой пласт обязанностей – отсюда и запрет на звонки. Вот так все и сходится. Тебе обо всем сообщает программа «Время» – вплоть до того, когда включать телевизор, а когда выключать. Специальные одноразовые датчики размыкали цепи в квартире, если ты пытался пролезть в чужой часовой пояс, – приходилось потом платить за установку новых приборов учета. Ну и штраф погасить, конечно же. Очевидным образом, экономический статус зрителя определял выбор программы, и наоборот – так что дело вовсе не пахло принуждением. В программе на каждый день перечислялись разрешенные занятия: поход в парикмахерскую, кинотеатр, банк, бар. Приходя в установленное время, ты всегда мог рассчитывать на быстрое и качественное обслуживание.

Они почти достигли дальнего конца площади. Прямо перед ними на башне возвышался огромный циферблат часов, парящий над созвездием из двенадцати неподвижных служителей.

– Много их было, этих дифференцированных по цвету социально-экономических страт: синие – руководители, золотые – специалисты, желтые – военные и правительственные чины. Кстати, странно, что ты нашел у своих желтые часы – насколько я знаю, никто из твоей семьи никогда не работал на правительство. Зеленые предназначались работникам физического труда – и так далее. Но, естественно, были и еще более ситуативные деления. Тот мелкий начальник, упомянутый мной, покидал свое учреждение в двенадцать, а крупный служащий с точно таким же временным кодом – без четверти двенадцать. Имея пятнадцать дополнительных минут, он шел по улице спокойно, а не в толпе спешивших на обед канцелярских работников.

Штази снова обратился взглядом к башне.

– От Главных часов зависели все остальные. Центральное управление временем, своего рода Министерство времени, постепенно заняло старые здания парламента, поскольку их законодательные функции уменьшились. Программаторы, по сути, выступали абсолютными правителями города.

Пока Штази говорил, Конрад смотрел на часы, беспомощно показывавшие 12:01. Стрелки походили на поднятые руки сдающегося. Время тут, казалось, каким-то образом остановилось – огромные офисные здания вокруг застыли в нейтральном промежутке между вчера и завтра. Если бы только можно было завести главные часы, весь город, вероятно, пришел бы в движение – и ожил, в одно мгновение заново наполнившись торопливыми толпами.

Они направились обратно к машине. Конрад оглянулся через плечо на циферблат часов. Их гигантские стрелки не двигались – как и прежде.

– Почему они остановились? – спросил он.

Штази с любопытством посмотрел на него:

– Разве я не достаточно ясно объяснил?

– Ну… – Конрад оторвал взгляд от множества часов, выстроившихся вдоль площади, и хмуро посмотрел на учителя.

– Можешь себе представить, что напоминала жизнь почти всех из тридцати миллионов здешних жителей?

Конрад пожал плечами. Синих и желтых часов, как он заметил, было больше, чем всех остальных; очевидно, основные правительственные учреждения были стянуты сюда, на эту площадь.

– Это была высокоорганизованная жизнь, и она куда лучше нашей, – изрек он, продолжая рассматривать все вокруг. – Лучше пользоваться телефоном один час в день, чем не иметь его вовсе. На дефицит всегда устанавливают нормы, разве нет?

– Но при таком образе жизни все превратилось в дефицит. Не кажется ли тебе, что есть предел унижения человеческого достоинства?..

– А по мне, так здесь все было куда достойнее! – Конрад фыркнул. – Дом моего отца вот-вот рухнет, а эти простоят еще тысячу лет! Да и красота системы, работающей как часы, чего-нибудь да стоит!

– Но хорошо ли это – быть шестеренкой, рабом системы? – воскликнул Штази. – Рабом собственного образа жизни? Человек чихнуть не мог без разрешения – все его существование расписывалось в публичных бюллетенях. Раз в месяц график присылали каждому гражданину почтой из Министерства распорядка…

Конрад почти не слушал учителя, возбужденно распинавшегося повысившимся голосом:

– Естественно, все кончилось революцией! Любопытно: в любом индустриальном укладе раз в столетие происходят революции, и каждый раз их начинают более высокие слои общества. В восемнадцатом веке – городская беднота, в девятнадцатом – мастеровые, ремесленники; а в нашем случае – офисные служащие, на чьих спинах, собственно, и держался этот монстр. Они кормили его, бросая все больше в бесконечную пасть кредитования, – а он взамен отдавал им крохи, крупицы личного времени. Ни свободы воли, ни развития личности – только и делай, что гляди на часы.

Конрад глядел в сторону. Поколебавшись, он спросил небрежным тоном:

– А что приводило в движение эти часы? Электроэнергия?

– Иногда – она, иногда это были механические устройства. А что?

– Да так… Любопытно.

Он несколько отстал от Штази. Посмотрел на свои часы, бросил взгляд налево. В переулке на зданиях висело около тридцати часов, ничем не отличавшихся от всех тех, что он уже видел сегодня. Но один интересный нюанс привлек его внимание. В пятидесяти ярдах от площади, в центе портика, крытого черным стеклом, над входом в здание висели часы – синий выцветший циферблат, дюймов восемнадцати в диаметре. Стрелки показывали четверть четвертого. Ровно столько и было сейчас! Точное время! Конрад чуть не сказал об этом вслух – но тут минутная стрелка на его глазах сдвинулась на одно деление.

Часы шли.

Кто-то вновь запустил их! Невозможно, чтобы они сами по себе тикали тридцать семь лет – таких батарей-долгожителей не существует!

А Штази, стоя впереди, продолжал:

– У каждой революции – свой символ угнетения…

Часы почти скрылись из виду. Нагнувшись, чтобы завязать шнурок, Конрад краем глаза на них взглянул. Минутная стрелка передвинулась еще на одно деление – ее горизонтальное положение было уже нарушено. Никаких сомнений – идут…

Он последовал за Штази к машине, больше не утруждаясь его слушать. В десяти ярдах от места назначения он повернулся и, сорвавшись с места, стремглав перебежал через проезжую часть к ближайшему зданию.

– Ньюман! – услышал он крик Штази. – Вернись!

Он выскочил на тротуар и пробежал между мощными бетонными колоннами, держащими здание. На мгновение задержался за шахтой лифта – и увидел, как Штази торопливо садится за руль. Двигатель кашлянул и взревел, а Конрад промчался мимо здания в переулок, ведущий обратно на боковую улицу. Позади себя он услышал, как машина набирает скорость; прямо на ходу хлопнула, закрываясь, дверь.

Пока он бежал по переулку, автомобиль учителя, свернув с площади в тридцати ярдах у Конрада за спиной, покинул проезжую часть, брякнулся протекторами о тротуар и рванулся вперед. Беглец отскочил в сторону, едва не упав плашмя на капот, взбежал по узкой лестнице на небольшую площадку – и уперся в застекленные двери. Заперто! Сквозь них он мог видеть широкий балкон, опоясывающий здание, – пожарная лестница поднималась до крыши, уступая место на пятом этаже залу кафетерия, тянувшемуся от этого дома к офисному зданию напротив.

Снизу послышался топот бегущего Штази.

Конрад сорвал со стены висевший огнетушитель и швырнул его в двери. Стекло со звоном посыпалось вниз по ступенькам.

Он вылез на балкон и стал карабкаться по пожарной лестнице. С высоты третьего этажа он рискнул проверить, как там Штази – учитель озирался, задрав голову. Одолев еще два этажа, Конрад перемахнул через стальной турникет и попал на открытую площадку кафетерия. Спотыкаясь о разбросанные столы и стулья, перепрыгивая через разбитые остовы письменных столов, скинутых, видимо, с верхних этажей, миновав открытую дверь кафетерия, прямо по луже на полу Конрад прошлепал к окну. Выглянул, отодвинув дряхлую пластиковую имитацию какого-то растения. Штази куда-то пропал – неужто сдался?

Пройдя в глубь кафетерия, Конрад перелез через стойку и с подоконника спрыгнул на крышу перехода, пересекающего улицу. Внизу виднелась площадь; двойная линия следов от шин темнела на тротуаре. Он уже почти перебрался на балкон дома напротив, как вдруг грохнул выстрел. Звонко лопнуло стекло, дробно прокатилось эхо.

В панике Конрад пошатнулся, едва не потеряв равновесие. В ушах стоял звон. Со всех сторон на него недобро взирали ряды окон – будто фасеточные глаза исполинских насекомых.

Штази вооружен! Наверное, он из хронополиции!

Припав на четвереньки, Конрад пробрался по переходу, проскользнул в зазор турникетов и нацелился на полуоткрытое окно балкона. Пролезая через него, он быстро затерялся в здании.

В конце концов он устроился в угловом кабинете на шестом этаже. Кафетерий был прямо под ним, справа, а спасительная лестница находилась аккурат напротив.

Весь день Штази колесил взад-вперед по соседним улицам, иногда бесшумно катаясь с выключенным двигателем, иногда – носясь на большой скорости. Дважды он стрелял в воздух, а затем останавливал машину, чтобы выкрикнуть что-то, но его слова терялись среди эха, перекатывающегося с одной улицы на другую. Порой он, разъезжая по тротуарам, сворачивал под здания – как будто ожидал застать Конрада за одним из эскалаторов.

Наконец он будто бы сдался и приготовился уехать с пустыми руками. Конрад обратил внимание на часы в портике. Уже 6:45 – почти столько же, сколько показывали его собственные. Конрад перевел их на то время, что казалось ему самым правильным, откинулся на спинку стула и стал ждать прихода того, кто заводил местные механизмы. Три-четыре десятка других часов в пределах его видимости по-прежнему показывали 12:01.

На пять минут он прервал свое дежурство, зачерпнул немного воды из лужи в кафетерии, кое-как смирился с голодом – и, вскоре после полуночи, заснул в углу за столом.

* * *

На следующее утро Конрад проснулся от яркого солнечного света, заливавшего комнату. Поднявшись, он отряхнул пыль с брюк, обернулся и увидел невысокого седовласого мужчину в залатанном твидовом костюме, внимательно смотрящего на него. На сгибе руки незнакомца покоилось внушительное ружье с вороненым сдвоенным стволом – курок был недвусмысленно взведен.

Мужчина положил стальную линейку – ею он, очевидно, стучал по конторскому шкафу, чтобы разбудить незваного гостя, – и подождал, пока Конрад поймет, на каком свете находится.

– Что ты здесь делаешь, парень? – спросил он раздраженным голосом. Конрад заметил, что его карманы оттопыриваются от угловатых грузиков, натягивающих ткань аж на плечах.

– Я… э-э… – Конрад растерялся. Ружье как-то не располагало к непринужденной беседе. Справившись с собой, он решил, что ничего не потеряет, сообщив правду: – Я увидел идущие часы и решил найти вас, чтобы помочь завести остальные.

Старик внимательно посмотрел на него. Настороженное птичье личико и узкий двойной подбородок придавали ему сходство с индюком.

– Как ты себе это представляешь?

– Думал, найду где-нибудь ключ, – ответил сбитый с толку Конрад.

– Один ключ? – Старик нахмурился. – Толку от него будет немного.

Казалось, он постепенно оттаивал. С глухим звоном он отряхнул карманы. Несколько мгновений никто из них ничего не говорил; затем Конрада осенило.

– У меня есть часы! – Он обнажил запястье. – Сейчас без пятнадцати восемь.

– Дай-ка посмотреть. – Старик шагнул вперед, подхватил руку Конрада и оглядел желтый циферблат. – Модель «Мовейдо Супрематик», – сказал он будто самому себе, – учитывает ЗВК[18]. – Он отступил на шаг, опуская двустволку и будто по-новому оценивая юного визитера. – Что ж, – наконец бросил он, – ты, парень, думаю, голодный?..

Они вышли из здания и быстро зашагали по улице.

– Сюда иногда заходят люди, – сказал старик. – Туристы и полиция. Вчера я наблюдал за твоим побегом. Повезло, что не угробился. – Они петляли вправо-влево по пустынным улицам. Старик метался между лестницами и контрфорсами. При ходьбе он крепко прижимал руки к бокам, чтобы карманы не болтались. Приглядевшись, Конрад увидел, что те полны не патронов, как он изначально подозревал, а ключей – больших и ржавых, самых разных видов и форм. – Часы-то небось отцовские?

– Дедушкины, – соврал Конрад; припомнил рассказ Штази – и добавил: – Его убили во время восстания, на площади.

Старик, сочувственно хмурясь, потрепал его по плечу. Наконец они остановились у дома, с виду ничем не выделявшегося среди прочих. Оказалось, это бывшее здание банка. Бросив за спину быстрый взгляд и настороженно сощурившись на плоские фасады домов, старик повел Конрада к эскалатору.

Его жилище находилось на втором этаже, за лабиринтом стальных решеток и запертых дверей. Там были печка и гамак, подвешенный в центре большой мастерской. На тридцати или сорока столах в помещении, когда-то бывшем офисом наборщиц, красовалась коллекция часов столь изобильная, что от циферблатов рябило в глазах. Все они, похоже, единовременно ремонтировались тут – вдоль стен стояли высокие шкафы, набитые тысячами запасных частей, аккуратно разложенных по нумерованным ящикам. Здесь имелось все – и цапфы, и шестерни; молоточки, маятники, вилки, пружины… правда, едва-едва узнаваемые под слоем ржавчины и пыли.

Старик подвел Конрада к висевшей на стене таблице и показал на итог, выписанный под колонкой дат:

– Смотри! Сейчас в городе работают без перебоев двести семьдесят восемь часов. Я так рад, что ты пришел, ты даже не представляешь! Половина дня уходит на присмотр за ними.

Он приготовил завтрак для Конрада, рассказал ему кое-что о себе. Его звали Маршалл. Когда-то он работал программистом в Центральном управлении временем, пережил восстание и дознания хронополиции, а десять лет спустя вернулся в город. В начале каждого месяца он ездил на велосипеде в один из близлежащих городов, чтобы обналичить свою пенсию и запастись всем самым необходимым. Остальное время он проводил, заводя постоянно возрастающее число исправных часов – и подыскивая другие, подлежащие пересборке и починке.

– Многие механизмы долгие годы провели под дождем – а это им, сам понимаешь, не идет на пользу, – заметил старик. – И, увы, электронные часы я чинить не умею.

Конрад бродил между столов, осторожно изучая разобранные хронометры – смахивающие на извлеченные из тела какого-то огромного невообразимого киборга пучки нейронов. Мальчик был оживлен – и вместе с тем удивительно спокоен, как человек, поставивший на карту все и теперь смиренно ждущий вердикта судьбы. Вот-вот шестерни его новой жизни сдвинутся…

– А вы можете удостовериться, что все они показывают одно и то же время? – спросил он Маршалла и сам удивился, что такой вопрос показался вдруг очень важным.

Маршалл сварливо отмахнулся:

– Не могу – но есть ли смысл? Абсолютно точных часов не существует – если, конечно, не брать в расчет вставшие. Уж они-то всяко показывают точное время – но только дважды в сутки, и тебе еще надо этот момент как-то подловить.

Конрад подошел к окну и указал на огромные часы, видневшиеся в просвете между крышами:

– Если бы только мы могли завести их и откалибровать все остальные…

– Не бывать тому. Их механизм взорвали при помощи строительного динамита – только куранты и уцелели. Систему питания электрических часов в городе тоже уничтожили тысячу лет назад. Нужно собрать целую армию механиков, чтобы восстановить ее.

Конрад понимающе кивнул и снова вернулся к карте на стене. Он внезапно осознал, что Маршалл, кажется, заплутал в годах – ставя даты пуска часов, он ошибался на семь с половиной лет. «То есть и этот ветеран давно уже потерял счет времени», – понял Конрад не без иронии, но вслух ничего не сказал.

Три месяца Конрад прожил со стариком, следуя за ним пешком, когда тот совершал обход на велосипеде, неся лестницу и сумку с ключами, помогая Маршаллу заводить часы и собирать те, что еще подлежали ремонту. И так – изо дня в день, а порой и ночами. Все это время мысли Конрада были прикованы к огромным часам на башне, возвышающейся над площадью. Раз в сутки ему удавалось улизнуть и пробраться в разрушенные временем здания. Как и сказал Маршалл, ни Главчасы, ни дюжина их спутников больше никогда не будут ходить. Помещение, где находился главный механизм, напоминало машинное отделение затонувшего судна – роторы, оси и шестерни, оплавленные и подчас искореженные до неузнаваемости, оставалось только утилизировать с миром. Каждую неделю Конрад поднимался по длинной лестнице на самую верхнюю площадку, расположенную на высоте двухсот футов, и смотрел с колокольни на плоские крыши делового квартала, простиравшиеся до горизонта. Молоточки курантов лежали неподвижно в своих гнездах прямо у его ног. Как-то раз он от скуки пнул один – и по площади разнесся глухой перезвон.

Этот звук странным эхом отозвался в его сознании.

После инцидента Конрад приступил к неспешной починке курантов, снимая с молотков и со сложной системы шкивов, предварительно зарисованной, ржавую проволоку и натягивая новую, изучая ходовой механизм в нижнем машинном зале, подбирая новые муфты и сцепки.

Он никогда не обсуждал собственные задачи с Маршаллом. Как животные, подчиняющиеся инстинкту, они работали без устали, едва осознавая собственные мотивы. Когда Конрад как-то раз сказал старику, что собирается уйти и продолжить работу в другом районе города, тот немедленно согласился, дал Конраду столько инструментов, сколько смог, и попрощался с ним.

Шесть месяцев спустя, почти с точностью до дня, поверх крыш города разнесся грозный бой огромных часов. Они отмечали не только каждый час, но и получасовой промежуток, и даже пятнадцать минут. В соседних городах-спутниках, расположенных в тридцати милях по периметру мегаполиса, люди останавливались на улицах и, прислушиваясь к звукам, летящим издали, невольно считали медленные удары. Старики – как в былые деньки, но только шепотом – спрашивали друг друга:

– Это сейчас четыре было или пять?..

– Снова отладили…

– Столько лет прошло… так дико их слышать.

Они взволнованно слушали голос своего детства, напоминающий о временах порядка и точности; таймеры повадились настраивать по часовому бою; перед сном прислушивались к мелодичному полночному перезвону, а просыпаясь – внимали все тому же голосу Времени, что наполнял собой ясные минуты утра.

И кое-кто даже явился в полицейский участок с вопросом – нельзя ли получить свои часы на ремешке обратно?..

После вынесения приговора – двадцать лет тюрьмы за убийство Штази, еще пять сверху – за четырнадцать правонарушений в соответствии с законом о времени – Ньюман был переведен в камеру предварительного заключения в подвале суда. Он смиренно принимал судьбу и даже не попросил у судьи дать ему оправдательное слово. После целого года ожидания суда вторая половина дня в светлом зале Фемиды была для него не более чем кратковременным перерывом.

Он не предпринял никаких попыток защититься от обвинения в убийстве Штази. Отчасти для того, чтобы защитить Маршалла и дать ему спокойно продолжать свою работу, а отчасти потому, что чувствовал себя косвенно ответственным за смерть полицейского. Изломанное тело Штази, явно упавшего с большой высоты, нашли на заднем сиденье автомобиля, брошенного на подземной парковке неподалеку от площади. Маршалл, судя по всему, застукал горе-учителя рыскающим по округе в поисках Конрада – и тихим, волюнтаристским решением устранил его. Однажды, как вспоминалось Ньюману, старик запропал куда-то надолго – а возвратившись, до конца недели оставался нетипично угрюм и молчалив.

В последний раз он видел Маршалла за три дня до приезда полиции. Каждое утро, когда над площадью раздавался бой курантов, Ньюман различал крошечную фигурку, бодро шагающую к нему по площади и энергично машущую башне – с непокрытой головой, без тени страха…

…И вот Конрада перевели в корпус, где содержались осужденные на длительные сроки. Проходя мимо новой камеры к начальнику, он заметил, что окно выходит во двор, похожий на колодец, не пропускающий солнце. Вытянувшись перед начальником и почти не слушая его поучений, Конрад отчаянно пытался придумать хоть что-нибудь, что помогло бы ему вести учет времени ближайшие двадцать лет, – и удивлялся тому, что разум пока не покинул его. Кроме счета секунд – 86 400 каждый день, – ему ничто не приходило в голову.

Запертый в своей камере, он, безвольно сутулясь, сидел на узкой койке, слишком усталый, чтобы распаковать свои пожитки. Беглый осмотр подтвердил бесперспективность пейзажа за окном. Крупицы солнечного света, конечно, проникали во двор, – но высокомощный прожектор, лупивший откуда-то с середины стены, сквозь стальную решетку на высоте пятидесяти футов, вниз, на выход из корпуса, поглощал и рассеивал их на пути в камеру.

Конрад растянулся на кровати и осмотрел потолок. Лампа ярко горела со стены в коридоре, но, как ни странно, еще одним источником света оснастили и камеру. Арестант сощурился на защитный плафон, достигавший десяти дюймов в диаметре. Он подумал, не лампа ли это для чтения, – а потом понял, что никакого выключателя тут нет.

Повернувшись, он сел и осмотрел ее, а затем в изумлении вскочил на ноги.

Это были часы!

Конрад прижал ладони к циферблату, читая окружность цифр, отмечая наклон стрелок. Без семи минут пять – довольно-таки точно; не просто часы, но еще и рабочие! Но… зачем? Это злая шутка – или попытка «перевоспитать» преступника таким странным методом?

На его крики прибыл надзиратель.

– Что за шум, Конрад? Вы только прибыли – и уже чем-то недовольны? А, часы… – Он отпер дверь и втиснулся в камеру, оттеснив Ньюмана к стене. – Ну да, это часы.

– Почему они здесь? Это же противозаконно!

– А, так вот что вас теперь беспокоит. – Надзиратель пожал плечами. – Ну, правила здесь, в тюрьме, немного другие. У таких, как вы, мой друг, впереди много времени – было бы жестоко не ставить вас в известность, сколько еще срок мотать. Вы ведь понимаете суть этих циферок и стрелочек, Конрад? Ну да, конечно же. Ну вот и славно. – Дверь за надзирателем закрылась; он запер замок на все обороты и улыбнулся арестанту через решетку. – Дни тут долгие, сын мой, – сообщил он, – но с часами, как вы вскоре поймете, коротать их немного легче.

В приподнятом расположении духа Ньюман улегся на кровать, ногами к окну, головой – на свернутое одеяло в изножье, и стал смотреть на часы. Электрический привод заставлял их стрелки двигаться резкими рывками каждые полминуты. Точные, как ни посмотри. В течение часа после ухода надзирателя он наблюдал за ними без перерыва, затем – начал прибираться в своей камере, каждые несколько минут оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что все работает как надо. Ирония ситуации – полная инверсия правосудия! – приводила Конрада в восторг, даже несмотря на то, что ценой выступили двадцать лет его жизни.

Он все еще посмеивался над абсурдностью этого две недели спустя, когда впервые услышал безумно раздражающее тиканье…

Chronopolis. Первая публикация в журнале New Worlds, июнь 1960.

Перевод Г. Шокина