Мы взяли толстые дубовые брусья, высушенные до звона, и оковали их железными полосами. Получилась низкая и приземистая платформа с бортами. Местные телеги обычно делали высокими, на огромных колесах, чтобы оси не цепляли грязь в колее. Но у нас была другая философия.

— Ниже опускай, — командовал я, когда мужики примеряли крепления. — Еще ниже. Дно должно быть у земли.

— Андрей Петрович, так ведь сядем! — возмутился Мирон. — На первом же пне брюхом проскребем.

— Не сядем. Центр тяжести нужно к земле прижать. На косогорах, когда «Ефимыч» боком пойдет, высокая телега кувыркнется вместе с бочками. А эта — вцепится.

Мы загнали оси в пазы и затянули болты. Настала очередь колес. Тяжелые, черно-дубовые «бублики» насаживали вчетвером, кряхтя от натуги.

Когда пришло время смазки, Архип по привычке потянулся за ведерком с дегтем пополам с салом — стандартной мазью всех ямщиков империи.

— Отставить сало, — остановил я его руку. — Мы теперь нефтяные магнаты или кто?

Я кивнул Матвею, и тот подал кувшин с темной, маслянистой жидкостью. Соляровое масло. Та самая фракция, которую мы получили при перегонке и пока использовали только для растопки.

— Лей это.

Архип недоверчиво понюхал горлышко, поморщился.

— Воняет, как керосин протухший.

— Зато скользит лучше любого жира и на морозе не стынет. Лей, не жалей. Тоже сказал… ты его где протухший нюхал то, Архип?

Тот ничего не ответил и взял кувшин у Матвея. Густая струя пролилась на ступицу. Колесо встало на место с глухим звуком. Мирон крутнул его рукой. Тяжелая махина сделала десяток оборотов абсолютно бесшумно, без привычного скрипа и визга. Только легкое шуршание колеса, купающегося в масле, по оси.

Крепление к тягачу — нашему паровому «Ефимычу» — я спроектировал по принципу карданного шарнира. Простой кованый фаркоп с «гуляющим» пальцем. Жесткая сцепка здесь была смерти подобна: на ухабах, когда тягач провалится носом, а прицеп останется на бугре, жесткую оглоблю просто вырвет с мясом. Шарнир же позволял тележке жить своей жизнью, поворачивать и наклоняться независимо от тягача.

Когда мы закончили и откатили готовую конструкцию на середину двора, вид у нее был… специфический. Низкая и широкая, на черных колесах, она напоминала не крестьянскую повозку, а лафет для осадного орудия.

Архип обошел наше творение, почесал в затылке и резюмировал:

— Ну и колымага, Андрей Петрович, таких ещё свет не видывал. Страхолюдина какая-то. Под стать нашему первому, который «Ерофеич».

Я усмехнулся, вытирая мазут с ладоней.

— Правильно. Потому что мы их ещё не показывали. Красота, Архип, в функционале.

— Грузить будем? — деловито спросил Мирон, которому, кажется, наше чудовище нравилось.

— Будем. Тащите бочки.

Началась погрузка. Пустые бочки весили немного, но мы сразу залили их водой для теста — имитировали полную загрузку нефтью. Пятнадцать штук.

На волокушах «Ерофеич» таскал от силы десять, и то кряхтел, сдирая днищем мох и кочки. Здесь же пятнадцать бочек встали плотно, как патроны в обойме.

— Ремни! — скомандовал я.

Парни притащили широкие ленты из сыромятной кожи. Мы проложили между бочками куски нашей резины — чтобы не терлись, не гремели и не высекли искру в дороге. Нефть ошибок не прощает. Ремни затянули на совесть, с помощью ворота. Сыромять, высыхая, стянет груз в единый монолит.

Телега осела. Рессоры (пакет дубовых досок, работающих на изгиб — пока так) натянулись. Черные шины чуть сплющились внизу, принимая на себя вес.

Тонна. Целая тонна груза на одной оси.

Я лег на землю, не обращая внимания на пыль, и пополз под днище. Темно, пахнет маслом и сырым деревом.

— Андрей Петрович, вас там не придавит? — с тревогой крикнул Матвей.

— Не каркай.

Я прикинул на глаз расстояние от нижней балки до земли.

— Пять вершков есть? — крикнул я оттуда.

— Даже с гаком! — подтвердил Мирон, тоже заглядывая под раму.

Двадцать два сантиметра. Для тайги — вполне рабочий просвет. Колея нам теперь не страшна — мы в нее просто не провалимся благодаря ширине колес, а камни и пни пропустим под брюхом.

Я выбрался наружу, отряхиваясь. Конструкция держала вес уверенно. Ничего не скрипело, не трещало. Резина под нагрузкой работала как демпфер, гася мелкую дрожь земли.

— Кстати, — Мирон подошел к колесу и пнул его носком сапога. — Андрей Петрович, а если на склоне встанем? Тормозов-то нет. Покатится дура многопудовая, «Ефимыча» в овраг утянет.

Мысль дельная. Тормоза мы пока не осилили — слишком сложно для первого прототипа.

— Клинья, — предложил Мирон. — Стопорные. На цепях к борту приварить, чтоб не потерялись. Остановились — сунул под колесо, и стой спокойно.

— Молодец, — похвалил я. — Мелочь, а жизни спасет. Архип, сделай четыре клина. Добротных, с шипами, чтоб в грунт вгрызались.

— И еще кое-что, — я обошел тележку сзади. — Вари петлю. Вот здесь, на задней балке. Мощную, кованую.

— Зачем? — удивился Мирон. — Мы ж не паровоз, вагоны цеплять не будем.

— Не будем. Но если эта «колымага» все-таки засядет в болоте по самые борта… Вытаскивать её придется вторым вездеходом. Дергать будем назад. Без буксировочного крюка намучаемся тросы вязать. А позже сделаем лебёдку.

Архип кивнул и ушел раздувать горн.

Солнце уже клонилось к закату. Тележка стояла посреди двора, нагруженная, приземистая и готовая к работе. Она не была верхом изящества, но в ней чувствовалась надежность молотка.

Я похлопал по боку крайней бочки.

— Ну что, зверь. Завтра проверим, на что ты способен. Пробный рейс будет.

Рассвет над тайгой занимался лениво, словно нехотя выползая из-за сизых хребтов. Туман лежал в низинах плотным молоком, в котором тонули верхушки молодых елей. Воздух был сырым и зябким, пробирающим до костей, но меня грело не только сукно куртки, а предвкушение.

Мы выходили караваном. Головным шёл «Ефимыч» — наш новый флагман, к которому на жесткой сцепке присосалась черная, приземистая платформа на новых колесах. Следом, на почтенном расстоянии, пыхтел старина «Ерофеич» — пустой, готовый в случае чего подставить плечо или вытащить нас из болота.

Я занял место за рычагами «Ефимыча». Рядом примостился Мирон Черепанов.

— Давление в норме, Андрей Петрович, — доложил он. — Пары развели, можно трогаться.

— Ну, с Богом, — я потянул рычаг.

Машина вздрогнула, фыркнула конденсатом и тяжело тронулась с места. Гусеницы лязгнули, вгрызаясь в грунт. Я ждал привычного рывка или удара, когда волокуша или обычная телега на жесткой сцепке дергает тягач назад, выбирая слабину. Но ничего не произошло.

Мы просто покатились. Плавно и мягко, словно сзади не было тонны железа и дуба, а прицепился воздушный шарик.

Я обернулся. Платформа шла след в след. Её широкие черные колеса не прыгали на кочках, не грохотали, вытрясая душу, а словно облизывали неровности. Шарнир сцепки работал идеально, гася рывки.

— Идет! — заорал с задней площадки Архип, который ехал «балластом» и наблюдателем. — Как по маслу идет!

Первое серьезное испытание ждало нас уже через версту. Гнилой Ручей. Место гиблое и топкое, где вечно застревали даже наши гусеничные монстры, если тащили волокуши. Грязь там была липкая и жирная, засасывающая всё, что имеет неосторожность остановиться.

Я сбавил ход, но не остановился. «Ефимыч» вошел в жижу, гусеницы зачавкали, выбрасывая комья глины. Машину повело, но я выровнял курс, поддав пара. А теперь самое главное — прицеп.

Обычно волокуша здесь работала как плуг, нагребая перед собой вал грязи. Колеса обычной телеги резали бы грунт до оси и вставали колом.

Я посмотрел на нашу телегу. Черные бублики вошли в грязь. Они сплющились, пятно контакта стало огромным. Они не резали землю. Они на неё опирались.

Платформа чуть просела, но продолжила движение. Грязь не налипала на резину так, как на дерево или железо.

— Прошли! — выдохнул Мирон. — Андрей Петрович, мы даже обороты не сбавили!

Дальше начался Каменный Подъем. Длинный тягун, усыпанный валунами размером с собачью будку. Здесь мы обычно теряли по полдня: мостили гати, рубили пни, объезжали каждый камень, чтобы не сломать оси жестких волокуш.

Я направил «Ефимыча» прямо на россыпь. Гусеницы скрежетали по граниту, машину трясло. А сзади… Сзади происходила магия.

Колесо наезжало на валун. Резина сминалась, поглощая удар. Платформа лишь слегка кренилась, мягко переваливаясь через препятствие, и катилась дальше. Никакого лязга, никакого треска ломающегося дерева. Только глухое шуршание и сытое почавкивание колес.

Это было непередаваемое чувство. Я привык бороться с дорогой, выгрызать каждый метр у тайги. А теперь дорога словно покорилась, признав наше превосходство.

Следом шел «Ерофеич». За рычагами сидел Сенька, и я видел, как он то и дело высовывается из люка, размахивая шапкой.

— Андрей Петрович! — донеслось сквозь шум котла, когда мы сделали привал у реки. Сенька подбежал к нам, глаза горят, лицо в копоти, но счастливое. — Это ж волшебство какое-то! Вы гляньте! Я сзади еду, смотрю — она ж не едет, она плывет! Катится, как по тракту! Ни разу не дернуло!

— Не волшебство, Сенька, а физика, — усмехнулся я, слезая с брони и разминая спину. — Упругая деформация и распределение нагрузки.

— Чего? — не понял он.

— Резина, говорю, хорошая.

Брод через Белую брали с ходу. Вода была высокой и доходила до середины колеса. Обычно мокрые камни на дне — это каток. Железный обод скользит, телегу сносит течением, а лошади (или тягач) рвут жилы.

«Ефимыч» вошел в воду, подняв тучу брызг. Я чувствовал, как течение давит в бок. Прицеп послушно пошел следом. Резина в воде не скользила. Она цеплялась за склизкие камни мертвой хваткой. Сцепление было уверенным, пусть и не как по сухому асфальту.

Мы выбрались на тот берег, даже не пробуксовав.

— Два дня, — сказал я вечером второго дня, когда мы увидели дымы наших тепляков в нефтяном овраге.

Обычно этот путь занимал трое суток. Трое суток ада, мата и иногда поломок. Мы сэкономили целые сутки.

В овраге кипела жизнь. Фома сдержал слово: два добротных сруба стояли прямо над выходами нефти. Из труб валил дым.

— Принимай гостей, Фома! — крикнул я, глуша машину.

Следопыт вышел из тепляка, щурясь на солнце.

— Быстро вы, Андрей Петрович. Я ждал к завтрашнему вечеру. А это что за чудо-юдо?

Он с интересом обошел нашу платформу, попинал колесо.

— Мягкое… Ишь ты. Как живое.

Загрузка прошла штатно. Десять бочек мы закинули на броню «Ефимыча» — привычный груз. Ещё пятнадцать закатили на платформу. Сенька вязал их с такой скоростью и сноровкой, будто всю жизнь только этим и занимался.

Двадцать пять бочек.

Я стоял и смотрел на этот караван. Раньше мы возили десять. Два с половиной раза. За один рейс. Это же… экономика совсем другого уровня. Это значит, что мы сожжем в два с половиной раза меньше угля на бочку доставленной нефти. Это значит, что себестоимость керосина упадет ниже плинтуса, а прибыль взлетит до небес.

Внутри разливалось тепло. Не от водки, которой мы отметили прибытие, а от осознания: мы победили. Тайга, конечно, еще покажет зубы, но этот раунд остался за нами.

* * *

Обратный путь был тяжелее. Груженая платформа весила прилично, и «Ефимыч» на подъемах ревел, как раненый зверь, выплевывая клубы черного дыма. Но резина держала.

На Лысой горе, самом опасном косогоре на всем маршруте, у меня екнуло сердце. Здесь мы однажды чуть не перевернулись на волокушах — высокий центр тяжести сыграл злую шутку.

Я вел машину осторожно, буквально по миллиметру. Платформа ползла следом. Она накренилась, конечно, но низкая посадка и широкая колея не дали ей опрокинуться. Колеса вгрызлись в склон, удерживая груз.

— Держит! — сипел рядом Мирон, вцепившись в скобу. — Держит, родная!

Спуск был еще веселее. Тормозов на прицепе не было, и вся эта махина норовила обогнать тягач. Но я держал «Ефимыча» на контр-паре, а резина прицепа создавала достаточное сопротивление качению, чтобы не дать всему составу уйти в неуправляемый занос. Платформа шла строго в кильватере, не рыская и не пытаясь сложить автопоезд ножницами.

Мы вкатились в ворота Лисьего Хвоста к вечеру третьего дня. Солнце уже садилось, но на плацу нас ждали.

Артельщики высыпали из бараков. Архип, который встречал нас у ворот, сиял как медный таз.

— Двадцать пять! — орал он, обходя вокруг платформы. — Двадцать пять бочек, мужики! И ни одна не потекла! Ни одна доска не треснула!

Народ обступил платформу. Щупали колеса, цокали языками.

— Колдовство… — шептал кто-то.

— Не колдовство, а наука! — авторитетно заявил Мирон. — Резина!

Я заглушил «Ефимыча». Тишина накрыла двор, только потрескивал остывающий металл да гудели ноги от напряжения.

Подошел к прицепу. Положил ладонь на черный, теплый от дороги и работы бок колеса. Оно было пыльным и грязным, но целым. Ни пореза, ни грыжи.

— Ну что, брат, — тихо сказал я резине. — Тест-драйв пройден. Добро пожаловать в строй.

* * *

Ночь выдалась душной, несмотря на открытые ставни. Я лежал на спине, глядя в невидимый в темноте потолок, и слушал тишину. Тишина эта была обманчивой: где-то далеко лаяла собака, скрипели сосны под ветром, а рядом, уткнувшись носом мне в плечо, ровно дышала Аня.

Спать не хотелось вовсе. Тело устало, а мышцы гудели после возни с колесами, но мозг, разогнанный успехом, никак не желал глушить обороты. Он крутил шестеренки, подбрасывал образы, и один из них настойчиво лез на передний план, расталкивая мысли о керосине и сере.

Перед глазами стоял мой «Зверь».

Не тот паровой монстр, которого мы собрали здесь, в кузнице, а настоящий. Из прошлой жизни. ТРЭКОЛ.

Я закрыл глаза, и картинка стала пугающе четкой, до боли в сердце. Шесть огромных, пухлых колес низкого давления, на которых можно было переплыть реку или переехать человека, не сломав ему ребра. Белый стеклопластиковый кузов, похожий на капсулу космического корабля, приземлившегося в тундре.

Я помнил всё. Как он мягко покачивался на холостых, словно большой сытый кот. Как легко брал подъемы, на которых гусеничная техника рвала мхи и буксовала. Помнил тесноватую, но такую родную кабину на четверых, где мы пережидали пургу, пили горячий чай из термосa и травили байки.

В ноздри ударил фантомный запах. Не здешний запах дыма, овчины и прелого сена. А тот, резкий, технический, и оттого безумно сладкий аромат: смесь пролитой солярки и нагретой резины, дешевого пластика и ледяного ветра тундры. Запах цивилизации. Запах машины, которая не подведет.

Я перевернулся на бок, стараясь не разбудить Аню.

«Ефимыч» хорош, слов нет. Он тянет, он прет как танк, но он… прожорлив. Ему нужна вода, ему нужен уголь, ему нужен кочегар. Его нужно разогревать час, прежде чем он соизволит тронуться с места.

А «Зверь»… Поворот ключа — и урчание дизеля.

Дизель.

Слово всплыло в сознании тяжелым, весомым слитком. Раньше я гнал эту мысль. Какой, к черту, дизель в эпоху, когда поршни подгоняют напильником? Но теперь…

Теперь у меня была нефть. И была солярка — та самая, которую Архип хотел вылить в канаву, а сейчас мы мазали ею оси. Топливо было. Его не надо было возить из будущего, оно текло из земли в двух днях хода отсюда.

Я представил такой двигатель здесь. Никакого котла, занимающего половину машины. Никакого тендера с углем. Компактный, мощный агрегат, который жрет ту самую жижу, что мы считаем отходом. Залил бак — и иди на пятьсот верст, не думая, где набрать воды или нарубить дров.

Конечно, я понимал пропасть между мечтой и реальностью. Дизель требует не просто железа. Ему нужна прецизионная точность. Топливный насос высокого давления — это вам не паровой золотник, там зазоры в микроны. Форсунки, распыляющие топливо в туман. Поршневые кольца из легированной стали. Степень сжатия такая, что нынешний чугун может просто не выдержать и лопнуть.

Но дорога в тысячу ли началась сегодня, с этих кривых, вонючих резиновых колес.

У меня уже есть топливо, есть «резина», у меня есть металл, который становится лучше с каждой плавкой, и есть люди — Черепановы, Архип, Раевский, — которые готовы поддержать любое мое начинание, каким бы абсурдным оно не казалось на первый взгляд.

Я протянул руку в темноту и сжал пальцы, словно держал невидимый руль.

— Подожди, Зверь, — одними губами прошептал я в душную темноту. — Я тебя восстановлю. Не сейчас. Но я тебя сделаю. Ты еще пройдешь по этому Уралу, пугая медведей своим рыком.

Рядом завозилась Аня. Она сонно вздохнула, перекатываясь на другой бок, и ее рука легла мне на грудь.

— Ты опять? — пробормотала она, не открывая глаз.

— Что опять?

— Разговариваешь с машинами. Я слышала. Шепчешься с кем-то… Железяки свои заговариваешь?

— Сплю я, — соврал я, накрывая её ладонь своей. — Приснилось что-то.

Она приоткрыла один глаз. Даже в темноте я почувствовал этот взгляд. Внимательный и чуть насмешливый.

— Врёшь, Воронов. У тебя глаза горят. Я даже в темноте вижу, как они светятся, будто у кота. Что придумал на этот раз? Какую еще адскую кухню варить будем?

Я улыбнулся. От неё ничего не скроешь. Она чувствовала этот мой зуд изобретательства, как барометр чувствует бурю.

— Потом, — шепнул я, целуя её в макушку. — Потом расскажу. Когда нарисую. Там… сложно. Пока только мысли.

Она зевнула, устраиваясь поудобнее у меня под боком.

— Ладно. Рисуй, изобретай… — её голос становился всё тише, переходя в сонное бормотание. — Только, ради Бога, Андрей… чтоб это не убило тебя.

— Не убьет, — пообещал я. — Скорее… даже наоборот. Сделает сильнее.

— Угу… сильнее… — выдохнула она и через минуту уже ровно сопела, снова провалившись в сон.

Я лежал, слушая её дыхание, и чувствовал, как бешеная скачка мыслей замедляется. Мечта о «Звере», о дизельном сердце для моей империи, медленно уходила на глубину, в подвал сознания. Но она не исчезла. Она затаилась там, как тяжелая нефть в пласте, ожидая своего часа и своего бура.