В доме Степана царила благословенная тишина. Мы ужинали поздно, при свете той самой керосиновой лампы, которую я запретил продавать, но разрешил использовать своим «в служебных целях».

Свет падал на скатерть ровным белым пятном, выхватывая крошки хлеба и уставшее лицо Степана. Он потер переносицу и с облегчением выдохнул, словно сбросил мешок с цементом.

— Ну, слава тебе Господи, — пробормотал он, глядя на пламя. — Отец Серафим — человек строгий, но отходчивый. Я уж грешным делом думал, загоняет он вас по канонам, как зайцев по полю. А тут, гляди-ка, обошлось без богословских диспутов.

— Он умнее, чем кажется, Степан, — я отломил кусок пирога. — Он не каноны проверял, а человека. Смотрел, не бегают ли у меня глазки, и не держу ли я фигу в кармане.

Аня сидела рядом, задумчиво вертя в руках чайную ложку.

— Он почувствовал, — тихо сказала она. Но принял.

— Главное, что принял дату, — усмехнулся я. — второе сентября. У нас есть месяц, чтобы перевернуть мир и не порвать штаны.

Степан встрепенулся, вспомнив о делах насущных. В его бухгалтерской душе романтика всегда уступала место отчетности.

— Кстати, Андрей Петрович. Пока вы духовные беседы вели, я Семёна гонял по присутственным местам. Он-то парень простой, но хваткий.

Он полез в ящик стола и выложил передо мной стопку бумаг.

— Вот. Купчие. Семён смог оформить еще три участка казенной земли вокруг того оврага. На артель, комар носа не подточит.

Я взял верхний лист. Гербовая печать, подпись столоначальника. «Неудобные земли», «для хозяйственных нужд».

— А что со слухами? — спросила Аня. — В городе все еще шепчутся про «черную жижу»?

Степан махнул рукой, наливая себе чаю.

— Да поутихло всё. У народа память короткая, как у курицы. Сейчас новая потеха — бал у предводителя дворянства. Говорят, супруга его учинила скандал из-за рассадки гостей, чуть ли не веером кому-то по физиономии съездила. Весь город только это и обсуждает. Ваша нефть им теперь до лампочки.

— Вот и славно, — я посмотрел на лампу. Она горела ровно, без копоти и запаха, заливая комнату уютным светом. — Пусть обсуждают вееры. Нам тишина нужна. Ладно, — сказал я, вставая. — Спать пора. Завтра с рассветом выезжаем. Домой хочу. Там хоть и пахнет мазутом, зато воздух чище.

* * *

Обратный путь занял ровно столько, сколько мы и рассчитывали. «Ерофеич» шел ходко, дорога, хоть и разбитая, уже подсохла после дождей. Мы выехали, когда город еще спал, укутанный утренним туманом, и к обеду, когда солнце стояло в зените, уже видели дымы родного прииска.

Архип встретил нас у ворот. Он стоял, уперев руки в бока, весь в саже, но довольный, как кот, объевшийся сметаны.

— С прибытием! — прогудел он, перекрикивая шум остывающего котла. — Ну что, не сломалась техника?

— Как часы, — я спрыгнул на землю, разминая затекшие ноги и подавая руку Ане. — Что у вас тут? Не взорвали ничего без меня?

— Бог миловал. Но новости есть, Андрей Петрович. Интересные новости.

Он повел нас к кузнице, где на верстаке, среди инструментов и обрезков металла, лежал черный и невзрачный на вид брусок.

— Вот, — Архип ткнул в него пальцем, черным от угольной пыли. — Варили мы ту жижу, мазут ваш, как вы велели. Выпаривали долго, пока густая не стала, как смола сапожная.

Я взял брусок в руки. Он был теплым. На ощупь — плотный и слегка пружинящий под пальцами, но не липкий.

— Глину добавляли?

— А как же. Раевский настоял. Белую такую, жирную. Просеяли через сито, чтоб ни песчинки не попало. Замешали горячую. Сначала думали — ерунда выйдет, рассыпется. А оно, гляди-ка, схватилось.

Я надавил ногтем. След остался, но масса не крошилась. Она была вязкой, густой и податливой, но держала форму.

— Не течет? — спросил я.

— На солнце выносили, — кивнул Архип. — Лежал брусок на припеке часа три. Чуть мягче стал, но не поплыл. Раевский говорит, глина связала масло.

В кузницу зашел Мирон Черепанов, вытирая руки ветошью.

— О, Андрей Петрович! Видали наш «кирпич»?

— Видал. Неплохо для начала.

— Я тут форму выточил, — Мирон достал из-под верстака деревянную колодку с углублением. — Пробную. Хотим попробовать отлить что-то фигурное.

Я повертел брусок в руках. Взял молоток, лежавший рядом, и с размаху ударил по черной массе.

Звук был глухой. Брусок не раскололся и не разлетелся осколками, как застывшая смола. Он спружинил. Вмятина осталась глубокая, но материал выдержал удар.

— Амортизирует, — констатировал я. — Это уже не просто замазка. Это… почти резина.

— Вам виднее, — согласился Раевский, появляясь в дверях с неизменной тетрадью под мышкой. — Но есть проблема, Андрей Петрович. Пластичность. При нагреве он все же поплывет, если нагрузку дать. А на морозе станет хрупким, как стекло.

— Знаю. Сера нужна. Вулканизация. Без нее мы молекулы не сошьем. Степан обещал партию серы через месяц, а пока…

Я посмотрел на Архипа и Мирона.

— Пока будем тренироваться на кошках. То есть на пеньке. Армирование. Если внутрь загнать витые веревки, пропитать их этой смесью, сложить слоями… Оно будет держать форму даже без серы. Как временное решение — пойдет. Накладки на траки сделать, чтобы по камням не лязгали. Или прокладки под станины машин, чтоб вибрацию гасили.

Архип почесал бороду.

— Веревку, говоришь… Просмолить, значит, этим варевом? Можно попробовать. Вонь только стоит, когда варим — хоть святых выноси.

— Терпите, мужики. Скоро противогазы изобретем, легче станет.

Я вышел из кузницы, оставив мастеров колдовать над черной жижей. Дела на прииске не ждали.

Ноги сами принесли меня к бараку, где разместили учеников, присланных Николаем. Пятнадцать парней, собранных со всей империи. Разные, настороженные, но с огоньком в глазах. Семён-старший, которого я поставил над ними наставником, встретил меня у входа.

— Здравия желаю, Андрей Петрович.

— Как твои орлы, Семён? Не разбежались еще?

— Да куда им бежать, тайга кругом. Работают, учатся. Толковые ребята. Шлюзы освоили, бутару крутят так, что только шум стоит.

— Золото есть?

— А то. Вчера съем делали — три золотника намыли на учебном полигоне. Но тут вот какое дело…

Семён понизил голос и кивнул в сторону ручья, где сутулый парень с всклокоченными волосами бродил по колено в воде, что-то рассматривая на дне.

— Ермолай этот. Странный он. Чутьё у него, Андрей Петрович, звериное. Вчера пошел на отвал, где мы уже все перемыли, копнул в стороне, под корнями — и на тебе, самородок с ноготь. Говорит: «Там земля теплее». Я ему: «Дурак, какая земля, там пустая порода». А он смеется и моет. И находит.

Я посмотрел на Ермолая. Парень казался блаженным, но он не суетился, как новички, а словно слушал реку.

— Береги его, Семён. Таких людей земля любит. Геолог от бога. Пусть ходит где хочет, моет где хочет. Его задача — не план давать, а жилы искать.

— Понял. Пригляжу.

Вечером мы собрались в нашем срубе. Фома расстелил на столе карту, на которой карандашом были отмечены новые точки.

— Вот здесь, Андрей Петрович, — его палец ткнул в место, где овраг делал крутой поворот. — Самое гиблое место. Нефть прет так, что яма, в которой та собирается, через верх вытекает и дальше в ручей себе путь нашла. Тут и будем тепляки ставить.

— Лес есть рядом?

— Сосна корабельная. Срубим быстро. Только вот я думаю…

Фома помялся.

— Говори.

— Пол наклонный — это хорошо. А как мы эту жижу теплую в бочки загонять будем? Ведрами черпать — спину надорвешь, да и грязно.

— Насос нужен, — вмешалась Аня. Она сидела у окна, штопая рукав куртки, которую порвала о рычаг. — Ручной, поршневой. Как для воды, только клапана побольше, чтобы густоту пропускали. И прокладки кожаные не пойдут, нефть их сожрет.

— Сделаем из нашей новой «резины», — я кивнул. — Архип отольет кольца. Если с пенькой замешать — выдержат.

— Значит, план такой, — подытожил я. — Фома, как я и говорил, берешь людей, инструмент и выдвигаешься завтра. Пока земля мягкая, копаете приямки под накопители. Срубы ставите. Печи кладете. К первым заморозкам там должен быть курорт.

— Курорт с запахом преисподней, — ухмыльнулся Фома.

— Зато тепло и мухи не кусают.

* * *

В нефтяном цехе, который мы с пафосом назвали «Лабораторией № 1», пахло не наукой, а преисподней, в которой черти решили заасфальтировать сковородки.

Я стоял над бочкой с мазутом, чувствуя себя алхимиком-недоучкой. Позади меня Архип скреб бороду с таким звуком, будто точил косу, а Раевский, наш интеллигентный инженер, выглядел так, словно его пригласили на бал, а привели в кочегарку.

— Ну что, господа концессионеры, — сказал я, засучивая рукава. — Приступим к таинству превращения грязи в золото. Или хотя бы в подошву.

Процесс очистки мазута мы начали еще с утра. Это в теории всё звучит красиво: «отфильтровать». На практике это означало, что мы с Архипом и парой дюжих помощников цедили густую, вонючую жижу через слои речного песка и прокаленного древесного угля.

Мазут сопротивлялся. Он тек лениво, неохотно, забивая фильтры каждые полчаса. Мы матерились, меняли уголь, снова цедили. К обеду я был черен, как негр на плантации, а Архип смотрел на меня с немым вопросом: «Барин, а оно того стоит?».

— Стоит, Архип, стоит, — ответил я на его взгляд, вытирая руки ветошью, которая тут же стала черной. — Если мы хотим, чтобы наши колеса не развалились на первом же морозе, база должна быть чистой.

Теперь предстояло самое интересное. Химия.

В прошлом, точнее, в будущем, я знал, что в мазуте полно кислот и прочей гадости, которая сожрет любую ткань за месяц. Нужно было это нейтрализовать.

— Раевский, зольный щелок готов? — спросил я.

— Так точно, Андрей Петрович. Слабый раствор, как вы велели. Процежен через три слоя марли… простите, холстины.

— Лей.

Мы залили щелок в бочку с очищенным мазутом. Жижа зашипела, пошла мутными разводами. Я взял здоровенную мешалку — обычное весло, выструганное из доски, — и начал работать как миксером.

— Мешаем, пока рука не отвалится, — скомандовал я. — Потом дадим отстояться и сольем воду.

Архип подошел, отобрал у меня весло и начал ворочать им с такой легкостью, будто мешал манную кашу, а не сто литров вязкой смолы.

— Кашу из грязи варить — дело дурное, — пробурчал он себе под нос, но ритм держал идеально.

Я знал, почему он это делает. Не из-за жалованья и не из страха. Он просто верил. Верил, что этот сумасшедший барин, который притащил в тайгу паровые машины и заставил Демидова плясать под свою дудку, знает, что делает. Это доверие давило на плечи похлеще любого атмосферного столба. Ошибиться было нельзя.

Когда щелочная вода была слита, мы перешли к огню.

На дворе, под навесом, уже был сложен очаг. На нем стоял широкий, низкий котел — бывшая ванна для закалки клинков.

— Огонь малый! — крикнул я кочегару. — Едва-едва чтоб лизало дно. Если перегреем — полыхнет так, что до самого Екатеринбурга светло будет.

Мазут перелили в котел. Он заблестел на солнце черным зеркалом.

Я приладил к краю котла медную трубку, изогнутую буквой «Г», второй конец которой уходил в ведро с водой.

— Это зачем? — спросил Мирон Черепанов, который крутился рядом, с интересом наблюдая за процессом.

— Чтоб легкие фракции отводить. То, что испаряется, лучше сконденсировать, чем дышать этим. Нам с вами легкие еще пригодятся.

Нагрев пошел. Над котлом поплыло марево. Запах изменился — стал резким и удушливым, с нотками горелой резины.

Раевский стоял рядом с часами и тетрадью. Он был в своей стихии. Для него это была не грязная работа, а эксперимент.

— Температура? — спросил я, макая палочкой и стряхивая каплю на камень. Капля зашипела.

— Градусов сто двадцать, по ощущениям, — прикинул я. Термометра у нас не было, приходилось работать «на глаз» и «на плевок». — Держим так. Пусть лишнее выкипает.

Час. Два.

Массе в котле становилось тесно. Она пузырилась и густела. Мешать становилось все труднее.

— Хватит! — скомандовал я. — Снимайте с огня. Теперь самое главное. Наполнители.

Мы заранее подготовили ингредиенты. Глина — белая, жирная, смолотая в пудру. Зола — чистая, березовая и просеянная через сито для муки. И сажа — жирная, черная копоть, которую мы соскребали с труб всю неделю.

— Глина даст вязкость, — комментировал я, пока Архип сыпал порошок в густую смраду. — Чтобы форму держало.

Масса жадно поглощала белый порошок, становясь серой и грязной.

— Зола, — скомандовал я. — Чтобы не липло к рукам и всему на свете.

Следом полетела сажа.

— А это — крепость. Углерод, братцы, всему голова.

Я мешал уже сам, чувствуя, как весло вязнет. Это больше напоминало замес крутого теста на пряники, только черного и вонючего. Руки гудели. Пот заливал глаза.

— Всё, — выдохнул я, бросая весло. — Остывает.

Мы смотрели, как варево в котле перестает парить и застывает, превращаясь в плотную, матовую субстанцию.

Когда температура упала настолько, что можно было терпеть рукой, я зачерпнул комок. Он был теплым и податливым, как разогретый воск, но гораздо плотнее.

Сжал в кулаке. Разжал. На ладони лежал черный слепок моих пальцев. Четкий, как гипсовая отливка. Я нажал пальцем — вмятина осталась, но края чуть спружинили назад.

— Не липнет, — удивленно сказал Архип, трогая массу.

— Сухо, — подтвердил Раевский, записывая в журнал.

Я оторвал кусок и со всего размаху швырнул его об верстак.

Звук был глухой — шмяк. Комок расплющился в лепешку, но не треснул и не разлетелся брызгами.

— Живучая, зараза, — хмыкнул я.

Взял молоток и ударил по лепешке. Молоток отскочил, едва не дав мне в лоб. На черной поверхности осталась вмятина, которая на глазах начала медленно выправляться.

— Ведьмино тесто, — вдруг сказал Архип.

Я посмотрел на него. Кузнец улыбался — впервые за весь этот каторжный день. В его бороде застряла сажа, на лбу были черные разводы, но глаза смеялись.

— Похоже, — согласился я. — Только печь из него мы будем не пироги, а дорогу в будущее.

Мирон Черепанов, который до этого молча щупал остывающий в котле монолит, поднял голову.

— Андрей Петрович, а может, не ждать серы? Давайте сейчас прям попробуем. На обод накатать. Деревянный.

— Без серы это не резина, Мирон, — покачал я головой. — Это… эрзац. Гумми-заменитель. На жаре поплывет, на морозе треснет. Нет сшивки, понимаешь? Молекулы не держат друг друга.

— Понимаю, — задумчиво кивнул механик. — Но форму-то отработать надо? Набить руку. Понять, как ее, проклятую, на колесо сажать, чтобы ровно было. А то придет сера, а мы будем гадать, с какой стороны к ней подойти.

Я задумался. В словах Мирона был резон. Практика — критерий истины.

— Дело говоришь. Давай так. Возьми старое колесо от телеги, сними железо. Обмотаем пенькой, пропитанной этой дрянью, а сверху накатаем слой потолще. Посмотрим, как ляжет.

Архип отковырнул кусочек массы и начал раскатывать его в пальцах. От тепла рук черная «глина» становилась мягче и пластичнее.

— Глядите, — сказал он. — Она ж как живая. Если где дырка или порез будет — нагрел кусок, прилепил, разгладил — и как новое. Сама залечивается.

Я выхватил у него кусок, смял, разорвал и снова слепил. Шов исчез.

— Точно, — я хлопнул себя по лбу. — Ремонтопригодность! Пока мы не вулканизировали её в камень, она ремонтопригодна. Для прокладок — идеально. Для изоляции крыш. Для заделки щелей в лодках.

Я повернулся к Раевскому.

— Пиши, друг мой, пиши жирными буквами: «Рецепт номер один. Без серы». Назначение: гидроизоляция, прокладки низкого давления, временный ремонт. Для колес не годится, но для хозяйства — вещь незаменимая.

Раевский старательно заскрипел пером, выводя в журнале историческую запись.

Я стоял над котлом с остывающим «ведьминым тестом» и чувствовал странную, дикую радость. Мы сделали это. Из грязи, мусора и золы мы создали материал, которого здесь быть не должно.

Это был еще не Goodyear. Но это уже был Воронов.

— Архип, — сказал я, вытирая черные руки о штаны (всё равно стирать, или сжигать). — Закрывай лавочку. Завтра попробуем накатать это на колесо. А сейчас — всем в баню. И молока. Каждому по кринке, за вредность.

— Молока — это можно, — одобрил кузнец. — А то во рту вкус такой, будто я это тесто жевал.

— Привыкай, Архип. Это вкус прогресса. Он, брат, не всегда шампанским отдает.

Я вышел из цеха на свежий воздух, посмотрел на свои руки. В поры, в линии жизни въелась черная копоть.

— Отмоем, — сказал я сам себе.

И пошел к дому, где горел мой керосиновый свет — чистый и белый.