Сон не шел. Я ворочался на широкой кровати, слушая ровное дыхание Ани, но стоит мне закрыть глаза, как передо мной вставала черная, вязкая стена. Мазут.

Он был везде. Лип к рукам, забивал ноздри фантомным запахом асфальта, тянулся бесконечными нитями, как пережженная карамель. Днем я убеждал себя и других, что это топливо, но подкорка бунтовала. Мой мозг, испорченный двадцать первым веком, отказывался видеть в мазуте просто дрова для топки.

Я встал, стараясь не скрипнуть половицей, и подошел к столу, где белели листы бумаги.

Мазут. Тяжелые фракции. Если выпарить их еще сильнее, останется битум. Гудрон. Он твердый на холоде, текучий в жару. Никудышный материал для колеса. Но если…

Рука сама потянулась к карандашу.

Гудьир. Чарльз Гудьир. Человек, который случайно уронил смесь каучука и серы на печку. Вулканизация.

У нас нет каучука. Синтетику делать — нужна химия, до которой еще сто лет. Но химический принцип один: сера сшивает молекулы. Делает текучее упругим.

Я начал писать, боясь упустить мысль.

Рецепт вырисовывался дикий, но единственно возможный. Берем густой, выпаренный до состояния смолы мазут. Это наша база. Но она хлипкая. Ей нужен наполнитель. Что у нас есть под ногами? Сажа. Обычная печная сажа из труб — это же углерод, лучший закрепитель. Зола. Мелкая, просеянная глина.

И сера. Желтый порошок, который свяжет эту грязь в единое целое.

Но сама по себе эта масса форму держать не будет. Её разорвет давлением, даже небольшим. Нужен скелет. Арматура.

Я нарисовал круг в разрезе.

Пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная этой адской смесью. Десятки слоев грубой парусины, промазанные горячим составом, сложенные друг на друга и спрессованные.

Если мы сварим такой «пирог»… Если запечем его в форме при правильной температуре… Мы получим не резину в чистом виде. Мы получим композит. Грубый, страшный на вид, но герметичный и упругий.

Из него можно делать не только баллоны-шины. Прокладки для паровых машин — долой вечно горящую кожу. Подошвы сапог, которые не промокают и не скользят. Приводные ремни, которые не вытягиваются, как сыромятная кожа. Даже гнущиеся шланги для перекачки нефти.

Я отложил карандаш. За окном серело. Голова была ясной и звонкой, как после ледяного душа.

— Андрей? — сонный голос Ани раздался из вороха подушек. — Ты чего вскочил? Опять война?

— Нет, — я обернулся, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Хуже, Аня. Химия. Спи. У нас завтра день будет долгий.

Утром на планерку в контору набился весь мой «генштаб». Раевский протирал очки, Мирон Черепанов с интересом разглядывал мои ночные каракули, а Архип стоял у двери, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая скепсис старого мастера, которого оторвали от наковальни ради очередной барской причуды.

— Значит так, господа инженеры, — начал я, пододвигая к центру стола бутыль с черной жижей. — Мы с вами уперлись в тупик. Нефть есть, а возить её не на чем. Телеги вязнут, бочки бьются, «Ерофеичи» жрут ресурс. Нам нужно новое колесо. Мягкое.

— Из чего? — деловито спросил Мирон. — Кожу в десять слоев? Так размокнет.

— Из грязи, — отрезал я. — Буквально.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Мы будем варить мазут. Долго и нудно, выпаривая все летучее, пока он не станет густым, как замазка. Потом замешаем туда сажу — благо её у нас тонны. И серу.

При слове «сера» Раевский вскинул брови.

— Серный цвет? Андрей Петрович, вы хотите получить… некое подобие гуммиластика?

— В точку. Эрзац-резину.

Я развернул свой ночной чертеж.

— Форма — тор. Бублик. Внутри — силовой каркас из пеньковых канатов и пропитанной парусины. Снаружи — слой нашей вареной смеси. Внутри — пустота, куда мы загоним воздух.

— В печи запекать будем? — тут же уловил суть Мирон. Черепанов хоть и был молод, но был механиком от бога, он уже видел оснастку. — Нужна форма разъемная. Чугунная и полированная, чтоб не прилипло.

— Точно. Две полусферы. Стягиваем болтами — и в печь. Температуру подбирать придется опытным путем. Перегреем — получим уголь. Недогреем — останется липкая мазня.

Архип наконец подал голос от двери.

— Из болотной грязи конфетку лепить собрались? — проворчал он. — Андрей Петрович, ну баловство же. Железо — оно надежное. А это… порвется на первом сучке.

— Не порвется, Архип. Внутри канат будет. Ты когда-нибудь пробовал порвать просмоленный корабельный трос? Вот то-то же. А мягкость нам нужна, чтобы телега не скакала по камням, а облизывала их.

Я посмотрел на кузнеца жестко.

— И вот еще что. С серой шутки плохие. Вонь будет стоять такая, что чертям тошно станет. И ядовито это. Поэтому варить будем только на открытом воздухе, под навесом и с наветренной стороны. Никаких закрытых помещений. Кто надышится — молоком отпаивать и в баню.

Архип помолчал, пожевал губами, глядя на мой чертеж. Потом махнул рукой.

— Ладно. Раз вы говорите… Сделаем форму. Только чугун лить — это к литейщикам надобно, я ж по ковке больше.

— Форму Мирон на себя возьмет, — кивнул я Черепанову. — Твоя задача, Архип — пресс винтовой соорудить, чтоб эту форму сдавливать, пока она в печи томится.

Мы распределили роли быстро, по-военному. Раевский взялся за расчеты пропорций смеси — ему, как человеку образованному, доверия с весами было больше. Мирон с Архипом ушли шушукаться насчет оснастки.

— Ефим! — окликнул я нашего есаула.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Твоя задача как можно быстрее добраться до Степана. Нам нужна сера. Много серы. Пусть ищет её где хочет. У аптекарей, у пороховых дел мастеров, хоть из-под земли достанет. Нам нужны пуды.

Савельев кивнул.

— Еще что-то нужно?

— Нет. Уже можешь собираться. — Тот по военному развернулся и ушел.

Я оглядел присутствующих.

— Елизар. Еще глина нужна, белая и жирная, без песка. И пенька.

— Найдем, — старовер улыбнулся. — Родичи горшки делают — они толк в этом знают.

В дверях показалась борода Фомы. Наш следопыт переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно в кабинете.

— А мне чего, Андрей Петрович? Опять в болото лезть?

— Тебе, Фома, самая важная задача. Зима близко. Нефть на морозе густеет. Если мы сейчас не подготовимся, в морозы будем лапу сосать, а не качать.

Я развернул карту с отмеченным оврагом.

— Берешь плотников с инструментом и едешь на точку. Надо поставить два сруба. Прямо над выходами нефти. Добротные, с двойными стенами, просыпанными опилками или землей. Тепляки.

Фома почесал затылок.

— Это чтоб жиже тепло было?

— И жиже, и людям. Внутри печь сложишь, но так, чтобы искра наружу не вылетела. Трубу высокую, с искрогасителем. Пол наклонный, желоб в приямок. Чтоб нефть самотеком в теплое нутро шла, а там мы её черпать будем. До белых мух должен успеть.

— Успеем, — кивнул Фома. — Лес там строевой есть, срубим быстро.

Когда кабинет опустел, я остался один. Тишина постепенно возвращалась, заполняя пространство после нашей бурной дискуссии.

На столе стояла бутыль с мазутом. Темная и густая жидкость едва колыхалась за стеклом.

Я подошел к столу, провел пальцем по горлышку.

Странно все-таки устроена жизнь. В прошлом веке люди голову ломали, как от этой дряни избавиться, сливали в реки, жгли зазря. А здесь, в девятнадцатом, это ключ ко всему.

— Ну здравствуй, резина, — тихо сказал я, глядя в черную глубину бутыли. — Мы с тобой давно не виделись.

Мазут молчал, но мне казалось, что в его густой черноте прячется упругая сила, готовая принять любую форму, которую я ей прикажу. Колесо истории скрипнуло и покатилось немного мягче.

* * *

Мы выехали затемно. Тайга еще спала, укутанная в сырой предрассветный туман, но «Ерофеич» уже проснулся, недовольно фыркая и поплевывая паром.

Я занял место за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Аня устроилась рядом, закутавшись в дорожный плащ так, что виднелся только нос да блестящие глаза.

— Ну, с Богом, — пробормотал я, скорее по привычке, чем от большой набожности.

Рывок — и мы тронулись. Гусеницы с лязгом вгрызлись в землю, оставляя за спиной спящий лагерь. Впереди были полдня пути и Екатеринбург.

Странное дело: я ехал в город на беседу. К священнику.

И, честно говоря, я бы предпочел сейчас прорываться через кордон со штуцером в руках.

Я посмотрел на Аню. Она сидела смирно, но я видел, как подрагивают уголки ее губ.

— Чего смеешься? — буркнул я, перекрикивая гул котла.

Она чуть сдвинула воротник плаща.

— Ты такой напряженный, Андрей. Вцепился в рычаги, смотри не оторви их.

— Дорога скользкая.

— Дорога нормальная. Не ври мне, Воронов. Ты боишься.

— Я? Боюсь? — я фыркнул, чуть добавив пару, чтобы «Ерофеич» бодрее перевалил через корень. — Я, душа моя, не боюсь. Я… тактически опасаюсь.

— Кого? Отца Серафима? Старичка божьего одуванчика?

— Этот одуванчик, Аня, может одним росчерком пера перечеркнуть все наши планы. «Не готов, раб божий Андрей. Иди, кайся, постись, молись и приходи через три года». И всё. Никакой свадьбы.

Аня рассмеялась, звонко и беззаботно. Ей было легко. Она выросла в этом времени, для неё церковь, попы и иконы — это часть ландшафта, как березы или снег. А я? Я человек, который в церкви то бывал несколько раз, зато знает, что есть квантовая физика и теория струн. И теперь мне нужно идти к человеку, который свято верит, что мир создан за шесть дней, и убедить его, что я достоин взять в жены дворянку.

— Не перечеркнет, — сказала Аня, успокоившись. — Ты же герой. Спаситель. Народный заступник.

Мы как раз проезжали мимо одной из деревень. Убогие избушки, покосившиеся заборы, лай собак. Но стоило нам показаться на дороге, как мужики, чинившие прясло, побросали топоры. Бабы, шедшие с ведрами, остановились.

Они махали нам. Не как барину, с подобострастием и страхом. А как… как Гагарину, наверное. С искренней и простой радостью.

Один дед даже шапку снял и перекрестил наш дымящий вездеход.

— Видишь? — Аня кивнула на них. — Они помнят пожар. Помнят тиф. Для них ты почти святой. Отец Серафим это знает. Он не глупый человек.

— Надеюсь, — проворчал я.

Лес начал редеть. Мы вышли на тракт. Здесь трясло меньше, и «Ерофеич» побежал веселее.

— Давай прорепетируем, — предложила Аня, доставая свой блокнот. — Представь, что я — отец Серафим.

— У тебя бороды нет.

— Воображение включи. — Хихикнула она. — Итак, сын мой Андрей. Скажи мне, как ты понимаешь долг главы семейства?

Я закатил глаза.

— Долг главы семейства — обеспечить семью, защитить от врагов и не дать помереть с голоду. Построить дом, посадить дерево… ну и так далее.

— Плохо, — Аня покачала головой, делая пометку в блокноте карандашом. — Слишком приземленно. Нужно про духовное. Про ответственность перед Господом за душу супруги. Про то, что муж есть глава жены, якоже и Христос глава Церкви.

— Аня, я инженер! Я мыслю категориями прочности материалов и КПД. Если я начну ему цитировать Писание, он сразу поймет, что я вру.

— Тогда не цитируй. Говори своими словами, но… мягче. Смиреннее.

— Смиреннее… — повторил я, пробуя слово на вкус. — Ладно. «Батюшка, я обязуюсь быть надежной опорой, не обижать, любить и уважать. И детей, если Бог даст, воспитаем в чести и совести». Так пойдет?

— Уже лучше. А если спросит, почему в церковь редко ходишь?

— Скажу правду. Некогда. Заводы стоят, люди работы ждут. Труд — тоже молитва. А сами церкви вон по селам восстанавливаю.

Аня вздохнула и закрыла блокнот.

— Андрей, ты неисправим. «Труд — молитва». Это протестантизмом отдает. Ты смотри, не ляпни это там. Лучше скажи: «Грешен, батюшка, каюсь. Суета мирская заела. Но душой всегда с Богом». И голову опусти. Вот так.

Она показала, как надо скорбно опускать голову. Получилось у неё артистично.

— Аня, если я начну так играть, он меня в скоморохи запишет. Я скажу как есть. Я человек дела. Я не умею красиво говорить о высоком. Я умею делать так, чтобы людям жилось легче. Чтобы они не мерзли, не голодали и не гнили заживо от болезней. Разве это не угодно Богу?

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

— Знаешь… Может, ты и прав. Врать тебе не идет. Скажи как есть. Только без твоих этих… штучек. Без «КПД», «оптимизации» и «стратегического планирования». Просто по-человечески.

* * *

Мы вкатились в Екатеринбург к обеду. Город встретил нас привычным шумом торговых рядов и звоном колоколов. «Ерофеич», покрытый слоем дорожной пыли, выглядел здесь чужаком, пришельцем из другого мира — мира железа, пара и тайги.

Мы загнали машину во двор к Степану.

Степан выбежал на крыльцо, протирая очки на ходу. Вид у него был торжественный и немного встревоженный.

— Прибыли! Слава тебе Господи, добрались без приключений.

— Какие приключения, Степан? — я спрыгнул с брони, разминая затекшие ноги. — Дорога есть, машина исправна. Скука смертная. Как тут у вас?

Степан просиял.

— Новости есть, Андрей Петрович! Добрые вести! Вы ж серу заказывали? Для… ну, для того самого дела?

Я кивнул. Сера для вулканизации, для моих будущих колес.

— Так вот, списался я с купцом нижегородским. Есть у него сера. Партия хорошая, чистая. Через месяц обоз будет здесь. Дороговато берет, правда, но зато объем такой, что нам на год хватит.

— Отлично. Бери, не торгуйся особо. Время дороже. Что еще?

— Семён. Ушлый малый, далеко пойдет! — Степан понизил голос, хотя во дворе были только свои. — Оформил еще три участка вокруг нашего оврага. Теперь там мышь не проскочит, чтобы на нашу землю не наступить. Буферная зона, как вы и велели. Расширяемся.

— Молодец Семён. Выпиши ему премию. И сапоги новые купи, а то он босиком скоро ходить будет.

Я глянул на свои сапоги. Тоже не мешало бы почистить. Мы с Аней были похожи на бродяг.

— Ладно, Степан, новости хорошие. Но сейчас не до серы. Нам переодеться надо. И дух перевести. Через час к отцу Серафиму идти.

Степан сразу посуровел.

— Дело важное. Ответственное. Вы уж там, Андрей Петрович, не оплошайте. Отец Серафим — он строгий.

— Да знаю я, знаю! Все меня пугают этим Серафимом, как будто к Ивану Грозному на доклад иду.

Мы поднялись в комнаты. Вода в умывальнике была холодной. Я смыл дорожную грязь, побрился опасной бритвой, стараясь не порезаться.

Аня возилась за ширмой долго. Шуршала платьями, что-то бурчала себе под нос. Когда она вышла, я невольно залюбовался. Скромное, темно-синее платье, гладко зачесанные волосы, минимум украшений. Никакой столичной фифы, просто благочестивая девица. Хамелеон.

— Ну как? — она покрутилась перед зеркалом. — Похожа я на кроткую невесту?

— Ты опасна, Аня. Ты можешь притвориться кем угодно. Даже святой.

— Это комплимент?

— Самый лучший. Пошли. Нельзя опаздывать. Пунктуальность — вежливость королей.

Мы вышли на улицу. Решили идти пешком — погода стояла чудесная, да и растрястись после дороги не мешало.

Екатеринбург жил своей неспешной, сытой жизнью. Купцы степенно вышагивали по тротуарам, приказчики бегали с поручениями, а извозчики ругались на перекрестках. Никому не было дела до нас. Никто не знал, что вот эти двое, идущие под ручку, не так давно обсуждали будущее этой империи.

А у меня в голове крутилось только одно: что сказать батюшке? Как объяснить ему, кто я такой, не раскрывая правды, от которой его удар хватит? «Я пришелец из будущего, батюшка. Там Бога отменили, потом вернули, а потом вообще черт-те что началось. А я вот решил тут у вас порядок навести».

М-да. Прямой путь в сумасшедший дом.

Впереди показались купола Екатерининского собора. Золото горело на солнце так ярко, что больно было смотреть.

Аня вдруг крепко сжала мою руку.

Я скосил на неё глаза. Она смотрела прямо перед собой, лицо каменное, но рука выдавала. Волнуется. Моя железная леди, которая не моргнув глазом лезла в пекло, боялась разговора о душе.

— Эй, — шепнул я. — Ты чего?

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Страшно. Вдруг он скажет «нет»? Вдруг он увидит… что мы не такие? Что мы чужие здесь?

— Мы не чужие, Аня. Мы делаем этот мир лучше. Разве не в этом смысл?

— Смысл — да. А канон — нет.

Мы подошли к массивным дубовым дверям. Я почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору школы за разбитое окно.

Я глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха.

— Прорвемся, — сказал я, скорее себе, чем ей. — Где наша не пропадала.

Потянул тяжелую ручку на себя. Дверь подалась неохотно, с тягучим скрипом.

Нас обдало запахом ладана, воска и вековой прохлады. Гул улицы мгновенно стих, оставшись где-то за спиной, в другом измерении. Впереди был полумрак, тишина и строгие лики святых, взирающие на нас с иконостаса.

Я переступил порог, чувствуя, как Аня прижимается к моему плечу. Начинался очередной экзамен в моей новой жизни. Экзамен не по химии, не по механике, а по человечности. И шпаргалок у меня не было.

* * *

Отец Серафим появился из бокового придела бесшумно, словно материализовался из воздуха. Сухонький, седой, в выцветшей, но опрятной рясе. Глаза у него были водянистые, но смотрели цепко, без старческой мути. Казалось, он видит не меня, не мой новый сюртук, а всё то, что я пытался спрятать: и «Ерофеича», и нефть, и тот факт, что я вообще не отсюда.

Мы с Аней поклонились. Она — низко, истово, как подобает благочестивой девице. Я — сдержанно, стараясь изобразить почтение, но не скатиться в лакейство.

— Андрей Петрович, Анна Сергеевна, — голос у священника был тихий. — Проходите. Ждал я вас. Степан Михайлович сказывал, дело у вас большое, суетное.

Он повел нас не к алтарю, а в маленькую комнатку при трапезной. Там, на столе стоял пузатый самовар и блюдце с колотым сахаром.

— Садитесь, — кивнул он на лавки. — Разговор у нас долгий будет. О душе, о семье.

Мы сели. Аня сложила руки на коленях, опустила глаза. Я сел рядом, чувствуя себя школьником на экзамене по предмету, который прогуливал весь семестр.

Отец Серафим не торопясь налил нам чаю. Это ожидание выматывало похлеще любого аврала.

— Ну, сказывай, раб божий Андрей, — наконец произнес он, глядя на меня поверх пара. — Зачем тебе венчание? Мода нынче такая пошла, или нужда прижала? Или, может, совесть взыграла?

Вопрос был с подвохом. Скажешь «мода» — выгонит. Скажешь «нужда» — заподозрит грех, «совесть» — начнет копаться в грязном белье.

Я вспомнил совет Ани. «Без своих штучек».

— Семью хочу, отец Серафим, — сказал я просто. — Дом, чтобы не пустой был. Чтобы было ради кого жить и работать. Одному — оно ведь как волк в лесу: вроде и свободен, а выть хочется.

Священник хмыкнул, отхлебнул из блюдца.

— Волк, говоришь… Степан сказывал, ты человек деловой. Машины строишь диковинные, землю роешь. Говорят, гордыни в тебе много. Мол, сам себе хозяин, и Бог тебе не указ.

Я почувствовал, как Аня напряглась рядом. Ее носок туфельки легонько коснулся моего сапога под столом. «Осторожно».

— Гордыня — грех, батюшка, знаю. Но и уныние — грех. А если сидеть сложа руки и ждать манны небесной — так и с голоду помереть недолго. Бог дал руки, дал голову. Разве не для того, чтобы ими работать? Я ведь не для себя одного стараюсь. Люди при деле, сыты, одеты.

— Сыты… — протянул он. — Это хорошо. Тело накормить — дело благое. А душу чем кормишь? Слыхал я, в церковь ты не ходок. Некогда, говоришь?

— Некогда, — подтвердил я, глядя ему в глаза. — Завод не остановить, печь не погасить. Там люди. Если я уйду молебны служить, а котел рванет — кто ответит? Я отвечу. И перед людьми, и перед Богом. Так что моя молитва — в труде.

Отец Серафим прищурился.

— «Труд — молитва»… инаковерием попахивает, сын мой. Но, — он помолчал, разглядывая меня, — глаза у тебя честные. Не бегают. И то, что не юлишь, не притворяешься святошей — это мне нравится. Иной придет, лоб расшибет в поклонах, елеем течет, а нутро гнилое. Ты же… жесткий. Как железо твое. Но ржавчины пока не вижу.

Он перевел взгляд на Аню.

— А ты, дочь моя? Готова за таким идти? Он ведь не спросит, устала ли, не спросит, хочешь ли. Попрет вперед, как тот его железный зверь, и тебя за собой потащит. Выдержишь?

Аня подняла голову. В глазах ее уже не было притворного смирения.

— Выдержу, батюшка. Я ведь тоже не из киселя сделана. Где он попрет — там я дорогу проложу. А где застрянет — там подтолкну.

Отец Серафим смотрел на нее долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — морщинки разбежались от глаз лучиками.

— Ишь ты… «Подтолкну». Демидовская порода, видать. Крепкая. Ну что ж… Вижу, не по прихоти жениться надумали. Есть стержень.

Он достал из ящика стола толстую книгу в кожаном переплете.

— Запишу я вас. На второе сентября. Но условие мое помните? Еще две беседы. И исповедь перед венцом. Без этого — ни-ни.

— Помним, батюшка, — кивнул я. — Будем. Как штык.

— «Как штык»… Вояка, — он покачал головой, но уже без строгости. — Идите с богом. И это… Степану скажи, чтоб свечей прислал тех, новых. А то глаза к старости слабы стали, а при лучине Писание читать — мука.

Я чуть не поперхнулся. Ай да Степан! Ай да «коммерческая тайна»!

— Пришлем, отец Серафим. Самых лучших.

Мы вышли из храма, щурясь от яркого солнца.

— Пронесло, — выдохнул я. — Я уж думал, сейчас начнет катехизис гонять.

— Он умный, — сказала Аня, беря меня под руку. — Он людей видит. Ты ему понравился.

— Я? Понравился? Да он смотрел на меня, как на еретика, которого сжечь жалко, а крестить поздно.

— Нет. Он увидел, что ты настоящий. Здесь, в городе, много фальши, Андрей. Купцы, чиновники — все играют роли. А ты пришел такой… как есть. С мазутом под ногтями и правдой на языке.

— Ладно, философ ты моя. Пошли к Степану. Надо собираться. Домой хочу. К железу. Там все проще.