Декабрь ударил так, как бьёт молот по наковальне — резко и звонко, без предупреждения. Морозы стояли такие, что воздух на улице казался густым, и каждый вдох обжигал лёгкие ледяным огнём. Деревья трещали, стреляя лопнувшей древесиной на всю тайгу, словно партизаны в засаде. Но внутри мастерских зимы не существовало. Здесь было жарко, дымно и шумно. Мы отменили день и ночь, оставив только смены.

Мы вышли на финишную прямую, и этот последний рывок выматывал сильнее, чем марафон по болотам.

Архип стоял у малого горна, колдуя над самой капризной деталью — поршневыми кольцами. Тут требовалась не просто кузнечная сила, а ювелирная точность и чутьё металла, граничащее с мистикой. Кольцо должно быть пружиной. Оно обязано распираться внутри цилиндра, скользить по масляной плёнке и при этом намертво запирать газы, рвущиеся в картер.

— Да чтоб тебя черти драли! — рычал кузнец, швыряя в угол очередную лопнувшую заготовку.

Технологию мы изобретали на ходу. Стальную ленту, легированную, с тем самым марганцем, навивали в тугую спираль, потом резали, разводили замок и калили. В теории звучало просто. На практике сталь вела себя как истеричная барышня.

Первые кольца вышли перекаленными. Я попытался развести замок, чтобы надеть на поршень, но кольцо сказало «дзынь», звонко треснув и разлетелось на три куска. Хрупкое, как стекло.

Вторая партия оказалась мягкой, как оловянная ложка. Согнул — оно и осталось кривым. Никакой упругости. Компрессию такая «тряпка» держать не будет.

Архип чернел лицом, матерился сквозь зубы так, что, казалось, угли в горне краснели от смущения, но начинал заново. Грел, крутил, макал в масло, отпускал.

Удача улыбнулась нам только на пятой попытке.

Кузнец протянул мне тёмное, синеватое кольцо. Я взял его, сжал пальцами. Оно упруго подалось и тут же вернулось в исходную форму.

— Ну-ка, — я подошёл к блоку цилиндров.

Вставил кольцо в гильзу. Подтолкнул донышком поршня, чтобы выровнять. Оно щёлкнуло, плотно прижавшись к стенкам.

Достал щуп. Тоненькую стальную пластинку. Зазор в замке — десятые доли миллиметра. Как раз на тепловое расширение.

— Идеально, Архип, — выдохнул я. — Просто песня.

Три кольца на поршень. Два верхних — компрессионные и жёсткие, чтобы держать удар взрыва. Нижнее — маслосъёмное, с хитрой фаской, чтобы скрести лишнее масло со стенок, не давая ему гореть в камере. Архип, поймав «рецепт», наклепал пять комплектов. Три в работу, два в запас. На всякий случай.

Пока мы воевали с пружинной сталью, в соседнем углу шла битва с гравитацией и инерцией. Маховик.

Эта деталь должна сглаживать рывки двигателя, запасать энергию взрыва и крутить вал, пока поршень делает холостые ходы. Двадцать пудов чугуна. Три с лишним центнера.

Отливали мы его в земляную форму прямо в полу цеха. Когда остывшую чушку надо было поднять и водрузить на станок, сбежалась вся свободная артель. Мы городили систему блоков и рычагов, трещали верёвки, мужики кряхтели, упираясь сапогами в земляной пол.

— Раз-два, взяли! Ещё чуть-чуть! Помалу!

Водрузили. Станина токарного станка жалобно скрипнула, приняв вес, но выдержала.

Мирон не отходил от агрегата трое суток. Он спал урывками, прямо тут, на стружке, ел, не отрывая взгляда от вращающейся громадины. Маховик должен быть отбалансирован идеально. Если такая дура начнёт бить на оборотах, она разнесёт мастерскую в щепки и убьёт нас всех.

Когда Мирон выключил станок, в цехе повисла звенящая тишина. Он провёл ладонью по торцу маховика. Поверхность была гладкой, как зеркало пруда в безветрие. Биения не было видно глазом.

— Зеркало, — хрипло сказал он, и глаза его, красные от недосыпа, светились гордостью.

Дальше шли подшипники коленвала. Никаких шариков и роликов — они не выдержат ударных нагрузок дизеля. Только скольжение. Только хардкор.

Мы делали вкладыши. Бронзовые полукольца, внутри которых заливали баббит — мягкий сплав свинца и олова.

— Смотри, Мирон, — учил я, плавя серый металл в тигле. — Главное — не перегреть и лить плавно. Пузырь внутри останется — раскатает его валом, вкладыш поплывёт, и застучит движок.

Запах расплавленного свинца мешался с запахом канифоли и масла. Мы шабрили (скоблили) готовые вкладыши вручную, подгоняя их по по отметкам. Они показывали пятна контакта. Терли, пока пятно не исчезало совсем.

Аня тем временем царствовала в своём углу. Система охлаждения была её епархией.

На верстаке стоял радиатор — настоящее произведение искусства. Набор медных трубок, впаянных в два бачка. Аня контролировала процесс пайки лично, никому не доверяя. Она буквально нависла над одним из подмастерьев и следила за каждым его движением.

Рядом лежала помпа — водяной насос, который будет гонять воду, приводимый ремнём от коленвала.

Но главной её гордостью были шланги. Те самые, из двойной оплётки. Они стояли на стенде уже третью неделю, надутые горячей водой под давлением.

— Сухо, — констатировала Аня, проводя пальцем по соединению. — Ни слезинки. Двойная диагональ — наше всё. Резина держит. Только конденсат сверху немного собирается.

Топливный бак мы сделали из обычной жести, спаяв аккуратный короб с краником внизу. Никакой хитрости — просто ёмкость. От него медная трубка вела к насосу высокого давления, а уже оттуда — толстостенная стальная магистраль шла к форсунке.

Последним штрихом стала выхлопная труба. Чугунное колено, выведенное сквозь стену мастерской на улицу.

— Предупреждаю сразу, — сказал я мужикам, когда мы монтировали трубу. — Грохот будет как от пушки. Не пугайтесь. Глушитель пока не делали, нам главное — запустить.

И вот настал этот день.

Детали лежали на верстаках, разложенные в строгом порядке, как хирургические инструменты перед сложной операцией. Блестел шлифованный металл, тускло отливал чугун, чернела резина. Запах масла и чистого железа щекотал ноздри.

Саша Раевский сидел на высоком табурете с планшетом, быстро зарисовывая раскладку. Он понимал: это история.

Я прошёл вдоль рядов. Коснулся рукой холодного бока блока цилиндров. Провёл пальцем по шейке коленвала. Щёлкнул пружиной форсунки. Потрогал упругий резиновый шланг.

Всё это — абсолютно всё — было сделано здесь. Посреди глухой тайги. Руками людей, которые два года назад знали только кирку, лопату и, может быть, примитивный паровик. У нас не было заводов Круппа, не было английских станков, не было инженеров с дипломами. Были только мы.

Я обернулся. Вся команда стояла полукругом, глядя на меня. Мирон, Ефим, Архип, Аня, Раевский, Матвей. Лица уставшие и осунувшиеся, но в глазах — тот самый огонь, который плавит руду.

— Мужики… и Аня, — сказал я тихо, но в тишине мастерской голос прозвучал громко. — Мы сделали невозможное. Мы выгрызли эти железки у природы зубами.

Я положил руку на маховик.

— Завтра собираем. Без спешки. С чувством, с толком. Если что-то пойдёт не так — будем чинить. Если пойдёт совсем не так и рванёт — будем отливать заново. Но мы соберём эту штуку и заставим её работать. Даже если нам придётся возиться с ней до весны.

Архип хрустнул пальцами.

— Соберём, Андрей Петрович. Куда ж она денется.

* * *

Раннее утро на прииске встретило нас морозной свежестью, дымом из печных труб и едва уловимой горечью вчерашней окалины. Но сегодня воздух был особенным. Он был наэлектризован, как перед грозой, хотя на небе не было ни облачка.

Я выгнал всех лишних из мастерской ещё затемно. Оставил только «священный круг»: Черепановы, Архип, Раевский и, конечно, Аня. Сегодня здесь не место зевакам. Сборка двигателя — это не ярмарочный балаган, это таинство. Либо мы сейчас родим новую эпоху, либо с треском провалимся в тартарары, забрызгав стены маслом и осколками надежд.

В центре цеха, на специально подготовленном фундаменте из дубовых брусьев, врытых в землю на добрый метр, возвышалось наше творение. Пока ещё разобранное на атомы.

— Ну, с Богом, — тихо сказал я, оглядывая команду. — Не спешим. Руки не должны дрожать.

Мы начали с блока. Тяжёлая чугунная отливка, за которую мы бились насмерть, глухо стукнула, опускаясь на деревянное ложе. «Объект Ноль». Он никуда не поедет. У него нет колёс, нет рамы. Он прикован к земле, как Прометей к скале. Его единственная задача — выжить. Выжить и доказать, что взрыв можно превратить в работу.

— Архип, масло, — скомандовал я.

Кузнец поднёс ведро с тёплым маслом. Я щедро плеснул его в постели коленвала — бронзовые вкладыши, залитые баббитом. Они заблестели жирным блеском.

Мы вчетвером подняли коленвал. Тяжёлый, кованый, с массивными противовесами.

— Опускаем… ровно! Не перекашивай!

Вал лёг на своё место мягко, с чавкающим звуком, выдавив лишнее масло. Я провернул его рукой. Он пошёл туго, вязко, но без заеданий. Как в густом меду.

Дальше — маховик. Двадцать пудов инерции.

Это была самая ювелирная часть грубой работы. Огромный чугунный диск висел на талях, покачиваясь над концом вала. Мирон, высунув кончик языка от усердия, направлял шпоночный паз.

— Помалу… Ещё… Стоп!

Металл встретился с металлом. Шпонка вошла в паз плотно, с натягом. Архип взял кувалду, но я остановил его жестом. Взял тяжёлую киянку из твёрдого вяза.

Тук. Тук. Тук.

Удары были глухими, но маховик полз по валу, миллиметр за миллиметром, пока не упёрся в бортик. Затянули гайку. Я снова попытался провернуть вал. Теперь для этого потребовалось навалиться всем весом. Инерция сопротивлялась, не желая сдвигаться с места, но когда маховик всё же стронулся, он продолжил движение сам, неохотно и величественно.

Мирон уже колдовал над поршневой группой. Он смазал зеркало гильзы, и теперь аккуратно сжимал кольца оправкой, которую согнул из жести.

— Давай, родной, полезай в печку… — шептал он.

Поршень скользнул внутрь. Сначала туго, потом легче. Характерный звук — «шшш-ххх» — кольца расправились, вгрызаясь в стенки цилиндра. Я закрыл глаза на секунду, наслаждаясь этим звуком. Это была музыка. Звук правильной притирки, звук герметичности.

— Шатун? — спросил я.

Ефим уже лежал под блоком (мы специально подняли фундамент повыше), затягивая крышку шатуна.

— Готово, Андрей Петрович. Люфта нет. Ходит гладко.

Настала очередь головки.

Аня подала прокладку. Мы вырубили её из толстого листа паронита, который чудом нашли на складах в Тагиле — там его использовали для паровых котлов.

— Смотри, чтобы отверстия совпали, — предупредила она, разглаживая материал.

Головка накрыла блок, как крышка гроба. Только в нашем случае — колыбели. Я взял ключ с длинным рычагом.

— Тянем крестом. Аня, следи.

Мы тянули болты до скрипа. Равномерно. Обходя по кругу раз за разом, чтобы не перекосило, чтобы прокладку расплющило в блин, не оставив газам ни единого шанса на побег.

— Хватит, — сказала Аня. — Сорвёте резьбу.

Теперь навесное.

Топливный насос встал на боковину блока, как родной. Его привод — эксцентрик на коленвале — выглядел просто, но в этой простоте была гениальность Мирона. Толкатель будет бить по плунжеру ровно в тот момент, когда поршень подойдёт к верхней мёртвой точке.

Медная трубка высокого давления, изогнутая S-образной змеёй, соединила насос и форсунку. Она блестела в свете ламп, как инструмент в операционной.

— Мирон, форсунку, — кивнул я.

Парень вкручивал её с такой нежностью, словно укладывал первенца в люльку. Никаких резких движений.

— Охлаждение, — скомандовал Саша Раевский.

Радиатор. Наши «двойные диагонали», соединили водяную рубашку с медными сотами. Захомутали соединения проволокой, скручивая её до врезания в резину.

— Воду!

Ермолай опрокинул ведро в горловину радиатора. Вода зажурчала, заполняя систему.

Мы все замерли, глядя на шланги, на стык головки и блока, на помпу.

Тишина.

Под радиатором сухо. На полу — ни капли.

— Держит… — выдохнул Матвей.

Выхлопную трубу — кривое чугунное колено — вывели прямо через дыру в деревянной стене. Снаружи приладили трубу повыше, чтобы сажа летела в небо, а не в физиономии зевакам, которые, я уверен, уже начали собираться у забора, знающие об очередной выдумке барина.

Осталось топливо.

Бак — простую канистру из лужёной жести — закрепили на стене, повыше двигателя, чтобы солярка шла самотёком к насосу. Я открыл кран. Густая, желтоватая жидкость побежала к насосу.

— Прокачай, — сказал я Мирону.

Тот несколько раз нажал на рычаг ручной подкачки. В трубке высокого давления что-то жимкнуло. Воздух вышел. Теперь там только топливо. И оно готово прыгнуть в цилиндр под сумасшедшим давлением.

Последний штрих — декомпрессор. Простой клапан на головке. Без него мы бы надорвали пупки, пытаясь провернуть маховик. Компрессия такая, что воздух внутри становится твёрдым, как кирпич. Открыл декомпрессор — воздух выходит свободно, можно раскрутить маховик. Закрыл — и инерция маховика должна пробить сжатие, заставив топливо вспыхнуть.

Мы отступили на шаг.

Вот он. Зверь.

Он выглядел жутко. Это не был прилизанный мотор из двадцать первого века, спрятанный под пластиковым кожухом. Это было чугунное чудовище из стимпанковского кошмара. Грубое и тяжёлое. Огромный маховик, толстые рёбра цилиндра, паутина трубок, торчащие болты. Он пах маслом, холодным металлом и скрытой угрозой.

В нём не было изящества, но была мощь. Первобытная, грубая сила.

Я смотрел на него и вспоминал дизель своего «ТРЭКОЛа». Маленький, компактный, безотказный японец. От этого монстра до того японца — как от каменного топора до лазерного скальпеля. Но принципы… физика не меняется. Если законы термодинамики работали в Тойота-сити в две тысячи двадцатых, они обязаны работать и в уральской тайге в тысяча восемьсот двадцать первом.

Воздух сжимается. Нагревается. Вспышка. Расширение. Работа.

Ничего сложного. Кроме того, что мы сделали это напильником и молотком.

Я подошёл к двигателю вплотную. Положил ладонь на холодный, шершавый бок цилиндра. Металл ещё хранил память о резце, о руках Мирона, о жаре вагранки.

— Ну что, Зверь, — тихо сказал я, глядя на маховик. — Проснёшься или нет? Мы тебе жизнь дали. Теперь твой ход.

Аня подошла и встала рядом. Её рука легла поверх моей.

— Он проснётся, Андрей. У него нет выбора. Мы в него слишком много души вложили.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как колотится сердце — громче, чем молот Архипа.

— Мирон, Архип. На рукоятку.

* * *

Тишина в цехе перед запуском была осязаема. Мы стояли вокруг «Зверя» и каждый, наверное, молился своему богу: я — термодинамике, старовер Фома — по своим канонам, а Мирон, кажется, просто шептал проклятия, перебирая в уме допуски и посадки.

Электростартера у нас не было. Аккумуляторы только для радио. Была только грубая мужская сила и физика рычага.

— Веревку! — скомандовал я.

Архип притащил моток толстого пенькового каната, пропитанного смолой так, что он стоял колом. Мы закрепили узел в специальном пазу на маховике, и кузнец начал наматывать витки. Раз, два, три. Пенька ложилась в канавку плотно, с характерным скрипом.

— Нужны четверо, — сказал я. — И чтоб не зевали. Как дернет — отпускайте, иначе руки оторвет.

Вызвались сам Архип, Семён и двое крепких парней из подмастерьев. Они взялись за свободный конец каната, уперлись ногами в земляной пол, набычились, как бурлаки на Волге перед рывком баржи.

— Декомпрессор открыт? — спросил Ефим, заглядывая мне через плечо.

Я проверил рычажок на головке цилиндра. Клапан был поджат. Сейчас внутри «сердца» была дыра наружу — никакой компрессии, только инерция железа.

— Открыт. Ну, мужики… Поехали! Раскручивайте!

Четверка навалилась. Маховик, эта двадцатипудовая чугунная дура, неохотно сдвинулся с места. Сначала медленно, со скрипом в непрогретых подшипниках. Поршень ходил в цилиндре вхолостую, гоняя воздух туда-сюда через открытый клапан.

— Веселее! — крикнул я. — Инерцию набрать надо! Тяни!

Они побежали, выбирая канат. Маховик начал набирать обороты. Ух… Ух… Ух… Тяжелое дыхание металла наполнило мастерскую. Раздался свист всасываемого воздуха. Поршень летал вверх-вниз, смазывая зеркало гильзы маслом.

Скорость росла. Семён покраснел от натуги, жилы на шее у Архипа вздулись канатами. Маховик превратился в серую размытую полосу. В нем проснулась страшная сила — накопленная энергия движения.

— Сейчас! — заорал я, перекрывая гул. — Бросай!

Мужики отпустили конец каната, отскочили в стороны, тяжело дыша. Маховик крутился по инерции, жадно пожирая секунды свободного хода.

Я рванул рычаг декомпрессора. Клапан захлопнулся.

Звук мгновенно изменился. Свободный, летящий свист сменился глухим, утробным уханьем. Инерция маховика встретилась со стеной сжатого воздуха. Не меньше двадцати атмосфер. Поршень шел вверх, сжимая газ в раскаленный кирпич, и каждый оборот давался железу с боем.

Обороты начали падать. Раз… Два…

Я смотрел на толкатель топливного насоса. Эксцентрик подходил к пику.

Щелк!

Крохотный плунжер ударил по топливу, которое уже под давлением пошло через иглу форсунки.

Мы все подались вперед, забыв дышать.