На дворе стоял ноябрь. Снег еще не лег окончательно, лишь припорашивал землю по утрам тонкой, как сахарная пудра, крупой, которая к обеду превращалась в серую слякоть. Но земля уже промерзала. Она звенела под сапогами, как пустая бочка, и этот звук напоминал, что зима не просто близко. Она уже здесь, дышит в затылок ледяным ветром с Уральского хребта.

В мастерской, впрочем, сезонов не существовало. Здесь царил вечный июль, пахнущий окалиной и горячим маслом. Горн ревел, как разбуженный с похмелья дракон, выплевывая языки пламени, а воздух был таким густым от напряжения, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб вместо масла. Хотя, боюсь, вкус у такого бутерброда был бы горьким — вкус пережженного железа и несбывшихся надежд.

Мы бились над форсункой.

Это маленькая, подленькая деталь размером с палец, но от нее зависело все. Если топливный насос — это сердце, толкающее кровь, то форсунка — это легкие, распыляющие эту кровь в живительный туман. Без нее дизель — просто груда дорогого чугуна.

Мирон Черепанов стоял у токарного станка, сгорбившись над резцом, словно ювелир над императорской короной.

— Волос влево — расстрел, волос вправо — каторга, — пробормотал он себе под нос, не отрывая взгляда от вращающейся заготовки.

Он точил иглу. Запорную иглу, которая должна запирать отверстие распылителя с герметичностью банковского сейфа и открываться только тогда, когда давление топлива превысит силу пружины.

Принцип был прост, как мычание: игла сидит в седле, пружина давит сверху. Насос дает давление. Как только сила давления солярки на конус иглы становится больше силы пружины, игла подскакивает вверх. Пружина сжимается. Открывается щель. Топливо вылетает в камеру сгорания. Давление падает — пружина тут же захлопывает иглу обратно.

В теории — песня. На практике — адская пляска с бубном.

— Готово, что ли? — спросил Ефим, заглядывая сыну через плечо.

— Погоди, батя. Не дыши.

Мирон остановил станок. Аккуратно, пинцетом (который мы конфисковали у Раевского из его «химического набора»), снял крохотную стальную иголочку.

Кончик у нее был коническим. Идеальный конус. Мирон доводил его вручную, на оселке, с маслом и той самой алмазной пылью, остатки которой мы берегли пуще глаза. Если угол конуса не совпадет с углом седла хотя бы на полградуса — форсунка будет «ссать». Простите за мой французский, но в механике другого термина для этого явления нет. Она будет капать, лить струей, но не распылять. А капли в дизеле — это смерть. Они не сгорят, они смоют масло со стенок цилиндра, и поршень задерет так, что придется выбрасывать весь блок.

— Давай корпус, — скомандовал Мирон.

Я протянул ему корпус форсунки. Массивный стальной стакан, в дне которого я, проклиная все на свете и сломав три сверла, просверлил четыре микроскопических отверстия. Сверла мне делал старый часовщик в Екатеринбурге, немец по фамилии краузе. Он смотрел на меня как на идиота, когда я заказывал сверла чуть толще человеческого волоса, но деньги взял. И сделал.

Мирон опустил иглу в корпус. Она вошла мягко, без стука.

— Теперь пружина, — он повернулся к Архипу.

Кузнец стоял у верстака, мрачный, как туча. Перед ним лежала горка пружин. Разных: длинных, коротких, блестящих и матовых.

— Какую брать, Архип? — спросил я. — Ту, что вчера делали?

Архип взял одну пружину, сжал её в кулаке. Разжал. Пружина осталась слегка согнутой.

— Говно, — констатировал он с той прямотой, за которую я его и ценил. — Садится.

В этом была наша главная беда. Пружина. Мы делали их из нашей лучшей тигельной стали с марганцем. Канули в масле, отпускали на горне. Они получались упругими и звонкими. Но стоило сжать их раз десять-двадцать под хорошей нагрузкой — и все. Металл «уставал». Пружина становилась короче, теряла жесткость.

А в дизеле форсунка должна срабатывать сотни раз в минуту. Миллионы раз за ресурс.

— Что с термообработкой? — спросил я, чувствуя, как начинает дергаться веко.

— Андрей Петрович, я уже и так, и эдак, — Архип развел огромными ручищами. — Если калить жестко — она хрупкая, лопается как стекло на втором сжатии. Если отпустить сильнее — мягкая, как пластилин, форму не держит. Нету середины. Либо кол, либо мочало.

Мы уперлись в металловедение. В тупик.

Ефим Черепанов, старый лис, который до этого молча сидел в углу и курил свою трубку, вдруг кашлянул.

— А ежели… — начал он, выпуская колечко дыма в потолок.

Все повернулись к нему. Ефим редко говорил попусту.

— Что ежели, Ефим?

— Ежели навить пружину из проволоки потоньше? — он прищурился. — У нас прут толстый, он прокаливается неравномерно. Снаружи корка твердая, а внутри — сырятина. Вот она и «плывет». А тонкая проволока — она насквозь пропечется. Структура ровная будет.

Я замер. Бинго.

— Ефим, ты гений! — я хлопнул себя по лбу. — Пакетная пружина! Или просто много витков тонкой проволоки! У нее нет «сердцевины», она вся — рабочее тело!

— Архип! — гаркнул я. — Волочильную доску сюда! Тяни проволоку! Тонкую, как спица!

Кузнец, ворча что-то про «паутину плести», схватил клещи.

Следующие три часа мы занимались тем, что превращали добрый кусок стали в длинную блестящую нить. Протягивали через фильеры — отверстия в каленой плите, каждое чуть меньше предыдущего. Сталь визжала, сопротивляясь, масло дымило, Архип потел, наматывая проволоку на ворот.

Наконец, получили моток. Тонкая и упругая стальная нить.

Архип навил её на оправку. Получилась изящная и длинная пружинка, похожая на те, что стоят в механизме заводных игрушек, только мощнее.

Закалка. Масло вспыхнуло, приняв в себя раскаленную спираль.

Отпуск. Самое тонкое дело. Архип держал пружину над углями, следя за «цветами побежалости».

— Соломенный… — шептал он. — Темно-соломенный… Синий… Стоп!

Остудили.

Архип взял пружину, поставил на наковальню и нажал большим пальцем. Пружина сжалась до витков. Он отпустил.

Дзынь!

Она подпрыгнула и вернула форму мгновенно. Ровно той же длины, что и была.

Второй раз. Третий. Десятый.

— Стоит, — выдохнул кузнец, и в глазах его мелькнуло уважение к самому себе. — Не садится, зараза!

— Собираем, — скомандовал я.

Форсунка напоминала матрешку. В корпус вставили распылитель с иглой. Сверху — толкатель. На него — нашу новую пружину. И все это поджали регулировочным винтом с контргайкой.

Мирон затянул резьбу. Крякнул.

— Тяжело идет. Пружина злая.

— Она и должна быть злой, Мирон. Ей держать атмосфер двадцать.

Мы подошли к стенду. Тот самый, которым мы проверяли плунжер на простой форсунке. Только теперь вместо той примитивной, на конце трубки висела наша новая форсунка.

Она смотрела «хоботком» в пустоту цеха.

Мирон залил солярку в бачок. Прокачал рычагом, выгоняя воздух. Из трубки пошла пена, потом чистая, янтарная жидкость.

— Зажимай, — сказал я.

Он прикрутил трубку к форсунке.

Вокруг собрались все. Архип вытирал руки ветошью, стараясь не выдать волнения. Ефим потухшую трубку даже изо рта не вынимал. Раевский стоял с блокнотом наготове, перо зависло над бумагой, как коршун.

— Давление! — скомандовал я.

Мирон налег на рычаг.

Раз. Стрелка жидкого манометра (Демьян смог заказать три штуки) дрогнула и поползла вверх. Десять атмосфер.

Тихо. Форсунка молчит.

Два. Пятнадцать атмосфер.

Мирон давил плавно, но с усилием.

Семнадцать…

На носике распылителя не появилось ни капли. Сухо. Игла держит!

— Жми! — рявкнул я.

Мирон резко ударил по рычагу.

ПШШШИК!

Звук был резкий, как удар хлыста. Короткий и злой.

Из четырех микроскопических отверстий вылетел не ручеек. Вылетел веер. Конус тумана, градусов тридцать, плотный, белесый, почти непрозрачный. Он повис в воздухе облаком, которое не опадало целую секунду, клубясь и растворяясь.

В цехе пахнуло сырой нефтью, но как-то иначе — тоньше и острее.

Архип отшатнулся. Мирон от неожиданности выпустил рычаг.

— Матерь Божья… — прошептал Архип.

— Еще раз! — крикнул я, чувствуя, как в груди разливается пьянящий восторг.

Мирон снова ударил по рычагу.

ПШШШИК!

Снова этот идеальный конус. Снова туман. Дракон чихнул.

— Огонь! — вдруг крикнул я. — Дайте огня!

Раевский, не задавая вопросов, схватил лучину, сунул её в горн. Она вспыхнула.

— Мирон, давай!

Мирон качнул насос. Облако солярки вырвалось наружу.

Я поднес горящую лучину прямо к этому туману.

БАХ!

Это было не горение. Это был взрыв. Объемный, жаркий хлопок. Огненный шар, ослепительно желтый, с оранжевыми краями, мгновенно раздулся в воздухе, сожрав весь распыленный туман. Жар ударил в лицо, опалив ресницы. Архип отшатнулся и прикрыл голову руками. Пламя лизнуло верстак, но тут же погасло — гореть было нечему, все топливо сгорело в долю секунды.

В мастерской повисла тишина. Звенящая и оглушительная тишина, в которой слышалось только наше тяжелое дыхание и легкое потрескивание остывающей лучины у меня в руке.

— Вот так, мужики, — тихо сказал я, глядя на то место, где только что бушевал рукотворный огонь. — Вот так это и работает внутри цилиндра. Только там воздух горячее, сжат до предела, а вспышка — мощнее. И она толкает поршень.

Ефим Черепанов медленно вынул трубку изо рта, посмотрел на неё, потом на форсунку.

— Сила… — протянул он с уважением. — Адская сила.

Матвей вышел из своего угла, подошел ближе, опасливо косясь на стенд.

— Страшная сила, Андрей Петрович, — покачал он головой, и в голосе его звучал суеверный ужас пополам с восторгом мастерового. — Укротить бы её ещё… Поршень-то не обидится, что его так по макушке бьют?

— Не обидится, Матвей. Он железный, ему положено.

Раевский, опомнившись, заскрипел пером по бумаге. Рука его заметно дрожала, буквы плясали, но он писал с яростью летописца, фиксирующего чудо.

«Форсунка — рабочий экземпляр номер один. Давление открытия — приблизительно двадцать атмосфер. Качество распыла — удовлетворительное. Распыленная фракция воспламеняется мгновенно, с хлопком, характерным для взрывного горения…»

Я осторожно, взяв тряпку, скрутил форсунку с трубки. Она была чуть теплой. Обычный кусок стали, внутри которого пряталась пружинка и иголочка. Но сейчас этот кусок казался мне самым совершенным творением, которое когда-либо выходило из рук человека.

Я завернул её в промасленную чистую ветошь, как младенца в пеленки. Подошел к ящику с инструментами, убрал на самое дно.

— Она стоит дороже всего золота на Лисьем Хвосте, — сказал я, обводя взглядом свою команду. — Берегите как зеницу ока. Это ключ. Ключ к тому, чтобы «Ерофеичи» перестали жрать уголь и побежали быстрее ветра.

Мирон вытер потный лоб рукавом и вдруг улыбнулся — широко и по-мальчишески.

— А ведь работает, Андрей Петрович! Работает, чертяка!

— Работает, Мирон. Теперь осталось самое малое — собрать все это в кучу и не взорваться при первом запуске.

За окном начинало темнеть. Ноябрьская ночь вступала в свои права, но мне было плевать на холод. Внутри у меня горел тот самый «объемный взрыв», который мы только что видели. Мы сделали это. Мы поймали огненного джина в стальную бутылку. Осталось только заставить его крутить колеса.

* * *

Снег повалил ближе к обеду. Сначала робко, отдельными пушистыми хлопьями, которые таяли, едва коснувшись теплого капота «Ерофеича», а потом небо словно прорвало. Белая пелена накрыла тайгу плотным одеялом, стирая границы между дорогой, лесом и небом. Мир вокруг потерял четкость, став похожим на старую, выцветшую черно-белую фотографию.

Случилось то, чего мы ждали и боялись одновременно. Зима пришла не «близко», она распахнула дверь с ноги и вошла в горницу, не вытирая сапог.

Мы стояли у мастерских. Я, Фома, Ермолай и десяток парней — учеников Николая. Те, кого я отобрал для полевой практики.

— Ну, — я кивнул на «Ерофеича», к которому уже прицепили нашу экспериментальную платформу. — Грузитесь. Кто не спрятался — я не виноват.

Парни, одетые в добротные тулупы, полезли на платформу. Там, под резиновым тентом (да, мы стали делать и его. Он был толстым, тяжелым, но функциональным), было относительно сухо, но от холода это спасало слабо.

— А вы, Андрей Петрович? — спросил Ермолай, закидывая свой вещмешок в кузов.

— А я в кабину. Мне рулить.

— Тепло любите? — усмехнулся парень. В его глазах уже не было того испуга, с каким он смотрел на меня весной. Теперь там светился нагловатый огонек бывалого старателя.

— Люблю, — честно признался я. — И вам советую. Жирок нагуливайте, пока дают. На Алтае «Ерофеич» конечно будет, но даже он там далеко не везде пройдет.

Ермолай стал серьезным, кивнул и легко запрыгнул на борт.

Мы тронулись.

«Ерофеич» потянул тяжелый состав. Я специально не давал много пару, прислушиваясь к тому, как ведут себя новые колеса на прицепе. Те самые, широкие, «снегоходные». Семён с Мироном склеили их из нескольких слоев резины, сделав протектор злым, как зубы щуки.

Они работали.

Обычно груженая телега в такой снег — липкий, первый, самый коварный — начинает резать колею. Колеса проваливаются до земли, наматывают грязь, лошади встают в мыле через версту. Но резина держала. Широкие «лапти» приминали снег, создавая плотную подушку. Прицеп шел мягко, лишь слегка покачиваясь на ухабах.

Фома сидел рядом со мной на месте пассажира. Старовер смотрел в окно, щурясь на мелькающие ели.

— Снег добрый, — сказал он, помолчав. — Сразу лег. Значит, земля не промерзнет глубоко, под шубой будет дышать.

— Нам бы, Фома, чтоб она вообще не мерзла. Тепляки как?

— Стоят. Гришка с Васькой топят. Я пару дней назад там был — жара как в бане. Нефть так и течет, только успевай черпать.

— Вот и отлично. Пусть молодежь посмотрит. А то они золото видели, а откуда деньги на это золото берутся — нет.

До тепляков мы добрались без приключений.

Картина, открывшаяся нам на поляне, была сюрреалистичной даже для меня.

Представьте: глухая, заснеженная тайга. Белое безмолвие. И посреди этого безмолвия стоят три приземистых сруба, из труб которых валит густой, черный дым. Вокруг срубов снег стаял до черной земли, образовав проталины радиусом метров в пять.

Пахло здесь не хвоей и не морозом. Пахло сырой нефтью и гарью. Запахом цивилизации.

— Приехали! — крикнул я, глуша мотор. — Выгружайся!

Парни посыпались с платформы, разминая затекшие ноги, хлопая друг друга по спинам, чтобы согреться.

— Ну и дух! — сморщился Степа. — Как в аду.

— Привыкай, — хлопнул его по плечу Ермолай. — Деньги не пахнут. А если и пахнут, то именно так.

Нас встретили Гришка и Васька. Местные «черти», как я их про себя называл. Чумазые до черноты, пропитанные нефтью настолько, что, казалось, чиркни спичкой рядом — и вспыхнут факелом.

— Андрей Петрович! — Гришка оскалился в белозубой улыбке. — А мы уж думали, занесло вас!

— Дорогу пробили, теперь не занесет. Принимайте пополнение. Учить будете.

Мы зашли в первый тепляк.

Удар тепла был физически ощутимым. После морозного воздуха внутри казалось, что попал в тропики. Печь работала так, как мы и хотели.

В центре сруба, в углублении, чернела маслянистая лужа. Нефть. Она медленно и лениво вытекала из земли, пузырилась, живя своей жизнью.

— Смотрите, — сказал я, обводя рукой помещение. — На улице минус десять. Земля звенит. А здесь?

Я подошел к приямку, зачерпнул ведерком жижу. Она плеснулась легко, без загустения.

— Жидкая, — констатировал Ермолай. — Как летом.

— Именно. Вот в чем фокус, парни. Зима для старателя — смерть. Всё встает. Вода леденеет, грунт камень. А мы — работаем.

Фома вышел вперед.

— Летом тут гнус, — сказал он веско. — Мошка жрет так, что глаз не открыть. Жара, пот да грозы. А зимой — благодать. Топи печь, сиди в тепле, черпай. Природа спит, не мешает.

Он взял черпак на длинной ручке.

— Глядите. Черпать надо не со дна, там вода и грязь. А сверху, сливки снимать. Аккуратно.

Следующие три часа были посвящены практике. Я раздал парням свои памятки — «Регламент работы нефтяного тепляка», которые Степан переписал своим бисерным почерком и даже заламинировал в слюду, чтобы мазутными пальцами не заляпали сразу.

— Читать умеем? — спросил я строго.

— Умеем, Андрей Петрович.

— Тогда запоминайте. Температура в печи. Уровень в приямке. Как бочку заливать, чтобы не перелить и воздух выпустить. Всё написано. Шаг влево, шаг вправо — штраф.

Парни разбились на пары. Кто-то встал к печам, подкидывая дрова. Кто-то взял черпаки. Работа была грязной и монотонной, но необходимой. Они должны были понять: нефть — это не волшебство, это труд. Тяжелый и черный труд.

К вечеру мы набились в избушку смотрителей. Теснота страшная, дышать нечем, но зато тепло. На столе горела наша керосиновая лампа, создавая уютный круг света.

Я развернул на столе карту. Ту самую, что рисовал по памяти.

Бумага была желтоватой. Линии рек я наводил углем, горы штриховал.

— Садитесь ближе, — сказал я. — Ермолай, Степа. Смотрите.

Ермолай склонился над столом. Его палец с обломанным ногтем пополз по изгибам нарисованной реки.

— Это что, Андрей Петрович?

— Это Алтай. Река Чарыш. Вот тут — Песчаная. А здесь — Ануй.

Ермолай поднял на меня глаза. В них читалось немое изумление.

— Откуда вы знаете? Вы же говорили, что не бывали там.

Я выдержал его взгляд. Врать своим людям — последнее дело, но всей правды им знать не положено. Психика не выдержит.

— Документы, Ермолай. Архивы. В Петербурге сидят умные люди, которые еще при Екатерине экспедиции посылали. Отчеты писали. Пылятся они в папках, никто их не читает. А я читал.

— И что там? Золото?

— Золото. Рассыпное, богатое. Лежит в руслах, ждет. Но взять его будет непросто.

Я обвел кружком район устья Ануя.

— Там земли такие, что чужих не любят. Беглые каторжники по лесам шастают. Законы тайги там жестче, чем здесь.

Я посмотрел на парней. В полумраке избушки их лица казались старше.

— Вас будет двенадцать. Ермолай — старший. Ты, брат, у нас нюх имеешь. Тебе решать, где шурф бить.

Ермолай кивнул, принимая ответственность.

— Дальше. Двое — на шлюза. Двое — бутары строить. Раевский вас научил, как угол выставить, как уловители стелить. Один — на рацию.

— На какую рацию? — не понял Степа.

— На ту, которую мы с собой дадим. Ящик такой, с проводами. Саша покажет. Будете морзянкой стучать друг другу. Связь — это жизнь.

В углу зашуршали. Это Васька подкинул дров в печурку. Огонь загудел веселее.

— Андрей Петрович, — тихо спросил Ермолай. — А если… ну, если нас там прижмут? Власти или лихие люди? У нас только берданки будут?

Я помолчал.

— У вас будет мандат от Николая. Это бумага сильная. Но бумага пулю не остановит. С вами будет армия. Не много, но Великий Князь выделит.

Я наклонился вперед, глядя им в глаза.

— Запомните. Вы идете не грабить. Вы идете работать. Но своё отдавать нельзя. Если полезут — бейте. А служивые помогут. Мы не душегубы, но и не терпилы.

Напряжение в избушке стало почти осязаемым. Парни переглядывались. Это была уже не игра в «зарницу», не практика на полигоне. Это был билет во взрослую и опасную жизнь.

— Страшно? — спросил я.

— Страшно, — честно ответил Ермолай.

— И правильно. Дурак тот, кто не боится. Страх бережет. Но паниковать нельзя. Вы — команда. Вы — костяк. Там, на Алтае, не будет ни меня, ни Игната с шашкой. Но вы будете с вояками. И вы справитесь. Я верю.

— Не подведем, Андрей Петрович, — твердо сказал Ермолай.

Мы сидели еще долго. Обсуждали детали: сколько муки брать, какие инструменты, как шурфы крепить в осыпях. Я слушал их вопросы — толковые, по делу — и понимал: школа не прошла даром. Они уже полноценные инженеры и геологи. Пусть самоучки, но с практикой, которой нет ни в одном горном институте.

Утром, когда мы собирались обратно, Фома подошел ко мне у «Ерофеича».

— Добро тут, Андрей Петрович, — кивнул он на дымящие тепляки. — Работа идет. Дров на два месяца напасено. Нефти в накопителе — бочек тридцать уже плещется. Куда девать-то будем?

— Вывезем, — пообещал я. — Бочки едут.

— С бочками беда. Те деревянные, что были — рассохлись, текут. Глина не держит.

— Железные едут, Фома. С Невьянска. Клепаные.

Фома уважительно покачал головой.

— Железо на жижу переводить… Богато живете.

— Это не жижа, Фома. Это кровь нашей новой жизни.

Обратный путь дался легче. Прицеп шел послушно. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида (кусок полированной стали, прикрученный проволокой к стойке). Широкие колеса оставляли на снегу ровный и четкий след. Не проваливались, не рыли.

Резина держала. Технология работала.

Когда мы въехали на двор прииска, уже стемнело. Но жизнь здесь не замирала.

В литейке полыхали сполохи, стучал молот. Из трубы Аниной «лаборатории» тянуло характерным запахом серы.

Меня встретила Аня. Выбежала на крыльцо в накинутой на плечи шали, несмотря на мороз.

— Вернулись! — она обняла меня, уткнувшись холодным носом в щеку. — Как там?

— Нормально. Парни молодцы, не ныли. Нефть идет.

Она сунула мне в руку сложенный листок бумаги.

— С Невьянска телеграмма.

Я развернул листок при свете лампы. Буквы прыгали, написанные торопливой рукой Анютки.

«ПЕРВАЯ ПАРТИЯ ЖЕЛЕЗНОЙ ТАРЫ ТЧК ДВАДЦАТЬ ЕДИНИЦ ОТГРУЖЕНО ОБОЗОМ ТЧК КАЧЕСТВО СВАРКИ ПРОБНОЕ ТЧК ЖДЕМ ОТЗЫВА ТЧК ПРОКАТНЫЙ СТАН ЗАПУЩЕН ТЧК»

— Двадцать штук… — выдохнул я облегченно. — Мало, конечно, на один зуб. Но начало положено. Сварка? Интересно, чем они там варят? Кузнечной сваркой или всё-таки клепают?

— Приедут — увидим, — сказала Аня. — Главное, что процесс пошел. Иди грейся, ужин на столе.

Я посмотрел на небо. Звезды снова высыпали, яркие и злые. Мороз крепчал.

Где-то там, на юге, лежит Алтай. Дикий, богатый и опасный. И скоро мои волчата пойдут туда, чтобы взять свое.

А здесь, под боком, в ящике с ветошью, лежала форсунка. И к ней уже отливался новый блок.

Зима обещала быть жаркой.