Крохотный плунжер ударил по топливу, которое уже под давлением пошло через иглу форсунки.

Мы все подались вперед, забыв дышать.

И… ничего.

Маховик, потеряв энергию на сжатие, сделал еще пол-оборота, качнулся, словно пьяный, и замер. Внутри цилиндра стояла тишина. Мертвая и оглушительная тишина. Ни вспышки, ни дымка.

— Не схватил, — констатировал Мирон упавшим голосом.

— Холодный, — сказал Архип, вытирая пот со лба рукавом. — Железо ледяное, воздух не нагрелся.

— Еще раз! — скомандовал я, не давая унынию заползти в цех. — Разогреем трением! Давай, наматывай!

Снова канат. Снова бурлаки уперлись сапогами в утоптанную землю. В этот раз они тянули злее, с остервенением. Маховик раскрутили так, что пол под ногами задрожал.

— Закрываю!

Удар компрессии. Железо застонало.

Щелк! — сработал насос.

ПФФФ!

Из выхлопной трубы вылетело облачко сизого, вонючего дыма. Слабый и жалкий хлопок. Словно кто-то чихнул в пустом колодце.

Маховик дернулся, сделал оборот по инерции, но следующая вспышка не произошла. Он снова встал.

— Был дым! — крикнул Раевский, тыча пальцем в трубу. — Видели? Белый дым!

— Видел, — кивнул я. — Солярка испарилась, но не сгорела толком. Вспышка была, но слабая. Не толкнула она поршень, только пукнула.

— Мало топлива? — спросил Ефим.

— Или воздуха мало, — предположил Мирон.

— Еще раз! — я чувствовал, что мы близко. Зверь дышит. Он просто еще не проснулся. — Архип, соберись! Крутаните его так, чтоб он сам испугался!

Кузнец сплюнул на ладони. Глаза у него налились кровью.

— А ну, взяли! — рыкнул он на парней. — Порвем, но запустим!

Третья попытка была самой яростной. Канат натянулся как струна. Мужики бежали, срывая ногти, раскручивая махину до визга.

Я закрыл декомпрессор.

Удар. Маховик, обладая бешеной энергией, легко проскочил первую верхнюю мертвую точку. Сжатие прошло идеально.

Щелк!

Впрыск.

И тут случилось то, чего я боялся, но где-то в глубине души ожидал.

БА-БАХ!

Звук был не мягким дизельным рокотом, а резким металлическим ударом, словно кувалдой со всего размаху врезали по блоку цилиндров.

Маховик, который только что летел вперед, вдруг встал колом. Мгновенно. Вся его чудовищная инерция наткнулась на стену взрыва, который произошел слишком рано.

Газы ударили по поршню, когда он еще шел вверх. Они не толкнули его вниз, вращая вал, они попытались отбросить его назад.

Сила действия равна силе противодействия.

Тяжеленная чугунная болванка дернулась и с дикой скоростью крутанулась в обратную сторону.

Канат, который Архип не успел до конца сбросить с руки, натянулся.

— А-а-а! — заорал кузнец.

Веревка свистела, как кнут. Маховик вырвал её из рук остальных, но петля на конце захлестнула запястье Архипа. Его дернуло к двигателю. Благо, масло, которое Архип не вытер сыграло как смазка и петля соскочила с руки, лишь оставив на ней красный ожог.

Отдача была такой силы, что весь наш фундамент из дубовых брусьев скрипнул и, кажется, сдвинулся в земле на пару сантиметров. Из трубы вырвался клуб черной копоти, и двигатель заглох, издав напоследок шипящий звук, похожий на вздох разочарования.

Архип сидел на полу, баюкая обожженную руку, и матерился сквозь стиснутые зубы.

— Живой? — я подскочил к нему.

— Кожа слезла… — прошипел он. — Но кость цела. Злой он, Андрей Петрович. Лягается, как жеребец необъезженный.

Я осмотрел руку. Ожог сильный, но до свадьбы заживет. Аня уже бежала с аптечкой и мазью.

В цехе повисла тишина. Энтузиазм испарился вместе с дымом. Мужики стояли, опустив руки. Смотрели на двигатель не как на чудо техники, а как на врага, который только что попытался их покалечить.

— Не выйдет, — тихо сказал кто-то из подмастерьев. — Не хочет он. Против природы это.

Я нашел старое, мятое ведро, перевернул его дном вверх и сел прямо напротив маховика. Уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. В голове шумело, как после контузии.

Почему?

Почему он дал обратку?

Я закрыл глаза, прокручивая в голове замедленную съемку процесса. Поршень идет вверх. Сжимает воздух. Температура растет. Насос впрыскивает топливо. Оно должно воспламениться ровно в тот момент, когда поршень перевалит через верхнюю точку и пойдет вниз. Тогда взрыв толкнет его в спину.

А у нас?

Взрыв произошел, когда поршень еще не дошел до верха. Миллиметры, доли секунды — но они решили всё. Газы расширились и ударили ему в лоб, остановив движение и отбросив назад.

— Ранний впрыск, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло.

— Что? — переспросил Мирон, который нервно протирал ветошью вполне чистый ключ.

— Мы поставили опережение слишком большим, — я поднял голову. — Топливо влетает, когда поршню еще идти и идти до верха. Оно загорается, и давление бьет навстречу ходу. Мы воюем сами с собой.

Я встал и подошел к двигателю, проведя пальцем по теплому боку цилиндра.

— И второе. Тот первый хлопок, слабый… Помните белый дым? Это значит, солярка не сгорела вся. Она не смешалась с воздухом. Впрыснули, она лужей легла на дно поршня или на стенки, и горит медленно, коптит. Нету взрыва. Нету силы.

— И чего ему надо? — угрюмо спросил Ефим. — Ложкой мешать внутри?

— Почти, Ефим. Почти. Ему нужен вихрь.

Я взял кусок мела и подошел к верстаку, расчистив место. Нарисовал поршень.

— Смотрите. У нас поршень плоский, как тарелка. Форсунка бьет сверху. Туман просто висит. А нам нужно, чтобы воздух там крутился волчком. Чтобы он подхватил каждую каплю топлива и перемешал её с кислородом.

Я зачеркнул плоский поршень и нарисовал в нем углубление. Чашу. С хитрыми, закругленными краями.

— Камера сгорания в поршне. Мы выберем металл в центре. Сделаем ямку, похожую на бублик. Когда поршень пойдет вверх, он вытеснит воздух с краев в центр. Получится тор. Вихрь. И форсунка будет бить прямо в этот ураган.

Мирон подошел ближе, разглядывая рисунок.

— Это ж разбирать надо… — простонал он. — Снимать головку, вынимать шатун… Поршень на станок, резец фасонный точить… Дня три работы, не меньше.

— И с эксцентриком насоса играть, — добавил я. — Надо пересверливать крепление, сдвигать момент впрыска позже. Градусов на пять, может даже десять.

Тишина стала еще гуще. Три дня. Опять разборка, грязь и масло. Опять сомнения. Я видел по их лицам: вера пошатнулась. Они ждали чуда сегодня. Ждали, что железяка зарычит и начнет крутиться сама, оправдав все эти месяцы каторжного труда. А получили ожог, дым и необходимость начинать всё сначала.

— Может, ну его? — подал голос Семён, не глядя мне в глаза. — Андрей Петрович, паровики-то работают. Верные и понятные. Дров накидал — едет. А тут… бесовщина какая-то. Руки рвет, время жрет.

Подмастерья закивали. В их глазах читалось желание вернуться к понятной лопате и кайлу.

Я встал, выпрямился во весь рост и оглядел их всех — чумазых, уставших и… разочарованных.

— Не выйдет, говорите? Бесовщина?

Я прошелся вдоль верстака, касаясь рукой инструментов.

— А вы думали, как это бывает? Думали, я волшебное слово знаю? «Трах-тибидох» — и поехали? Нет, мужики. Мы с вами не в сказке. Мы инженеры. Ну, почти.

Я остановился перед Семёном.

— Ты когда дом рубишь, у тебя всегда с первого венца всё ровно ложится? Или бывает, что чашку перерубаешь, подгоняешь?

— Бывает, — буркнул он.

— Вот то-то и оно. Мы сейчас узнали самое главное. Мы не проиграли. Мы получили данные. Мы узнали, что впрыск ранний, а смесеобразование — дрянь. Это цена знания. Ошибка — это не провал. Это ступенька. Никто на свете — слышите меня? — никто на свете не сделал новый двигатель с первого пинка. Ни Уатт, ни Черепановы, — я посмотрел на чудо-гениев современности. — Все они сидели в грязных цехах, бинтовали обожженные руки и думали: «Какого хрена оно не работает?»

Я повернулся к Мирону.

— Мы разберем его и проточим поршень. Мы сдвинем фазу. И мы будем делать это до тех пор, пока эта сволочь не заработает. Потому что другого пути у нас нет. Либо мы ездим на дровах и зависим от каждой березы, либо мы заставляем эту штуку пить нефть и возить нас на край света.

В углу цеха что-то шаркнуло. Матвей, который всё это время сидел на ящике, попыхивая погасшей трубкой, кряхтя поднялся.

Он подошел к двигателю, похлопал его по остывающему цилиндру шершавой ладонью, как старого коня.

— Мой дед, царствие ему небесное, первую свою домну десять раз перекладывал, — проскрипел он в тишине. — Десять раз! То козел застынет, то свод рухнет, то тяги нет. Все смеялись. Дураком его кликали. А на одиннадцатый она потекла. И чугун пошел такой, что англичане с руками отрывали.

Он обвел всех тяжелым взглядом из-под кустистых бровей.

— А тут — тьфу! Всего-то второй раз чихнул. Железо — оно характер имеет. Оно проверяет: достоин ты его или так, погулять вышел. Слабых оно ломает. А упрямым — служит.

Матвей сплюнул на пол и повернулся к Архипу, которому Аня уже заканчивала бинтовать руку.

— Ты, кузнец, не скули. Шрам — украшение мужчины. Зато теперь знаешь, как не надо веревку держать.

Архип криво усмехнулся.

— Да знаю уж… Наука, чтоб её.

— Вот и ладно, — Матвей хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Мирон, тащи инструмент. Разбираем шарманку. Нечего ей прохлаждаться. Поршень сам себя не выточит.

Напряжение в цехе сломалось, как сухая ветка. Люди задвигались. Загромыхали инструменты. Усталость никуда не делась, но из неё ушла безнадежность. Осталась просто работа. Тяжелая и грязная, но понятная работа, которую надо сделать.

Я посмотрел на Аню. Она стояла у входа, сжимая в руках чистую ветошь. Она не сказала ни слова, но в её взгляде я прочитал всё, что мне было нужно. «Мы справимся».

Я кивнул ей и взялся за ключ.

— Клади головку на верстак, Мирон. Начнем с трепанации.

* * *

Грифель карандаша с отвратительным хрустом прорвал плотную бумагу чертежа, оставив рваную борозду прямо поперек аккуратно вычерченного цилиндра. Я с силой отшвырнул огрызок в сторону. Он глухо стукнулся о бревенчатую стену конторы и откатилась под стол.

Свет одинокой керосиновой лампы выхватывал из полумрака разбросанные по столешнице эскизы, исписанные расчетами листы и мои собственные руки, все еще перепачканные въевшимся маслом. Внутри клубилась глухая, едкая злость. Я злился не на Архипа, который поранил руку, и не на железо, ответившее нам жестким отказом. Я злился исключительно на самого себя.

Инженер недоделанный. Я ведь прекрасно знал теорию. Знал о том, как важен момент впрыска топлива, знал про необходимость вихревой камеры в днище поршня для нормального смесеобразования. Читал об этом, щупал своими руками там, в прошлой жизни. Но здесь, среди уральских снегов, почему-то позволил себе роскошь понадеяться на пресловутое «авось». Решил, что солярочный туман сам чудесным образом найдет кислород и вспыхнет в плоской камере сгорания. Схалтурил. Поспешил, ослепленный азартом. И получил закономерный удар чугунной дубиной по амбициям.

Дверные петли негромко скрипнули, впуская в прокуренный кабинет немного свежего морозного воздуха. Аня вошла неслышно, стараясь не стучать каблуками сапожек по половицам. В ее руках подрагивал небольшой жестяной поднос с двумя дымящимися глиняными кружками.

Она придвинула табурет, поставила одну кружку передо мной — прямо на край испорченного чертежа — и села рядом. Она обошлась без тяжелых вздохов, утешающих похлопываний по плечу и слов о том, что первый блин всегда комом. Аня была слишком умной женщиной, чтобы лезть с жалостью к мужику, чье эго только что размазало по стенке отдачей неисправного механизма. Она понимала: мне нужно пережевать эту неудачу в одиночестве, пропустить ее через себя, чтобы она превратилась в сухой, безэмоциональный опыт.

Мы сидели молча минут десять. Только негромко за окном гудел ветер, трепля голые ветви деревьев. Я обхватил горячую кружку ладонями. Тепло обожгло огрубевшую кожу, постепенно возвращая меня из пучины самобичевания в нормальную реальность.

— Я банально поторопился, — наконец произнес я. Разлепил пересохшие губы, и голос прозвучал неприятно сипло. — Небось хотел, чтобы этот кусок металлолома рыкнул с первого поворота ключа.

Я покосился на Аню. Она смотрела на меня внимательно, чуть прищурив глаза.

— Только это ни черта не вездеход заводской сборки, — я усмехнулся, глядя на плавающий в чае листик заварки. — Это зародыш. Кривой и сырой эмбрион. Его выращивать надо, выхаживать каждую детальку, а не дубасить по нему с наскока.

Аня отпила из своей кружки, аккуратно поставила ее на стол и деловито поправила выбившуюся из прически прядь волос.

— Лирику оставим для мемуаров, инженер, — сказала она невозмутимо. — Сколько дней тебе нужно на доработку?

Формулировка вопроса мгновенно заставила мозг включиться в привычный ритм. Я начал загибать пальцы, озвучивая список задач.

— Зависит от того, как быстро управимся со станком. Три-четыре дня, если спать будем по очереди.

Я придвинул к себе чистый лист, достал из-под стола огрызок карандаша и быстро накидал схему.

— Сначала снять поршень. Потом загнать его на токарный и выточить камеру в днище. Такую аккуратную лунку, чтобы воздух закручивался бубликом. Следом перенести отверстие под форсунку на головке. И главное — пересверлить крепеж эксцентрика на валу. Угол нужно менять кардинально.

Аня кивнула, вытащила из кармана передника свой неизменный блокнот в кожаном переплете и достала карандаш. Грифель зашуршал по бумаге, фиксируя сухие факты поверх наших общих иллюзий.

«День первой попытки — неудача, — вслух проговаривала она то, что писала бисерным почерком. — Причины: слишком ранний впрыск топлива, недостаточное смешивание топлива с воздухом в камере. Срок доработки — четыре дня».

Ее спокойный голос подействовал на меня лучше любого успокоительного. Проблема перестала быть катастрофой. Она превратилась просто в очередной пункт плана работ. Обычная техническая задача, требующая переделки.

Вдруг с улицы донесся ритмичный, звонкий перестук металла о металл. Звук доносился со стороны мастерских. Кто-то орудовал ключом, причем делал это весьма активно и без скидок на глубокую ночь.

— Это еще что за полуночники? — я поднялся со стула, накидывая на плечи овчинный тулуп. — Сказал же всем спать идти.

Я вышел на крыльцо, сразу погрузившись в колючий зимний мрак. Окошко цеха слабо светилось желтым светом на фоне снежных сугробов. Подойдя ближе, я остановился в приоткрытых дверях и замер, стараясь не привлекать к себе внимания.

У залитого потеками масла фундамента суетились двое. Мирон, скинув неудобную куртку и оставшись в одной рубахе, яростно крутил гайки на шпильках блока цилиндров. Он уже почти снял массивную чугунную головку. Рядом стоял Ефим. Механик держал керосиновую лампу так, чтобы свет падал ровно на руки сына, и изредка подавал нужный инструмент.

Они не разговаривали. Совсем. Между ними существовала та удивительная, почти мистическая связь мастеров, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга. Одно движение пальцев Мирона — и отец уже вкладывает ему в ладонь вороток. Короткий кивок — Ефим смещает лампу чуть левее.

Я смотрел на эту слаженную работу, и у меня внутри словно какой-то узел развязался. В движениях этих крепостных мужиков сквозила уверенность поколений кузнецов и слесарей, людей, которые гнули и резали металл задолго до того, как я вообще появился на свет в своем техногенном будущем. Они не сидели по углам, страдая от неудачи. Они пошли перебирать упрямый механизм.

Им не требовались мои ободряющие речи или похлопывания по спине. Мотивация Черепановых строилась не на страхе перед начальством и не на желании получить премию. Ими двигал инженерный азарт. Вызов, который бросила им непонятная конструкция. Их личная война с чугуном и взрывом. Моя задача сводилась лишь к тому, чтобы направить эту энергию в правильное русло, дать им чертежи и четкое понимание физики процесса.

К утру мастерская гудела на все лады. Поршень уже был зажат в патроне токарного станка. Станина мелко подрагивала, пока резец со скрежетом снимал металл.

Мирон щурясь вытачивал в днище поршня углубление. Сферическую впадину, просчитанную до миллиметра. Именно в эту лунку теперь должен будет бить раскаленный факел распыленной солярки, создавая спасительный вихрь, о котором я бездарно забыл в первой итерации. Звенела бесконечная, закрученная спиралью стружка, падая в поддон, а в воздухе отчетливо пахло горелым маслом для смазки резца.

Сам я тем временем занимался топливным насосом. Зажав вал в тиски, я кропотливо размечал новые отверстия для крепежа эксцентрика. Задачка требовала предельной точности. Мне нужно было сместить момент удара кулачка на десять градусов позже по ходу вращения. Десять мизерных градусов, которые решали все. Теперь плунжер отправит порцию солярки в цилиндр ровно в то мгновение, когда поршень подберется к самой верхней мертвой точке, а не когда он еще только формирует давление на подъеме.

Дни слились в непрерывную череду примерок, расточек и замеров. Трескались сверла, ломались метчики, мужики ругались вполголоса, но работа не останавливалась ни на час.

На четвертые сутки мы начали повторную сборку.

Я лично осматривал каждую деталь. Мужики притащили целое ведро бензина — того самого летучего лигроина, который мы получали при перегонке и боялись использовать из-за его взрывоопасности. Сейчас он оказался незаменим. Мы промыли им все каналы, начисто удалив малейшие песчинки и стружку. Металл засиял первозданной чистотой. Следом в ход пошла свежая отфильтрованная солярка. Мы щедро смазывали гильзу, вкладыши и шейки вала этой янтарной жидкостью.

Когда все элементы заняли свои места на фундаменте, я отер руки о ветошь и повернулся к команде. Вспоминать о прошлом опыте запуска с помощью сырой пеньковой веревки и порванных связок не хотелось.

— Значит так, братья по разуму, — сказал я, указывая на притихший дизель. — Дергать канат мы больше не будем. Хватит с нас ожогов. Будем пускать по науке. Приводным ремнем.

— Это как же? — нахмурился Архип, машинально почесывая забинтованное запястье.

— А так. Мы припряжем «Ерофеича». Его паровая машина сработает как отличный пускач. Раскрутит наш маховик до нормальных оборотов мощно и без рывков. Стыковка двух эпох, так сказать.

Через час паровой вездеход, пыхтя уцелевшим котлом и разгребая гусеницами грязный снег, осторожно въехал прямо в ворота мастерской. Сенька заглушил машину, оставив пар травить через клапан.

Широкий ременный привод, сшитый из многослойной кожи и прорезиненный нашим составом, накинули на ведущий шкив «Ерофеича» и перебросили на громадный маховик дизеля. Натяжитель зафиксировали деревянным клином. Конструкция выглядела монструозно, но предельно надежно.

Я в последний раз обошел пусковую установку. Прошелся ключом по каждому болту крепления головки, убеждаясь, что прокладка зажата насмерть. Залил свежее масло в картер по уровню. Ухватившись за спицы маховика двумя руками, я медленно провернул вал по часовой стрелке. Сопротивление было идеальным. Внутри цилиндра чуть слышно, с мягким шелестом, зашептали новые поршневые кольца. Все сидело на своих местах, как влитое. Никаких перекосов.

Я выпрямился и вытер лицо тыльной стороной ладони, смазав копоть по щеке. Обвел взглядом присутствующих. Мирон переминался с ноги на ногу у верстака. Ефим докуривал трубку. Архип облокотился о наковальню, мрачно изучая ремень. Аня стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Глаза у всех были воспаленные, впалые от недосыпа, но горели лихорадочным предвкушением.

— Всё, мужики, — скомандовал я, понизив голос. — Инструмент на место. Вторая попытка назначена на завтрашнее утро. Идите спать. Отдыхайте, отмывайтесь, приводите руки и головы в норму.

Я еще раз посмотрел на угрюмый чугунный блок, затаивший внутри себя чудовищную компрессию.

— Завтра мы эту тварь заведем. Завтра мы приручим взрыв. И вариантов у него больше нет.